Дитя Прошлого

—И долго ты будешь ещё ковырять свою еду? Голос Уканры выдернул СШРФ из мыслей так резко, что он вздрогнул. Секунду смотрел на неё, не узнавая, а потом моргнул и перевёл взгляд на тарелку. Сосиска, ещё минуту назад вполне себе аппетитная, теперь была разделена на микропорции, смешавшись с жидким желтком в неаппетитную кашицу. Вилка в его руке застыла в очередном тычке, и он даже не помнил, когда начал это делать. —Я… наелся — сказал он, отодвигая тарелку. —Ты даже ничего не съел — заметил Китония спокойно. Он стоял за спиной Герши, заплетая ей небольшую косичку, движения были медленные, аккуратные, почти медитативные. — Это как-то связано с Советским Рейхом? СШРФ дёрнул плечом, отводя взгляд. —Нет, я… о другом думаю. —Ой, кому ты тут затираешь? — Финэст ввалился на кухню, вытирая полотенцем влажные волосы. — Ты ещё долго в кровати ворочался после нашего разговора. Я думал, ты спать собрался, а ты там звёзды потолку считал. —Да говорю же! Дело не в этом… — СШРФ сжал зубы, понимая, как фальшиво это звучит. Финэст поднял бровь, но спорить не стал. Уканра и Герша переглянулись. Китония, не прекращая заплетать, просто наблюдал. Все они знали. И молчали. Это было тяжелее всего, знать, что они видят его насквозь. СШРФ всегда был тем, кто тащил всех вперёд. Оптимистом, который даже в самой паршивой ситуации находил лазейку, выход, повод улыбнуться. Он сам верил в это солнце, которое, как говорили друзья, в нём жило. А теперь солнце тускнело. И вместе с ним тускнела атмосфера в доме — та самая, которую они так бережно строили. Герша, всегда чуткая к настроениям, заёрзала на стуле. —Может… сходим на какой-нибудь концерт? — предложила она, когда Китония завязал резинку на конце косы. — Вроде как, в одном из клубов проходит несколько… Ну, не важно каких. Просто музыка, танцы, люди. —Ого, в честь чего это? — Финэст плюхнулся за стол и принялся за свой завтрак с той скоростью, с которой обычно едят люди, боящиеся, что еда убежит. —Не знаю — пожала плечами Герша. — А важна ли причина? —Я по-прежнему не против любого движа, который может нас развеселить, — Уканра откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Лишь бы не сидеть и не киснуть. Они все посмотрели на СШРФ. Потом на Китонию. Тот стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел на друга с тем выражением, которое Саша научился распознавать: «Я подожду. Я никуда не тороплюсь. Но я здесь». СШРФ молчал, перебирая пальцами край скатерти. В голове шумело. Слишком много всего навалилось за последние дни, и он никак не мог разложить это по полочкам. —Саша — Китония подошёл ближе, коснулся его плеча. — Что думаешь? — А? Вы… про концерт? — СШРФ поднял голову, обвёл взглядом друзей. Кивнул. — Можно. И снова уткнулся в пустоту. Китония вздохнул, достал телефон. —Я пойду куплю нам билеты. —Еееей! — Уканра и Герша одновременно вскинули руки и дали друг другу пять, и этот звонкий хлопок на секунду разбил тяжёлую тишину, повисшую над кухней. Финэст дождался, пока Китония выйдет, и, не говоря ни слова, переставил тарелку СШРФ к себе. —Эй! — Саша дёрнулся. — Это моё! —Что «эй»? Ты сам сказал, что наелся, — Финэст невозмутимо отправил в рот остатки кашицы из перемолотой сосиски и яйца, даже не поморщившись. — А я не против бонусом перекусить. Он прожевал, запил водой из стакана, стоявшего на столе, и откинулся на спинку стула. —И вообще, как долго ты будешь размышлять по этому поводу? — спросил он прямо. — Не будем же мы мусолить одну и ту же тему каждый час. —Я… Ничего не говорил. — СШРФ почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. — И повторяю, это не из-за Советского Рейха! Он стукнул кулаком по столу, не сильно, но достаточно, чтобы вилки звякнули. Финэст даже не вздрогнул. Только бровь приподнял выше. —Я просто не выспался, понятно? —Да-да, конечно — Финэст протянул это так, что стало ясно: он не верит ни единому слову. Но спорить не стал. Встал, поставил свою и чужую тарелку в раковину и, бросив на выходе: — Если хочешь поговорить, мы здесь — вышел с кухни. Саша остался один. Ну, почти один. Где-то в гостиной Уканра и Герша обсуждали, что надеть на концерт, их голоса звучали приглушённо, сквозь стены. Китония, судя по звукам, собирался уходить. А СШРФ сидел, смотрел на пустое место перед собой и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой ком. Он бы соврал, если бы сказал, что это не из-за Советского Рейха. Но большая часть того, что душило его сейчас, была старше. Глубже. Советский Рейх просто стал тем самым камнем, который упал в стоячую воду и поднял со дна всю ту муть, которую Саша так старательно не замечал. Три факта, которые душили его по ночам Первый из которых - это родители. СШРФ мало мог вспомнить по-настоящему тёплых моментов с ними. Не потому, что Россия и США были жестокими или равнодушными. Просто их почти не было рядом. С самого детства его окружали няньки. НАТО в лице генерального секретаря или кого-то из его помощников, появлялся с завидной регулярностью, но это были не визиты заботливого родственника. Это были проверки. Инструкции. Напоминания о том, кто он, зачем существует и каким должен быть. Города сменяли друг друга. Вашингтон, Нью-Йорк, Бостон, Чикаго, они были вежливы, иногда даже дружелюбны, но всегда держали дистанцию. Он был для них «проектом». Не ребёнком. США он видел редко, раз в несколько месяцев, а то и реже. Россия появлялся ещё реже. Они договорились, что Саше будет лучше в Америке. Безопаснее. Спокойнее. В России было слишком много тех, кто считал его существование оскорблением. Слишком много пуль, которые уже летели в него однажды, когда он приезжал на неделю к отцу. Конечно, покушения были и здесь. Но защита здесь была выше. И отношение, тоже. Люди в Америке смотрели на него с любопытством, иногда с восхищением. В РоссиИ, с ненавистью. Или с болью. Он так и не научился различать. Саша никогда не жаловался. Он рано усвоил, что его родители взрослые страны с тысячами проблем, и им не до него. Но внутри, там, куда он никому не позволял заглядывать, было пусто. Место, которое должно было быть заполнено мамиными сказками на ночь и папиными уроками, оставалось зияющей дырой. И каждый раз, когда он видел, как Китония говорит по видео с Кореями, как Герша получает открытки от своих, как Уканра звонит матери каждый вечер, эта дыра ныла. Он научился не замечать эту боль. Заталкивать её глубоко и накрывать сверху улыбкой. Но Советский Рейх, воплощение того самого прошлого, которое Саша изучал по учебникам, протянул руку. Просто так. Не за чем-то. Не потому, что был должен. И эта рука, протянутая в зале ООН, случайно задела ту самую дыру. Не намеренно. Просто задела. И теперь она кровоточила. Второй. Люди. СШРФ много читал. Сначала книги, которые подсовывали кураторы. Потом те, что находил сам. А когда в его жизни появился интернет, началось то, от чего он не мог оторваться годами. Он читал историю. Не ту, вылизанную и причёсанную, которую показывают в учебниках, а настоящую, с грязью, кровью, предательством, с героями, которые оказывались чудовищами, и чудовищами, которых называли героями. Он читал о войнах, которые начинались из-за гордыни. О революциях, которые пожирали своих детей. О том, как люди убивали людей за цвет кожи, за форму носа, за слова, которые говорили их боги. И чем больше он читал, тем тяжелее становилось на душе. Он разочаровался. Давно. Глубоко. Безнадёжно. От людей зависит всё, его жизнь, жизнь его родителей, жизнь каждого, кто рождён страной или городом. Люди дают силу. Люди отнимают её. Люди верят и страны существуют. Люди перестают верить и страны умирают. (Хотя вопрос не до конца изучен) Но заслужили ли они эту власть? Саша смотрел на политиков, которые развязывали войны ради переизбрания. Смотрел на толпы, которые скандировали лозунги, не понимая их смысла. Смотрел на то, как люди с лёгкостью ненавидят то, чего не знают, и с такой же лёгкостью любят тех, кто врёт им в лицо. Они кричат о свободе, но строят тюрьмы. Кричат о мире, но производят оружие. Кричат о любви, но ненавидят тех, кто не похож на них. И при этом они имеют власть над странами. Саша много думал об этом. О том, почему страны рождаются за десятилетия до того, как их признают. Почему даже после капитуляции, после того как их вычёркивают из истории, они продолжают жить, пока не развалятся от собственных эмоций или пока какой-нибудь человек не проткнёт их душу специальной иглой. Почему они зависят от тех, кто живёт в разы меньше, ошибается в разы чаще и умирает, так и не поняв, что их ошибки переживают их на века. Страной быть страшно. Это он понял давно. Но ещё страшнее быть человеком. Иметь эту власть. И не знать, что с ней делать. Он видел, как США заставляют снова и снова причинять боль тем, кого он любит. Как Россию загибают в жёсткие рамки, заставляют молчать, связывают по рукам и ногам. И он ничего не мог с этим сделать. Потому что он ребёнок. Потому что его слово ничего не значит. Потому что он тоже зависит от людей. Это знание въелось в него, как яд, который нельзя вытравить. И в конечном итоге, Советский Рейх. Третий фактор, его неспокойных мыслей. Воплощение того самого прошлого, которое Саша изучал по учебникам, но которое всё ещё было живым. Которое дышало, смотрело, страдало. Которое было результатом союза двух врагов и в этом союзе было столько боли, что у Саши перехватывало дыхание, когда он думал об этом. Советский Рейх не выбирал своё рождение. Не выбирал свою судьбу. Его сделали. Сломали. Спрятали. А теперь, спустя десятилетия, вытащили на свет и сказали: «Живи. Но не мешай». И СШРФ не знал, как на это реагировать. Взрослые страны отреагировали предсказуемо: испуг, злость, отвращение, желание сделать вид, что ничего не происходит. Люди разделились на лагеря, кто-то поддерживал, кто-то отрицал, кто-то молча наблюдал. Каждый из его друзей выбрал свою позицию. Финэст, осторожное любопытство. Уканра, холодное наблюдение. Герша, тихую жалость. Китония, терпеливое ожидание. А Саша? Он хотел понять. Не просто принять или отвергнуть, а понять. Кто этот человек? Что он чувствует? Чего хочет? Есть ли у него право на жизнь, если даже его создатели считали его ошибкой? Он уже решил для себя. Решил ещё тогда, в зале ООН, когда протянул руку. Он готов стоять рядом. Слушать. Помогать. Интересоваться. Стать другом, если тот позволит. Но хочет ли этого сам Советский Рейх? Вот в чём вопрос. Вот что заставило его замереть, когда он собирался пойти к нему вчера. Вот что свернулось клубком в груди и не давало уснуть. Он может хотеть быть другом. Но если другой не хочет, его желание ничего не стоит. И навязываться, лезть в душу, требовать внимания, это не дружба. Это насилие. СШРФ запутался. В себе, в людях, в том, как правильно. Он привык быть тем, кто тащит вперёд, кто находит выход, кто светит. Но сейчас он чувствовал, что его свет гаснет. И он не знал, как снова его зажечь. —СШРФ, как считаешь? Голос Китонии выдернул его из пучины. Саша поднял голову. Китония стоял в дверях, телефон в руке, и смотрел на него с тем спокойствием, которое могло быть и терпением, и тревогой одновременно. —Лучше выбрать VIP-зону, комфорт-зону или обычную? — уточнил Китония. — Мы с девочками топим за комфортную. Финэст за VIP. А ты? Саша моргнул. Секунду собирал мысли в кучу. —Я… тоже за комфорт, — сказал он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — VIP слишком дорого, а на обычной мы уже были. —Хорошо. — Китония сделал пометку в телефоне. — Сегодня вечером, в 19:30. —Хорошо. — СШРФ встал из-за стола. — Я уйду, но вернусь вечером, как раз, когда надо будет идти. Он направился в комнату, но Китония пошёл за ним. —А куда это ты? — спросил он, когда Саша открыл шкаф. — Может, нам с тобой пойти? Ты к родителям? —Говорю же: по делам. — Саша вытащил первую попавшуюся футболку, джинсы. — Не волнуйся, я не с моста пошёл прыгать. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. —Не смешно — голос Китонии был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Он сложил руки на груди и прислонился к косяку. — Обязательно держи GPS включённым. И телефон на звучном. Отпишись, когда… закончишь свои дела. —Спасибо, "пап" — СШРФ закатил глаза, стягивая домашнюю кофту. — Всё сделаю, не бойся. Китония был младше Финэста, но чёрт подери, вёл он себя ровно наоборот. Словно это он был самым старшим, самым ответственным, самым… взрослым из всех них. Возможно, это потому, что его родители, Китай и Япония, уделяли ему много внимания. Или потому, что он просто был таким. Саша не знал. И в какой-то мере завидовал. Китония не переставал смотреть на него. Тихо, спокойно, но так, что Саша чувствовал этот взгляд спиной. —Саш — сказал он, когда СШРФ уже натянул джинсы. — Правда. Мы волнуемся. Саша замер. Взял с полки сумку, начал складывать в неё вещи, не глядя. —Всё хорошо — сказал он. — Правда. Он улыбнулся, той улыбкой, которую отрепетировал за годы. Солнечной. Уверенной. Которая всегда работала. Китония посмотрел на него. И ничего не сказал. Просто кивнул. Саша перебросил сумку через плечо и вышел из комнаты, проходя мимо Уканры и Герши, которые что-то оживлённо обсуждали в коридоре. —Я скоро — бросил он на ходу. —Уда-чи! — пропела Герша. —Не теряйся — добавила Уканра. Он кивнул, не оборачиваясь, и вышел за дверь. Солнце светило в глаза, и он на секунду зажмурился, привыкая. Город шумел, машины, люди, голоса, музыка из открытых окон. Жизнь. Обычная, шумная, человеческая жизнь. СШРФ стоял на пороге временного дома, который они делили впятером, и чувствовал, как внутри него сталкиваются сотни мыслей. О родителях, которых никогда не было рядом. О людях, которым доверили слишком много. О Советском Рейхе, который не просил его помощи, но, возможно, в ней нуждался. О том, что он сам не знал, куда идти. Он сделал шаг вперёд. Потом другой. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Китонии: «GPS включи, пожалуйста. И отвечай на сообщения. Не заставляй нас волноваться». Саша усмехнулся, включил геолокацию и набрал в ответ: «Есть, сэр». Телефон снова завибрировал: «Сэр, это мой отец. Я просто друг, который переживает». СШРФ посмотрел на экран. На секунду задержался взглядом на слове «друг». Потом убрал телефон в карман и пошёл вперёд. Он ещё не знал, куда идёт. Просто... Доверился собственным ногам и окружению вокруг. * * * Ноги привели его в парк. Саша даже не заметил, как это произошло, просто вышел за дверь, а дальше ноги сами знали дорогу. Скейт-площадка, трибуны, знакомая скамья. Их любимое место. Здесь они проводили всё свободное время, когда хотели быть вместе и когда каждый хотел побыть в тишине, но рядом с теми, кто понимает без слов. Здесь отмечали день рождения Китонии, когда тот не смог улететь к родителям. Проблемы, всё дела. Здесь Финэст впервые попробовал настоящий американский бургер и чуть не прослезился от счастья. Здесь Герша научилась кататься на скейте — после трёх часов падений и одного разбитого носа. Здесь Уканра впервые засмеялась так, что не могла остановиться, и все смотрели на неё и тоже смеялись, хотя уже забыли, с чего всё началось. Столько воспоминаний. Тёплых, своих. СШРФ вдохнул полной грудью, утренний воздух был свежим, с лёгкой горчинкой осени, хотя до осени было ещё далеко. Он прошёл по ступенькам, забрался на привычное место, положил сумку рядом. Площадка была пуста. Это было странно, в это время здесь обычно уже ошивались местные скейтеры, но сегодня, видимо, всем было не до того. Или им, как и ему, хотелось побыть одним. Саша потёр лицо руками. В голове снова закрутилась карусель мыслей, которые он пытался разложить по полочкам с самого утра. Телефон сам собой оказался в руке. Пальцы набрали в поисковой строке: «Советский Рейх». Новости сыпались шквальным потоком. За ночь их стало в десять раз больше. Заголовки кричали, перекрикивая друг друга: «Призрак прошлого восстал из мёртвых», «Советский Рейх, угроза или жертва?», «Эксперты спорят о легитимности появления новой страны», «Скандал в ООН: кто скрывал ошибку десятилетиями?». Он пролистал вниз. Комментарии были ещё хуже. Люди делились на лагеря, как всегда. Кто-то требовал уничтожить «ошибку». Кто-то, наоборот, видел в нём символ надежды. Кто-то просто наслаждался хаосом. Саша убрал телефон. Надо будет потом залезть в даркнет, на форчане наверняка есть инсайды, которых нет в официальных новостях. Китония разбирается в таких вещах лучше него, надо будет уговорить его помочь. Финэст явно не захочет в очередной раз слушать о Советском Рейхе, он слишком прагматичен для этого, считает, что не стоит тратить энергию на то, что не можешь изменить. Девочки и без того перегружены, Уканра пытается следить за новостями сразу из трёх источников, а Герша после вчерашнего почти не спала. Можно поискать и самому. Времени до вечера много. Саша откинулся на спину, укладываясь на скамье. Солнечные очки защищали глаза от яркого света, и небо казалось спокойным, чистым, бесконечным. —Когда я стану страной — прошептал он, глядя в эту синеву — сделаю всё, чтобы мои люди могли наслаждаться этим небом. Вечно. Слова прозвучали тихо, почти неслышно. Но от них стало чуть теплее на душе. Будто он дал обещание, и это обещание уже имело значение. Где-то внизу, под трибунами, раздалось чавканье. Потом шорох, звук падающего предмета. СШРФ вздрогнул, сердце на секунду ёкнуло. Потом он взял себя в руки. Бездомного тут быть не может, парк хорошо охраняется. Наверное, животное. Какая-нибудь белка или енот, которых здесь всегда было полно. Под трибунами всякое может валяться, человеку там делать нечего. Он повернул голову, всматриваясь в щель между ступенями и землёй. И увидел человека. Саша резко сел, сердце снова забилось быстрее. Этот человек мог услышать его! Мог понять, что он ребёнок стран. Это опасно! А потом расслабился, узнав его. Тот самый парень. Который был с Советским Рейхом. —Ты же тот парень, что был с Советским Рейхом! — вырвалось у него громче, чем он планировал. —Эй! — парень высунул голову из-под трибуны, и на его лице расцвела узнаваемая ухмылка. — Ты же тот пацан из переулка! Они смотрели друг на друга, один сверху, другой снизу. Саша не знал, стоит ли спускаться. Не знал, стоит ли вообще продолжать разговор. Но это было связано с Советским. Упустить такой шанс, глупость. Он схватил сумку, ловко спустился по ступенькам и забрался под трибуны. Здесь было прохладно и пахло сырой землёй. Парень сидел на старом матрасе, который кто-то когда-то сюда затащил, и жевал сэндвич. Рядом валялась сумка, потрёпанная, но дорогая, и пустая упаковка от сока. —Что… что вы тут делаете? — спросил Саша. Он старался говорить твёрдо, но голос всё равно дрогнул. На всякий случай он держался чуть поодаль. —Я? — парень прожевал, облизнул пальцы. — Сижу. Кушаю. И если говорить более развёрнуто, прячусь от своего папаши. Он пожал плечами и снова откусил от сэндвича. —А ты? —Я… я сам не знаю — Саша выдохнул, прислонился плечом к бетонной опоре. — Мне просто надо было пройтись. Проветрить голову. После всего, что случилось… Вчера только было, а ощущение, будто прошла неделя. Парень жевал и смотрел на него. Спокойно. Без любопытства, без осуждения. Просто смотрел. Как на случайного прохожего, который сел рядом и начал рассказывать о своих проблемах. Саша на мгновение замешкался. Может, он обознался? Может, это вообще другой человек? —На вас, ребятки, новость о Рейсе тоже свалилась как снег на голову? — парень облизнул пальцы, вытер их о джинсы. — Понимаю. Многих бы подобная фигня удивила. —Рейс? — Саша помнил. Тот парень вчера называл Советского Рейха именно так. Как друга. —Ну… да. —Короче, я Клаус. — Парень протянул руку. Рука была чуть липкой от сэндвича, но жест был твёрдым, уверенным. — Друг Рейса. Саша посмотрел на эту руку. Потом на лицо Клауса. Секунду колебался. Потом протянул свою. —Я СШРФ. Ну, или просто Саша. Ладонь Клауса была тёплой и слегка скользкой, но Саша не отдёрнул руку. Пожал. И только потом, когда контакт прервался, незаметно вытер ладонь о джинсы. —Погоди… — он вдруг осознал. — Ты прямо друг-друг Рейса? Или просто… «знакомый»? —Я считаю, что мы прям таки друзьяшки лучшие — Клаус пожал плечами. — А что на этот счёт думает он сам… я не знаю. Но хочу надеяться, что он тоже считает меня другом. Саша смотрел на этого парня. Выглядел тот так, будто ночевал на улице, помятый, сонный, волосы торчат в разные стороны. С собой только сумка, и та не новая. Но в глазах, что-то такое… живое. Несмотря на усталость, они смотрели ясно и прямо. А потом до Саши дошло. Клаус дружит с Советским Рейхом. Клаус знает его. Живого, настоящего, не из новостей и не из документов. Он шагнул ближе, не в силах сдержать волнение. —Погоди! А ты знаешь, где сейчас Рейс? Как он? После того, что было вчера, я очень сильно за него переживаю! Я хочу помочь! И я не знаю, как с ним связаться! И-! — Желудок предательски заурчал. Громко. Так, что Клаус услышал и усмехнулся. Саша почувствовал, как кровь приливает к щекам. —Вас голодом морят, что ли? — Клаус полез в сумку, достал что-то сплющенное в пакете. — Сорян, она выглядит так, словно лежала там долгое время, но на деле я просто неудачно сел на свою сумку. От чего и сплющилась. Но булка по-прежнему вкусная! Он протянул еду Саше. Булка и правда выглядела неаппетитно, плоская, с мятыми боками. Саша замешкался. Его учили: люди могут быть злыми. Могут втереться в доверие, чтобы потом ударить. Покушения случались. Даже здесь, в «безопасной» Америке. Но этот парень… от него не исходило опасности. Было в нём что-то такое… простое. Настоящее. Саша осторожно взял булку. Развернул пакет. Откусил. Сладкая. Тёплая. Вкусная. —Спасибо — сказал он, прожевав. — Я просто не завтракал. —Да пожалуйста, мне не жалко. Клаус откинулся на спину, сложил руки за головой, широко зевнул. Саша жевал и лихорадочно соображал, как продолжить разговор. Вытягивать из Клауса информацию напрямую? Спрашивать в лоб? Или сначала расположить к себе? Но Клаус заговорил сам. —Скорее всего Рейса сейчас завалили делами по самое горло, — сказал он, глядя в бетонный потолок под трибуной. — Будет ездить туда-сюда, бумаги подписывать, ещё что-то делать. И так он будет занят весь день. И каждый божий день. — Он потёр глаза, зевнул снова. — А ещё высоки шансы, что тот сраный старик снова забрал у него душу. Саша чуть не подавился булкой. —В смысле "забрал душу"? — переспросил он, кашлянув. Клаус приподнялся на локтях, посмотрел на него. —Ну, в жизни Рейса это частая практика. Душа хрупкая, и всё такое. Я эту часть истории и биологии не читал, так что подробностей не знаю. Но то, что знаю точно: Йориков причиняет боль Рейсу. Вредит его душе. А когда забирает душу совсем, лишает воли. И желаний. И вообще всего, что делает его человеком. Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с темы на тему, как человек, который привык думать вслух. Саша уловил только часть. Но даже этой части хватило, чтобы внутри всё похолодело. Отнятие души - это не убийство. Убить страну можно, уничтожив её народ, стерев культуру, сжечь всё дотла. Отнятие души - это нечто иное. Это ампутация сущности. Это когда страну лишают её «ядра», её исторической памяти, её воли к существованию, но оставляют физическую оболочку и территорию. Страна после этого превращается в фантома, она дышит, двигается, даже может говорить, но внутри неё пустота. Она становится марионеткой, куклой, у которой вынули внутренний механизм. В международном праве (негласном, конечно) отнятие души считается худшим из военных преступлений, даже более страшным, чем геноцид. Потому что геноцид убивает народ. А отнятие души убивает идею народа, оставляя лишь пустую оболочку. Это метафизическое насилие, которое не заживает никогда. Но это, если говорить про официальных стран. Но какое дело это имеет у неофициальных союзов? По факту, дети это объединение территорий, истории и культуры своих родителей, но если они не признаны официально, то и их существование очень странное. Никто по сей день не знает точно, как работает душа таких детей. Как они вообще могут иметь душу? Физическую оболочку? Если по факту, у них ничего нет... Советский Рейх стал официально страной, но у него нет людей, культуры, истории. Его душа просто родилась. Так значит ли это, что даже души официальных стран, не совсем то, что привыкли считать люди? Может у людей тоже есть душа? Существую же теории о каком-то внутреннем "я" и тому подобное. Ладно, об этом можно размышлять бесконечно долго. СШРФ очнулся от мыслей и уставился на Клауса. Тот, судя по всему, не прекращал говорить всё это время, теперь он распалялся, жестикулируя руками, и голос его звучал всё громче: —…и этот старый хрен Йориков вообще считает, что может делать с ним что хочет! А мой отец? Тоже хорош! «Клаус, не лезь, Клаус, это не твоё дело, Клаус, ты ничего не понимаешь»! А я понимаю! Я понимаю, что Рейса ломают уже столько лет, что он сам, возможно, уже не помнит, каково это, просто… быть! Не выполнять приказы, не соответствовать, не быть идеальным проектом, а просто жить! Но нет, все делают вид, что так и надо, что это нормально, что… —Стой — СШРФ выставил руку вперёд, перебивая поток слов. — Скажи прямо. Мы можем как-то вытащить Рейса из этой передряги? Клаус замолчал. Он присел на корточки, упёр локти в колени, постучал пальцем по коленной чашечке. Лицо его, ещё минуту назад оживлённое, вдруг стало серьёзным. Он смотрел куда-то в сторону, на площадку, где под утренним солнцем застыли пустые рампы и перила. Ветер шевелил его взлохмаченные волосы, и в этом молчании было что-то тяжёлое, взрослое. —Нет — сказал он наконец. Твёрдо. Без тени сомнения. СШРФ открыл рот, чтобы возразить, но Клаус поднял руку, останавливая его. — Возможно, можно, а может, и нет. Я не знаю наверняка. — Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, жест усталого человека, который слишком много раз прокручивал в голове один и тот же вопрос. — Эта система строилась годами. С 46, если быть точным. —Но… — начал СШРФ. —Дай закончить — Клаус посмотрел на него. Не зло. Устало. Так смотрят на человека, который ещё не понял того, что уже очевидно. — Советского всегда загоняли в рамки. Он жил буквально тем, что ему говорили люди. Был шестерёнкой в главном механизме. Лишь после того, как я появился в его жизни, он чутка расслабился. А до этого… Непонятно. Может быть в его жизни уже были подобные мне люди? Может быть он так же видел в них надежду? А потом от этих людей избавляются, как от меня сейчас. Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего СШРФ поёжился. —До этого он был пустым. Полностью. Как кукла. Ему говорили «сядь», он садился. «Встань», вставал. «Улыбнись» и улыбался. И в этой улыбке не было ничего, кроме пустоты. Потому что души не было. А без души страна, это просто… оболочка. Красивая, сильная, но пустая. СШРФ сглотнул. Он слышал об этом. Читал. Но читать и слышать от того, кто видел это своими глазами, разные вещи. —Но ты сказал, что после твоего появления он расслабился — осторожно напомнил Саша. — Значит, можно… вернуть? Раскрыть? Помочь? —Можно — кивнул Клаус. — Но это не значит, что легко. Он потянулся, хрустнув шеей, и сел поудобнее, прислонившись спиной к деревянной опоре трибуны. СШРФ чувствовал себя глуповато, но пытался тоже что-то придумать, понять и составить план в своей жалкой голове. —По сути, мы ничего не можем сделать. Лишь подтолкнуть, но всё остальное зависит от Рейса. Мы не сможем тянуть его полностью, поскольку повторю: система строилась десятилетиями. И один человеческий взрослый, и несколько маленьких не официальных детей стран, тут вряд ли смогут порушить целую систему. Можем делать всё потихоньку, осторожно. А Рейс должен будет набраться смелости и уже просто оттолкнуть взрослых дядек от себя. Думаю логику ты понял. —Ну да, я понял... — СШРФ задумался, перебирая между собой свои пальцы. Честно, ему очень грустно было осознавать, куда это всё идёт. Как же по итогу им сделать так, чтобы Советский Рейх прекратил быть марионеткой в руках людей. — Забирать душу у страны, это преступление! Может, если я сообщу об этом ООН и другим странам, те смогут нам помочь?? —Возможно. — Клаус пожал плечами, он не знает, что стоит ожидать от стран, от слова совсем. — А может быть они ничего не смогут сделать. Тут только проверить. Но я держусь самого первого плана. Постепенно помогать и подталкивать Рейса к бунту. Возможно, он успеет вырваться из оков, прежде чем его навсегда увезут на новый материк. —Навсегда?? Почему ты так думаешь? Даже самые закрытые страны приезжают на собрания, это официальная работа. —Но в правилах этого нет. — подметил Клаус. И СШРФ цыкнул. — Короче. Давай так. Мы будем держаться на связи и улучшать план, поговори там со своими приятелями, побеседуй со взрослыми и сообщи мне итог. Тогда и продолжим думать над планом. Клаус достал свой телефон и цыкнув, не стал его включать, поэтому просто продиктовал СШРФ свой ник в Телеграмме. А затем встал на ноги, отряхнулся и взял свои вещи. —А ты куда?? — Саша неловко моргнул, смотря на аватарку Клауса, где был изображён его лоб, с игрушечными глазами и нарисованными маркером усами. —Пройдусь по городу, подумаю, где смогу перекантоваться ещё пару ночей. Постараюсь встретиться к Рейсом. Короче, куда ноги приведут. —Понятно... Удачи тогда? —Ага! Клаус махнул рукой и ушёл, а СШРФ нахмурился и снова посмотрел на телефон. Стоит ли доверять этому человеку? Не опасен ли он? Да и правда ли то, что он искренне хочет помочь Советского Рейху, а не просто держать его в узде, по приказу взрослых дядек. Ладно, пока не стоит об этом так думать. Саша встал на ноги и быстрым шагом отправился назад домой. Нужно же ребятам всё рассказать. * * * — Советский Рейх! Проснитесь, машина вас ждёт! Голос раздался почти над самым ухом, резкий и громкий, как удар по стеклу. СР распахнул глаза, но не вздрогнул. Только моргнул пару раз, привыкая к свету, который бил из окон штаб-квартиры. Он не видел сна. Не думал ни о чём конкретном. Честно говоря, он вообще не понимал, что значит «думать» без души. Чувства, желания, вопросы, всё это осталось. Но осталось ли оно по-настоящему его? Или это отголоски того, чем он когда-то был, привычка, от которой тело не может избавиться, даже когда хозяина внутри уже нет? Сложно сказать, что принадлежит ему, а что его душе. Но он помнил. Помнил, как с душой внутри становилось теплее. Как мир обретал цвета, глубину, смысл. А без неё всё казалось плоским, серым, ненужным. Даже после разговора с Нью-Йорком, который задел что-то внутри, поднял со дна то, что он считал давно утерянным, Советский Рейх не мог избавиться от ощущения фальши. Вроде бы внутри что-то и шевелилось, но по логике там не должно было быть ничего, кроме пустоты и холода. Может быть, это просто привычка? Или память тела? Или то, что называют «отголосками», живёт дольше, чем он думал? Мыслить об этом можно было бы долго. Слишком долго. Но сейчас не до этого. Перед ним стоял мужчина в строгом костюме. Обычный водитель, не больше. Таких он видел сотни за свою жизнь, одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковое выражение «я здесь, чтобы работать, а не дружить». Как Йориков и сказал, за ним приехали. Никого другого. Только машина и этот человек. — Вы… поедете в таком виде? — мужчина покосился на его футболку с дурацкой надписью, и в этом взгляде не было осуждения. Только деловой вопрос. СР мысленно отметил, что водитель, кажется, умеет скрывать эмоции. Или ему действительно всё равно. — У меня нет другой одежды, — ответил Советский. — Ту я оставил в машине ФБР. — Ладно. Заедем в ваш номер, переоденетесь. Пошлите. СР поднялся на ноги. Тело слушалось безотказно, как всегда. Он последовал за мужчиной, чувствуя на себе взгляды местных работников штаб-квартиры. Они провожали его глазами. Кто с любопытством, кто с недоумением, кто с тем особенным выражением, которое он научился распознавать как «я знаю, кто ты, но мне плевать, лишь бы не мешал». Интересно, о чём они будут шептаться за его спиной? Люди так любят шептаться. Строят теории, обсуждают чужие жизни, выносят суждения, не имея ни малейшего представления о том, что происходит на самом деле. Человеческий мир так далёк. И так близок одновременно. Они излучают тепло и страх. Они создают его и разрушают себя. Они верят в страны, но боятся их. СР не понимал людей. Может быть, никогда не поймёт. Машина ждала у выхода. Чёрный седан, такой же, как тысячи других на улицах Нью-Йорка. СР забрался на заднее сиденье, и привычный гул двигателя заполнил салон. Было как-то непривычно сидеть здесь и не видеть Остина. Советский знал, что мужчина не пострадал серьёзно и, возможно, уже к вечеру вернётся к работе. Но дело даже не в этом. Остин стал частью его рутины. Частью того самого расписания, которое расписывал Йориков. Частью клетки, в которую он был заключён так давно, что уже не помнил, как оказался внутри. До Остина с ним сидели несколько человек. Потом сам Йориков часто, почти каждый день, он любил лично контролировать процесс. Потом пошли помощники, секретарши, люди, чьи лица сливались в одно пятно. А затем явился Остин. Молодой, загорелый, с горящими глазами и желанием делать этот мир лучше. Советский Рейх тогда подумал: возможно, с этим парнем удастся завести нормальные отношения. Не дружбу, нет, он уже не надеялся на дружбу. Но хотя бы человеческий разговор. Тепло. Понимание. Его быстро пресекли. Напомнили, кто он и зачем существует. Остин оказался строг и прямолинеен. Он знал, чего от него ждут, и выполнял всё беспрекословно. Вечно сидел в своём ноутбуке или планшете, окружённый бумагами и делами. Сначала СР думал, что это маска. Что со временем Остин раскроется, станет мягче, проявит себя настоящего. Прошли годы. Остин не изменился. Или изменился, но не так, как хотелось СР. Он просто стал старше. Из молодого парня, который только начинал свою карьеру, превратился в состоятельного мужчину с женой и ребёнком. И всё так же сидел в своём ноутбуке, окружённый бумагами. СР сам не заметил, как время пробежало мимо. Это всегда так, когда живёшь в режиме «работа, работа, работа», дни превращаются в недели, недели в годы, и ты даже не успеваешь моргнуть. Слова Нью-Йорка снова впились в голову. Про время. Про то, что оно любит подкрадываться, когда ты меньше всего готов. Да, время скоротечно. Но только для людей. Для таких, как Йориков, который уже стар. Он действительно может умереть в любой день. Инфаркт, тромб, неудачное падение, случайность, которой никто не ждёт. Проект, конечно, не закроют, слишком много сил и ресурсов вложено, просто поставят другого руководителя. Но сути это не меняет. Кто придёт на смену? Такой же, как Йориков? Или кто-то мягче? Или, наоборот, жёстче? СР не знал. Не мог знать. И от этого становилось только тоскливее. Закончится ли это когда-нибудь? Когда ему смогут дать дышать полной грудью? Нет. Стой. Он сделал глубокий вдох. Медленный выдох. И снова подумал. Над словами города. Над проектом. Над Йориковым. Над собственной личностью. Нью-Йорк сказал: «Ты поймёшь, когда время придёт». А когда будет это время? Когда Йориков как раз таки умрёт? Или раньше? Или позже? Советский Рейх смотрел в окно. За стеклом проплывал настоящий город: яркий, шумный, чужой. Город, который знал его лучше, чем он сам себя знал. Город, который сегодня остановил ради него время. Город, который сказал: «Вы будущее». Он проект, созданный с одной целью: сделать Соединённые Штаты величайшей страной номер один. И он мог только предполагать, как именно это провернут. Теорий было несколько, и ни одна не вселяла оптимизма. Например, получив свою охапку территорий на новом искусственном материке, его заставят вступить в эту коалицию Штатов. Он буквально станет пятьдесят первым штатом. Будет как Аляска, далёкая, отдельная территория, но все ресурсы и всё, что на ней вырастут, будет уходить в США. Если подумать, эта теория имела смысл. США действительно выйдет на первое место по многим показателям. Всё будет зависеть только от того, как распорядятся ресурсами на его территории. Хочет ли Советский Рейх стать пятьдесят первым штатом? Его никто не спрашивает. Если скажут, что так будет, значит, будет. Но сам Рейс, где-то в глубине своей тёмной и холодной дыры, чувствовал. Он не хотел этого. Он желал быть отдельной страной. Со своей политикой. Со своей экономикой. Со своим флагом. Со своим народом, которого у него пока не было. Но стоит помнить: это лишь теория. Мысли самого Советского Рейха. Не факт, что всё будет именно так. Не факт, что всё будет иначе. Не факт, что он вообще доживёт до момента, когда сможет проверить. — Мы приехали. Машина остановилась на парковке. Водитель повернулся к СР, и его лицо было всё таким же бесстрастным. — Идите переоденьтесь и возвращайтесь. Мы уже задерживаемся. — Хорошо. Я понял. — Советский открыл дверь. — Всё займёт пять минут. Шесть, если лифт будет долго ехать. Он вышел из машины, неловко отряхнул свою дурацкую футболку и задумался: что с ней сделать потом? Выкинуть? Оставить на память? На всякий случай, пускай будет. Мало ли, пригодится. Здание встретило его прохладным воздухом кондиционеров и привычным гулом голосов. Он показал карточку на ресепшене, женщина за стойкой даже не подняла головы, только махнула рукой и подошёл к лифту. Рядом встало ещё несколько человек. СР заметил, как они косились на него. На его футболку. На его кепку. На его вид, который совсем не сочетался с богатым окружением. Он чувствовал их взгляды отвращение, недоумение, брезгливость. И это было логично. Люди всегда так реагируют на то, что не вписывается в их картину мира. Лифт открылся. Оттуда вышло несколько человек, кажется, они торопились, лица напряжённые, взгляды сосредоточенные. У каждого своя жизнь, свои дела, свои планы. Размышлять об этом себе дороже. В кабине играла типичная американская мелодия, ничего особенного, фон, который не цепляет внимание. СР и не вслушивался. Он просто стоял, смотрел на цифры, которые медленно менялись, и ждал, когда лифт остановится. Его этаж. Коридор. Дверь. Ключ. Он вошёл внутрь. Ничего не изменилось. Всё осталось так, как было, когда он уходил. Значит, здесь точно никого не было. Футболка и штаны полетели на край кровати. Из шкафа он достал запасную одежду, строгий костюм, белую рубашку, галстук. Йориков, конечно, хотел, чтобы запасного комплекта вообще не было. Ведь у идеального проекта не должно быть ошибок или отступлений. Не должно быть потребности в запасной одежде. Но Остин настоял. Сказал, что обстоятельства могут не зависеть от проекта. Сказал, что даже самая идеальная машина иногда ломается, и это не вина машины. Собственно, он был прав. Разве Советский Рейх виноват в том, что его попыталась затоптать толпа? Разве он виноват, что пришлось срочно менять облик, чтобы скрыться от людей? Конечно, можно было бы забрать тот комплект одежды, но как-то СР об этом не подумал. Значит, всё-таки он виноват? Хотя для таких богатых дядек, как Йориков, лишний потерянный костюм стоит копейки. Копейки в их мире, где даже одно решение может изменить судьбы миллионов. Одевшись, Советский Рейх хотел уходить. Но замер. Взгляд упал на ноутбук. Он стоял на столе, закрытый, с тонким слоем пыли на крышке. СР смотрел на него несколько секунд, потом перевёл взгляд на часы. У него было время. Немного, но было. Он подошёл к ноутбуку, открыл его и просмотрел несколько сообщений, которые пришли на новую почту буквально за пару часов. Спам. Снова спам. Рекламные рассылки, предложения от сомнительных контор, уведомления от сервисов, на которые он никогда не подписывался. СР не мог понять, когда эти боты и чертовы конторы успели пронюхать об этой почте. Он создал её всего несколько дней назад. Но они уже здесь, уже засыпают его мусором, уже лезут в его личное пространство, которого у него, по сути, никогда не было. Он не обращал внимания на спам. Он искал знакомый ник. Тот самый, который ждал. Но увы. Со вчерашнего дня новых писем так и не пришло. Тогда он полез в папку «Спам», ничего. Полез в «Удалённые», пропуская мысль, что кто-то мог получить доступ к его почте, но понимая, что это почти невозможно. То самое вчерашнее письмо всё ещё лежало в папке «Входящие». А новых не было. Что же. Получив ответ, СР закрыл ноутбук и вышел. Коридор. Лифт. На этот раз без косых взглядов, в строгом костюме он вписывался в окружение лучше. Улица встретила его шумом и солнцем. Водитель стоял возле машины, курил, но, увидев Советского, быстро выбросил сигарету и сел за руль. СР забрался на заднее сиденье. Без лишних слов они тронулись, выехали на трассу и отправились в «Серый дом». Эмпайр-стейт-билдинг встретил их своим огромным, величественным силуэтом. Честно сказать, Советский Рейх не помнил, почему все называют его Серым домом. Возможно, потому что он серый. Или потому что так сложилось исторически. Какая разница? СР упустил эту историю из воспоминаний много лет назад, а сейчас уже не важно. Важно только то, что его здесь ждали. Машина остановилась на парковке, где уже стояли несколько человек в чёрных костюмах. Телохранители. Или сопровождающие. Или те и другие одновременно. СР вышел, позволил себя осмотреть, быстрый взгляд, кивок, всё чисто и пошёл за ними. Почему-то он думал, что по его душу явится сам Йориков. Но старика нигде не было. Видимо, занят сильнее, чем СР предполагал. Заход. Куча людей вокруг. Снова вспышки камер, журналисты? Или служба безопасности? Протиснулись к лифту, и дальше стало легче. Нужный офис. Из-за закрытой двери уже слышался знакомый голос, раздражённый, требовательный, не терпящий возражений. — Объясните же мне! Какого черта вы задерживаете бумаги?! — Поймите, господин Йориков, — ответил кто-то робко, почти умоляюще, — президент подписал указ. Мы не можем его ослушаться. — Это Нью-Йорк! Тут другие правила! Дверь открылась. Советский Рейх шагнул внутрь и замер на пороге. Несколько человек сидели за компьютерами, и все они выглядели так, будто только что пережили землетрясение. Бледные, напряжённые, с дрожащими руками. Йориков стоял посреди комнаты, опираясь на трость, и смотрел на них с таким выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Старик повернул голову, увидел СР, выдохнул, не облегчённо, скорее раздражённо и выпрямился, поправляя пиджак. — Советский Рейх. Наконец тебя доставили. — В голосе не было радости. Только информация. — Мы сильно выбились из графика. Садись за стол и начинай подписывать бумаги. Он взял один из документов, лежавших на столе, и ткнул пальцем в нижний угол. — Там, где стоит вот такой штамп. — Йориков указал на чёрную печать: символика ООН, только соединённая с Евросоюзом. Планета и звёзды вокруг неё. — Потом перемалываешь в шредере. Всё понял? — Да. СР взял стопку бумаг, присел на свободный стул и забрал ручку. Работы было много. Но только если вчитываться в каждое слово. А ему нужно было лишь смотреть на печати и ставить подпись. Механическая работа. Бездумная. Простая. Но он всё равно читал. Краем глаза, мельком, обрывками. Любопытство, оно не умирает даже тогда, когда души нет. Или это не любопытство? Или просто привычка, выработанная годами? Он видел слова: «экономика», «строительные связи», «политика», «кодексы», «законы». Всё то, что делает страну страной. И чем больше подписей он ставил, тем сильнее и крепче ощущал себя. Не в эмоциональном плане нет, но физически. Как будто каждая подпись добавляла ему веса, плотности, реальности. Когда душа вернётся к нему, если вернётся, он ощутит весь спектр того, что значит быть страной. А пока он просто ставил подписи и чувствовал, как наполняется силой. Документ со звёздной печатью появился уже через несколько бумаг. СР снова поддался любопытству. «Договор о содружестве и предоставлении ресурсов странам ООН и Евросоюза». Это было странно. Почему? Содружество, ещё в порядке вещей. Но отдавать ресурсы? От только что зародившегося искусственного материка? Видимо, хотят свой кусок пирога. Не получилось устроить войны на новую территорию, попробуют нагло воровать. Взгляд СР упал на Йорикова. Старик тем временем продолжал что-то втолковывать работникам, и на мгновение показалось, что он говорит умные вещи. Понимает многое. А потом в голове снова всплыла та самая теория, что его сделают пятьдесят первым штатом. Конечно, не хочется делиться ресурсами, которые пойдут на благо США. Но это его ресурсы. Ему решать, что с ними делать! У Советского Рейха не было президента. Не было города. Не было Конституции. Даже простых жителей не было. Только кучка бумаг и кураторы. Но почему-то, смотря на Йорикова, он отчётливо понимал, кто будет президентом его страны, если она вообще когда-нибудь станет страной. Хотя, вспоминая слова Нью-Йорка о том, что Йориков может откинуть ноги в любой момент, СР понимал: вряд ли другие руководители проекта поставят его на место президента. Кто знает, что они решат. Он ведь даже на своей территории не был ещё. Не видел её. Не чувствовал под ногами своей земли. Бумага полетела в шредер, как и было приказано. СР и сам был против раздачи халявного пирога. Нет, если удастся с кем-то подружиться официально, он будет не против помогать этой стране. Но если правительство будет таким наглым, как сейчас, идут они к чёрту. Время шло. СР сидел на стуле, ставил подписи и старался лишний раз не ломать голову над глупыми вопросами. А пока он занимался делом, слушал одним ухом разговор Йорикова с работягами. — Почему президент решил так нас задержать?! — голос старика был спокойным, но это спокойствие было как лёд на поверхности кипящей воды. — Что у него в планах? Мы не должны отходить от сути проекта! — Сэр, мы правда не знаем — ответил один из работников, самый смелый или самый отчаявшийся. — Нам дали приказ. Мы его выполняем. Бумаг нет. Печатать нечего. Подписей тоже нет. — Твою мать. Это вообще бред какой-то! Йориков схватил телефон и с кем-то связался. СР не вслушивался в слова — только в тон. Сначала раздражённый, потом требовательный, потом… странно спокойный. Как будто старик услышал что-то, что не понравилось ему, но спорить он не мог. — Что же там такое случилось в Вашингтоне? — пробормотал Йориков себе под нос, убирая телефон. СР на мгновение завис перед бумагами. В Вашингтоне? Это как-то связано с тем разговором между Нью-Йорком и США? Кто-то важный пропал? Или что-то случилось? Он встряхнул головой, прогоняя лишние мысли. Нельзя отвлекаться. Старик и так зол. А если СР будет возиться дольше, разозлит его ещё сильнее. А потом только думай, что будет. Скрип стула заставил его снова отвлечься. Он поднял голову. Йориков сидел напротив, смотрел на бумаги внимательно, изучающе. СР замер. — Что-то случилось? — спросил он осторожно. — Ничего. — Йориков откинулся на спинку стула. — Мы ещё задержимся в Нью-Йорке на какое-то время. Но не думай, что можешь расслабиться. Будешь заниматься своим улучшением и доведением до идеала. Пока люди из Вашингтона не отправят остатки документов. Он постучал пальцем по столу. — Продолжай. Быстрее. — Хорошо. СР снова склонился к бумагам и ускорился. Ручка оставляла на листах широкую, но довольно скромную подпись. Он убирал подписанный документ, брал новый. И так снова и снова. Рука уже устала, но нужно продолжать. Наполнять силой. Наконец последняя роспись была поставлена. Советский сдержал себя от тяжёлого вздоха. Он лишь положил ручку на стол, сел прямо и посмотрел на Йорикова. Старик сидел с закрытыми глазами и молчал. Кажется, он ушёл в свои мысли. — Сэр, я закончил, — сказал СР тихо. — Что дальше? Йориков не ответил. На мгновение в голове мелькнула та самая жалкая, но такая желанная мысль: «Он умер. Перестал дышать. Сердце остановилось». На лице СР медленно начала появляться улыбка, маленькая, злая, тайная. Но старик дёрнулся и всхрапнул так громко, что СР вздрогнул. Не умер. Просто уснул. Прямо за столом. В окружении бумаг и подчинённых. Улыбка тут же исчезла. Советский Рейх позволил себе откинуться на спинку стула, тяжело выдохнул и начал разминать запястье. Пальцы затекли от долгой работы. Его напугало собственное поведение. Как он может о таком думать? Человеческая жизнь бесценна. Люди должны жить долго. А он здесь радуется тому, что Йориков мог умереть. Но потом он задумался. А будет ли он грустить, если этот старик умрёт? Советский помнил его ещё с детства. Этот человек всегда был рядом. Всегда следил. Всегда давил. Всегда говорил, что правильно, а что нет. Всегда решал за него. И вот он умирает. Непонятно, что будет дальше. Неизвестность пугает. Но даже так, Рейс не будет грустить. Не сможет. Слишком много боли оставил этот старик за плечами. Он протянул руку и осторожно встряхнул Йорикова за плечо. — Сэр… Проснитесь. — Я не спал — выдавил старик сонно, открывая глаза. Потёр их, поморгал. — Ты закончил? — Да. — Отлично. Тогда уезжаем отсюда. Йориков поднялся, размял спину и направился к выходу. СР пошёл за ним. Куда ему ещё идти? В лифте они молчали. В машине тоже. СР понимал: старику сейчас не до разговоров. Он явно в бешенстве. Но не может позволить себе вылить всю злость на СР. Это было бы неэтично. Неправильно. Удивительно, правда? Этот старик, который десятилетиями ломал его душу, который превратил его в инструмент, который запер его в клетке без права на свободу, этот старик вдруг задумался об этике. СР не знал, смеяться ему или плакать. Он не делал ни того, ни другого. Просто смотрел в окно, пока машина везла их в никуда. Неважно, куда они едут. Всё равно там его будут ждать дела. Бесконечные дела. Бесконечные бумаги. Бесконечный контроль. Он прикрыл глаза. В салоне было тихо, только шум колёс и редкие гудки машин снаружи. Советский Рейх не спал. Но и не бодрствовал. Он просто был. Никем. Ничем. Проектом, который едет из точки А в точку Б, чтобы сделать то, что от него требуется. И внутри, глубоко в той самой тёмной и холодной дыре, что-то ждало. Что-то, что он не мог назвать. Надежду? Нет. Слишком громкое слово. Скорее, тихое, почти неслышное обещание. Себе. Или кому-то, кто когда-то назвал его Рейсом. «Ты поймёшь, когда время придёт», — сказал Нью-Йорк. Советский Рейх открыл глаза и посмотрел в окно. За стеклом проплывал Нью-Йорк всё такой же яркий, шумный, чужой. Красивый. Холодный. Живой. И где-то там, среди огней и бетона, ходил Клаус. Пытался что-то сделать. Пытался его спасти. СР не верил, что это получится. Но надеялся. Против логики. Против правил. Против всего, чему его учили. Просто надеялся. Машина свернула на знакомую улицу, и впереди показалось очередное здание, где его ждали новые бумаги, новые подписи, новые часы, вычеркнутые из жизни. Советский Рейх выпрямился, поправил галстук и приготовился снова быть идеальным проектом. Но внутри, в той самой дыре, теплился маленький огонёк. Ещё не осознанный. Ещё не понятый. Но горящий. И это было всё, что у него осталось.