Пересечение/освобождение

У Лэйн теперь есть мечта. Высотное здание отеля она заприметила не так давно, поскольку в ту сторону, где река в опасной близости, она раньше не рисковала ходить. Грег недавно признался ей, что раньше думал, будто красной водой по ночам разливается именно Темза, но однажды вечером слишком задержался вне помещения и своими собственными глазами увидел, что река абсолютно ни при чем. Красная жидкость начинает сочиться прямо из земли, поднимается медленно или быстро, заранее не угадаешь, и сжирает все живое на своем пути. А под утро точно так же уходит в почву, моментально испаряясь со всех поверхностей. Поэтому Лэйн старается выходить на поиски днем, чтобы гарантированно возвращаться в свое убежище до заката. Хочется верить, что убежище лишь временное, поскольку, если ее мечта исполнится, то она обязательно переберется в тот пятнадцатиэтажный отель у парка, где никакой подъем воды ей не будет страшен. Остается понять, как же в него попасть. Мельком изучив снаружи состояние здания, Лэйн пока не знает, что придумать. Нижние этажи разрушены то ли взрывом, то ли каким-то природным катаклизмом. Остались только капитальные колонны в основании здания. Весь первый этаж завален бетонными плитами и какими-то обломками арматуры. Второй этаж слишком высоко, и как туда забраться, у нее все еще нет ни малейшего представления. Соседние здания стоят не настолько близко, чтобы можно было перебраться с них на более высокие этажи, но рядом есть пристройка то ли паба, то ли кофейни, примыкающая прямо к зданию. Перед этой крошечной двухэтажной пристройкой на высоком постаменте стоит статуя быка. Лэйн постоянно размышляет о том, как все это можно использовать. Пока толковых идей нет. Сегодня она неторопливым прогулочным шагом идет к объекту своего интереса другим путем, осматривая окрестности и приглядываясь к уцелевшим витринам. Ее внимание привлекает небольшой магазинчик, где на витрине красуется манекен в роскошном алом платье в стиле фламенко и внезапно синей широкополой шляпе. Стекло на удивление не разбито. На крепкой деревянной двери века как минимум девятнадцатого висит огромный амбарный замок. И никто за это время даже не подумал его попытаться вскрыть или попросту спилить. С другой стороны, зачем типичному мародеру нужна женская одежда? А вот магазинчик электротоваров по соседству практически уничтожен, покосившаяся дверь неприятно скрипит на ветру. Раньше люди еще надеялись, что электричество у них откуда-нибудь да будет. Как наивно. Лэйн задерживает дыхание и, мысленно извиняясь перед этим пропащим миром за свое кошмарное поведение, разбивает стекло витрины камнем. Еще несколько уверенных ударов – и образовавшееся отверстие уже вполне позволяет ей влезть внутрь, но края слишком острые. Спрятав руку в рукав куртки поглубже, она продолжает избавляться от стекла. Наконец все готово, чуть пригибаясь, она пролезает внутрь и толкает манекен вперед. Он глухо падает на пол, синяя шляпа отлетает куда-то далеко в сторону. Лэйн спрыгивает на пол и осматривается. Ужасно пыльно. В углу напротив нее стоят еще два манекена, один из которых почему-то голый, а на втором Лэйн видит вещь, ужасно не практичную в нынешних условиях, но потрясающе красивую. Великолепное черное платье с полупрозрачным шлейфом, закрытым передом и – она поворачивает манекен на сто восемьдесят градусов – открытой спиной до самой талии. От такого беспардонного напоминания о прошлой жизни, где подобное платье можно было бы надеть на какое угодно торжество, у нее перехватывает дыхание. Прошлой жизни больше нет. Лэйн бросает на платье последний взгляд и идет к вешалкам с чем-то обычным. Пара свитеров, пара брюк да несколько однотонных футболок – вот и все, что она позволяет себе взять. Не оглядываясь, она выбирается тем же путем, каким и пришла. Ни о чем сожалеть она себе не разрешает. Здание отеля, ее основную цель, скоро будет видно из-за двухэтажного строения на противоположной стороне улицы. На всякий случай посмотрев по сторонам, Лэйн переходит дорогу в паре метров от зебры. Оштрафовать за переход в неположенном месте ее сейчас некому, но она все равно торопится пересечь улицу, будто какая-нибудь кара все же может ее настичь. Внезапно ее слух улавливает совсем нетипичный звук, среди скрипа выломанных дверей и покосившихся вывесок, шелеста деревьев и шорохов брошенных газет на асфальте, она слышит нарастающий гул... двигателя? Внезапный звонкий шум мятой жестяной банки, которую порыв ветра катит по асфальту, мешает ей прислушаться получше, а когда банка затихает, уткнувшись в бордюр, двигателя уже не слышно. Наверное, показалось. Откуда здесь вообще взяться машине с работающим мотором? В этот раз она подходит к гостинице с другой стороны и сразу же обнаруживает довольно большую дыру в заборе. Выломана она неудобно, но габариты Лэйн позволяют ей пробраться внутрь между прутьев. Это неожиданное открытие ей не нравится. Кто-то уже ходил сюда этим путем. Возможно, она опоздала. Вокруг по-прежнему стоит тишина, такая, что свой собственный тяжелый вздох кажется Лэйн оглушительно громким. Она подходит к замеченной раньше статуе быка и обходит ее вокруг, пытаясь прикинуть, можно ли с ее вершины забраться на второй этаж гостиницы. Осмотр дает неутешительный результат: можно перепрыгнуть, если ты кошка. Большая кошка. Например, леопард. Или тигр. В себе подобных способностей Лэйн не ощущает, но проверить все равно собирается. Попытка залезть на статую проваливается. Слишком высоко, Лэйн соскальзывает вниз, даже не дотянувшись до копыта зловредного быка, только зря обдирая руки. Ладно. Теперь она точно знает, что это не вариант. Лэйн подхватывает с земли свалившийся с плеча рюкзак и приближается к двухэтажному зданию, которое раньше все-таки было пабом, судя по держащейся на последнем издыхании табличке, обещающей посетителям эли и лагеры, а также закуски. Выцветшая вывеска гордо оповещает о том, что паб звался «Черный бык». Дверь заперта, девушка для уверенности пару раз дергает ее за ручку, но тщетно, однако одна из стен здания напрямую прилегает к гостинице. Лэйн задирает голову и внимательно все изучает. Если проникнуть внутрь, а затем на крышу, то можно попытаться влезть в уцелевшее окно сразу третьего этажа. Окон на первом этаже паба нет, значит, стекло не разбить, по крайне мере, со стороны главного входа. Она проходит вдоль стены и не верит своим глазам. Замаскированная старой брезентовой тканью, к стене прислонена деревянная лестница. Надежность ее доверия не внушает, но Лэйн-то планирует по ней забраться только на козырек крыши над входом паба, а дальше через окно. Восторг охватывает ее, она торопливо устанавливает лестницу, стараясь поставить ее понадежнее. Под ее не таким уж и великим весом лестница противно скрипит и весьма ненадежно колеблется, но не падает и не ломается. Уже удача. Лэйн аккуратно перебирается на козырек, но нога предательски скользит на мокрой после дождя чуть покатой поверхности, и она чуть не падает вниз. В последний момент ей удается ухватиться за выступ в стене, но ногой она сшибает цветочную кадку, зачем-то установленную на козырьке. Звук, с которым кадка встречается с землей, кажется ей жутко громким, а сердце ее бешено колотится. Лэйн присаживается на выступ крыши и пытается отдышаться, но для успокоения ей этого мало. С неожиданной злобой, поднявшейся из груди к горлу, она спинывает другие три горшка с крыши. Ей наплевать на шум, который она создает, на давно умершие в этих горшках растения, на то, что она сама может легко свалиться вниз – главное, выпустить пар. Горшки повержены. Лэйн отомщена. Издав смешок удовлетворения, она достает из рюкзака припасенный камень и разбивает стекло. Полдела сделано. Створка окна слишком узкая, Лэйн с трудом протискивается внутрь, лишь чудом умудрившись не распороть себе спину или живот осколками стекла, но хоть в этом ей везет. Внутри она быстро находит выход на крышу, которая, к счастью, оказывается плоской и заботливо окруженной заборчиком по периметру. Теперь последний рывок – и она у цели. Слишком поздно замечает Лэйн натянутую тонкую проволоку и далеко не сразу понимает, для чего она тут натянута. Дальше время еле ползет, как в замедленной съемке. Как будто сквозь толщу воды она слышит едва уловимый свист и пытается повернуть голову в сторону этого звука, а затем ее правый бок опаляет жгучей болью. Приложив к боку руку, пытаясь как-то облегчить мучение, Лэйн опускается на колени, а затем ее сознание милосердно угасает. *** Когда Лэйн приходит в себя, то первое, что она ощущает – это боль. Болит у нее все. Голова трещит, как старое радио помехами, раненый бок даже без прикосновения к нему кошмарно пульсирует, руки кажутся абсолютно неподъемными, а пальцами ног, она уверена, ей и через неделю не удастся пошевелить. Пытаясь открыть глаза, она даже ресниц разлепить не может. Попытка издать хоть какой-то звук тоже проваливается, во рту пустыня размером точно не меньше Сахары, язык огромен и неповоротлив. Потихоньку ею овладевает паника, поскольку ни пошевелиться, ни осмотреться, ни позвать на помощь она не может. Но по крайней мере, она еще точно дышит. Нужно успокоиться и вспомнить, что вообще произошло. Лэйн делает несколько глубоких вдохов и чувствует, как движется ее грудная клетка, однако боль в боку при этом становится еще острее. Шаг за шагом ее мозг восстанавливает картину событий. Ну хотя бы память ей не отшибло, уже хорошо. Следующая цель, которую она ставит перед собой – это открыть глаза. На это уходит какое-то немыслимое количество времени. Наконец слипшиеся от слез и пота ресницы сдаются и позволяют ей слегка приоткрыть веки. Вокруг достаточно темно, а, может быть, ей просто так кажется, ведь сейчас она смотрит на мир через две узенькие щелочки. Взгляд потихоньку фокусируется. Даже просто повернуть голову ей страшно, по ощущениям шея этого не выдержит. Лэйн титаническим усилием раскрывает глаза полностью и начинает знакомиться с новой окружающей действительностью. Она определенно лежит на спине на кровати, пальцы рук, которыми она едва может пошевелить, ощущают мягкость простыни, взгляд сначала изучает потолок, потом стену напротив, затем Лэйн все же рискует потревожить свою шею и слегка повернуть голову. Ну да, там окно, как ей и мерещилось боковым зрением. Она вероятнее всего находится в номере гостиницы, в которую она так стремилась попасть. Но не таким же образом! Лэйн собирается напрячь пресс, чтобы хоть немного приподняться из лежачего положения, но ничего не получается, бок простреливает огненной вспышкой. Ладно, еще не пора. Девушка поворачивает голову и пытается разглядеть свое ранение, но даже на такую мелочь она пока что не способна. На эту попытку она тратит весь свой запас сил и кислорода и теперь лежит, глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба. Постепенно вдохи становятся все более редкими и глубокими, и, почти незаметно для себя, Лэйн проваливается в забытье. Во сне ей слышится чей-то мягкий спокойный голос, а затем холодная рука осторожно прикасается к ее обжигающе горячему лбу. Боже, как чудесно. Наконец хоть что-то приятное после всех ее мучений. *** Когда она просыпается во второй раз, на улице уже светло. Кто бы ни уложил ее на кровать в этой комнате, шторы он задернуть не потрудился. Ощущение песка во рту становится нестерпимым, и все, что ей сейчас нужно – это хотя бы один глоток воды. Осторожно повернув голову, Лэйн видит на тумбочке практически полный стакан, заботливо оставленный для нее неизвестным благодетелем. Глотнуть воды ей удается не сразу. Подавив стон, она все же приподнимается на кровати и дотягивается до стакана. Когда у нее получается не расплескать ни капли, она решает, что можно рискнуть и перейти к следующему шагу – просто попытаться встать на ноги и осмотреться. На это уходит, по ее ощущениям, целая вечность. Когда она по глупости пытается повернуться вправо, чтобы спустить ноги с кровати, раненый бок ей этого не прощает и награждает ее новой порцией боли. Звезды перед глазами перестают мерцать еще очень не скоро, но, когда мельтешение заканчивается, Лэйн постепенно опускает ноги на пол. Большие пальцы ощущают текстуру ковролина, и она осмеливается опустить на пол ступню целиком. Затем вторую. Затем она делает глубокий вдох и плавно встает. На удивление она даже удерживается на ногах, а не падает обратно на кровать. Тупая ноющая боль в боку становится чуть интенсивнее, и Лэйн все же осмеливается задрать футболку и взглянуть на то, что у нее там. Ничего подозрительного. Талия обмотана белыми бинтами. Она ощупывает повязку и шипит от собственного прикосновения. Под повязкой чувствуются очертания большого пластыря. Все сделано достаточно аккуратно и надежно. Лэйн немного успокаивается. Кто-то о ней позаботился, а не бросил умирать там, на крыше. Возможно, убивать ее здесь не планируют. Лэйн осматривает комнату, стараясь не поворачиваться корпусом. Ничего необычного, стандартный гостиничный номер. Удивительно, что мебель целая, стены не исписаны граффити, ковролин на полу чистый и не залит жидкостями разнообразного происхождения. Здесь практически нормально в старом смысле этого слова. Внезапно она видит на столике у окна свой рюкзак и только волевым усилием удерживается от того, чтобы рвануться к нему и проверить содержимое. Измученное тело ей явно этого не простит. Делая один нетвердый шаг за другим, Лэйн подходит к окну и спешит опереться обеими руками на узенький подоконник, чтобы перенести на него вес тела. На улице сияет солнце, глазам с непривычки неудобно от яркого света. Она часто моргает и постепенно приспосабливается. Судя по виду из окна, она находится на каком-то довольно высоком этаже. Темные и красные крыши домов, мост через Темзу, высотные здания вдали. От созерцания этой на удивление мирной картины ее тело постепенно расслабляется. Лэйн прикрывает глаза и представляет, что никакого апокалипсиса не случилось, нет никакой красной воды, зараженных, отродий, что она просто в отпуске в Лондоне. Еще немножко любования видом из окна, и можно спускаться на завтрак. Умиротворенная улыбка обращается гримасой отчаяния на ее лице, когда она слышит шаги за спиной. Не открывая глаз, Лэйн задерживает дыхание. Кто-то подходит к ней и встает рядом. Она буквально кожей чувствует чужое присутствие, спина покрывается мурашками., ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Даже если этот кто-то пришел от нее избавиться, она не может ничем ответить – сил у нее не больше, чем у новорожденного котенка. Лэйн решается открыть глаза и повернуть голову. В двух шагах стоит невероятно высокий и, наверное, самый потрясающий мужчина из всех, кого она встречала в своей жизни. По крайней мере, в профиль. Черноволосый, темноглазый, длинноногий и для своего роста отлично сложенный. Он смотрит в окно и, не поворачиваясь к ней, спрашивает: – Ты как? Лэйн как по щелчку пальцев перестает бездумно на него пялиться и опускает голову. Она молчит, не уверенная в том, не подведет ли ее голос. Кроме того, что ответить на его вопрос, она тоже пока не знает. Пауза затягивается, мужчина все так же не смотрит в ее сторону. Наконец она решается и откашливается. Звук выходит неожиданно громким, от неожиданности Лэйн зажмуривается, но потом сдавленно бормочет: – Нормально. Что со мной случилось? – Ты помнишь что-нибудь? Ты попала в мою ловушку там, на крыше паба. Она возмущенно вскидывает на него взгляд, но он спокойно продолжает осматривать пейзаж из окна, не реагируя на ее негодование. Приходится тоже отвернуться к окну и ответить ему голосом, больше похожим на неприятное хриплое карканье: – Твою ловушку? И кого же ты в нее ловил? – Вообще, планировал зараженных. Они уже раньше пробовали проникнуть в здание тем путем. Правда, забирались они по стене, цепляясь когтями, но потом пытались влезть в то же окно, что и ты. Удачное место для западни, – усмехается мужчина. – И что же проделало такую дыру у меня в боку? – Хм. Какой-то ржавый кусок арматуры, я доставал эти железки из разрушенных конструкций первого этажа. – Неудачно вышло. – Ага. Ты приложила столько усилий, чтобы уже на самом финише попасться. Звучит до жути обидно, а самое прискорбное, что он абсолютно прав. – Сколько я провела без сознания? – Почти две недели. Повезло, что я нашел тебя практически сразу. – Ждешь благодарности? – Я вот даже и не знаю. С одной стороны, вроде как благодарить тебе есть за что, с другой – это из-за меня с тобой случилась неприятность, которая едва тебе жизни не стоила. – Мужчина примирительно пожимает плечами, она видит это в отражении его силуэта в окне. – Все в порядке, честно. Будь на твоем месте я, я бы тебя добила. Я серьезно. Он не отвечает, но боковым зрением она видит, как его передергивает от ее слов. Лэйн поясняет: – Нет, правда. Я бы действительно от тебя избавилась. Ты мой конкурент в борьбе за выживание. Выхаживать раненого, тратить на него медикаменты, а он, может, еще и не выживет. А если выживет, но мы по разные стороны баррикад? Глупый расход ресурсов. – Ну и ну. Кто-то так серьезно подорвал твою человечность? Давай-ка пока постараемся верить в людей. Пока мы не растеряли весь гуманизм, у нас есть шансы. Особенно сейчас. Люди должны помогать друг другу. Где-то она это уже слышала. Воспоминание вспыхивает в сознании стремительно. Подвальная аптека, темная подсобка, насмешливый незнакомец. Люди должны помогать друг другу, ага. Она поворачивается к собеседнику, сгребает в кулак ткань его тонкого свитера и почти шипит: – Это же ты, ты был там в аптеке? Поиздевался надо мной! Мужчина мучительно медленно поворачивается к ней лицом, и Лэйн невольно отшатывается назад, выпуская его одежду из кулака и прикрывая ладонью рот. Всю его левую щеку пересекает затейливый красный шрам, начинаясь от уголка рта и заканчиваясь у скулы. Три металлические скобы поблескивают в свете солнца. Лэйн закусывает губу и, не в силах оторвать взгляда, отстраненно пытается осознать тот факт, что, несмотря на такой ужасный физический изъян, мужчина все еще непозволительно красив. С этими его живыми темными глазами, ровным прямым носом, точеными линиями челюсти и скул и мраморно-бледной кожей, кто вообще обратит внимание на что-то еще? Много ли после апокалипсиса в принципе осталось людей без единого недостатка? Он напряженно рассматривает ее лицо, будто пытаясь считать ее реакцию. Лэйн не знает, что он там видит, но явно ничего приятного, потому что в следующее мгновение мужчина делает шаг назад и опускает руки: – О черт, извини. В зеркало уже целую вечность не смотрелся, совсем забыл, что моим лицом можно детей пугать. Такой стремный, да? Лэйн не позволяет ему сменить тему: – Хоть миллион раз стремный, не уходи от вопроса. – Ну да, это я был в аптеке. А что тебя не устроило? Почему поиздевался-то? Больно не делал, вел себя максимально прилично и сразу же предложил пойти на мировую. – Ты отобрал мой пистолет! А потом демонстративно оставил его, зная, что я захочу забрать фонарь. Брови мужчины удивленно приподнимаются. Он смотрит на нее так, будто большей ерунды никогда в жизни не слышал. – Серьезно? Тебя разозлило, что я просто его там оставил и ушел? А ты хотела догнать меня и зубами выгрызть его обратно? А, я понял. Ни секунды жизни без борьбы. Лэйн хмурится. Когда он так описывает произошедшее, это и правда звучит невероятно нелепо. Мужчина вдруг улыбается, и шрам на его щеке натягивается, а скобы еле слышно позвякивают. Он чуть наклоняет голову и, заговорщически понизив голос, говорит: – Договорились. В следующий раз, если я что-то у тебя отберу, то максимально затрудню тебе возможность получить это обратно. Жизнь в апокалипсисе кажется тебе слишком легкой, да? Лэйн кривит губы. Кажется, она вот так просто обзавелась опасным соперником. Как невовремя. Опасный соперник тем временем проявляет заботу: – Разрешишь осмотреть твою рану? Лэйн колеблется с ответом лишь мгновение. В самом деле, почему бы и не позволить? Не сделает же он хуже. – Конечно. Кстати, переодевал и забинтовывал меня тоже ты? – Нет, это была Ан... – он запинается на полуслове и не заканчивает фразу. – Неважно. Знакомая. Просто помогла тебе. Я честно ничего не видел. В его глазах искрится веселье, но он смеется не над ней, а над сомнительной ситуацией, которая у них тут образовалась, или просто старается быть позитивным несмотря ни на что, или он в принципе сам по себе такой всегда – находит чему порадоваться даже в апокалипсисе. Или, может, все-таки над ней. Не спрашивать же его об этом, особенно, если нет уверенности, что ответ ей понравится. Лэйн медленно поднимает футболку, обнажая замотанный бок. Мужчина проводит ладонью по повязке, и она несдержанно втягивает воздух сквозь зубы от болезненного ощущения. Что удивительно, некомфортно ей только из-за раны, а не из-за того, что ее касается чужая рука. – Больно? – Слегка. Но скорее неприятно. – Размотаешь бинты сама или это сделать мне? – Давай ты. – Лэйн интересно проверить свои дальнейшие реакции на его прикосновения. Мужчина медленно и неуклюже разворачивает серьезную конструкцию из бинтов, кладет их на подоконник и приглаживает пальцами пластырь. – Кровь не проступает. Думаю, там все затягивается, но надо убедиться, что нет инфекции. Он подцепляет уголок пластыря и осторожно тянет его на себя. Лэйн стискивает зубы, потому что эти ощущения уже на редкость неприятные. Она пытается рассмотреть, что там под пластырем, но мужчина мягко кладет руку на ее плечо, и говорит: – Уверена? Там зрелище не очень. Лэйн отворачивает голову. Ей грустно и противно. Ее и без того неидеальное тело стало еще чуточку некрасивей. Пластырь снят. Холодные, чуть шершавые пальцы мужчины касаются ее кожи, ощупывая края затянувшейся раны, а потом он убирает ладонь и просит ее: – Просто аккуратно потрогай рукой. Не горит, температура не повышена? Ей неясно, почему он не доверяет своим пальцам, он же уже касался ее обнаженной кожи, мог и сам все понять. Но Лэйн не задает вопросов и делает, как он просит. Ничего такого, жара нет. – Не горячо. Это же хорошо? – Я не врач, но должно быть хорошо. На вид все в порядке. В этот самый момент у Лэйн заканчиваются силы. Слишком много новостей и впечатлений. – Поможешь дойти до кровати? – Конечно, помогу. Пока она делает эти бесконечные четыре шага и тяжело садится на краешек кровати, он бережно придерживает ее, и Лэйн от этого даже не так уж и отвратительно. Молча обрабатывает больное место антисептиком из ванной и наклеивает новый пластырь, а поверх сооружает свежую повязку. – Поговорим позже, когда тебе станет лучше. Он помогает ей устроиться и накрывает одеялом, а затем выходит и прикрывает дверь. Абсолютно вымотанная, Лэйн засыпает с мыслями, как они обязательно поговорят. Когда ей станет лучше. Когда она будет готова отомстить ему за свою беспомощность.