Хоккей навсегда

Шейн не особенно любит напиваться и делает это крайне редко. Нет, он порой пропускает бокальчик пива с командой после успешной игры и иногда берет вино за ужином с родителями, но чтобы накидаться до полубессознательного состояния? В конце концов, он же не чертов Розанов! И все же вчера Шейн, очевидно, отступил от собственного правила. Чем еще можно объяснить то, что сегодня утром его голова буквально раскалывается? В его бы состоянии хорошенько выспаться, съесть жирный бургер, провести день за просмотром какого-нибудь старого матча, но… завтра вечером они играют с Бостонскими медведями, а значит, придется вставать и идти на тренировку. Шейн переворачивается на кровати, поднимает голову над подушкой и тут же со стоном роняет ее обратно. В черепной коробке как будто тараканы устроили рок-концерт, а во рту словно кто-то умер. — Я смотрю, вы с ребятами хорошо вчера погуляли, — слышится рядом голос Хейдена. Шейн приоткрывает один глаз: Хейден — отвратительно свежий и улыбающийся — стоит у его кровати и протягивает бутылку воды. По запотевшему стеклу стекают мелкие капельки, под крышкой виднеется корочка льда: вода выглядит такой холодной и желанной, что Шейн почти готов простить Хейдену его радостный вид. Он перехватывает бутылку правой рукой, прижимает ее ко лбу и довольно жмурится. — Расскажешь, что я пропустил? — Хейден плюхается на соседнюю кровать. Шейн задумывается, но каких-то особо интересных событий из вчерашнего вечера не припоминает. Они пили в баре в лобби, потом ходили в какой-то клуб, следом, кажется, догонялись в баре. Вроде бы Джей-Джей встретил там кого-то из Медведей, вроде бы они даже заказали на всех бутылку водки, которую, конечно же, выбрал Розанов. На этом воспоминания обрываются. Шейн логично делает вывод, что после первой стопки на брудершафт с долбанным капитаном команды долбанного Бостона он вернулся в отель. И все же кое-что не дает ему так просто отпустить вчерашний вечер. Какое-то смутное не то воспоминание, не то ощущение… Шейн прислушивается к себе: у него стучит в висках, ноет при сгибе травмированный в прошлой игре большой палец левой руки, а еще неприятно пощипывает… задницу? Шейна подкидывает на кровати. Ведомый странным, тревожным предчувствием, он залетает в туалет и захлопывает дверь. Хейден вслед со смехом предлагает подержать Шейну волосы, но ему наплевать. Он встает напротив зеркала над раковиной, поворачивается спиной и приспускает с ягодиц трусы. Зеркало слишком маленькое, задницу нормально рассмотреть не получается. Шейну приходится подняться на цыпочки, чтобы хоть что-то разглядеть. Увиденное повергает его в шок. На правой ягодице, чуть пониже следа от резинки трусов, красуется свежая татуировка. Две перекрещенные клюшки, между ними шайба, снизу надпись “Хоккей навсегда”. Картинка до того идиотская, что Шейн неверяще хлопает глазами. Не то чтобы он всерьез думал изуродовать свою кожу, но ожидал, что если все-таки соберется, то выберет что-то более осмысленное. Не особо соображая, что делает, Шейн хватает с полочки маленькое отельное мыло, разрывает упаковку, льет на него водой и принимается водить по ягодице. Напрасная надежда: картинка не то что не смывается, она даже не размазывается. Кроме того, кожу начинает щипать — очевидно, свежая татуировка совсем не рада такому обращению. Шейн страдальчески шипит сквозь зубы. Чтобы он еще хоть раз согласился пить водку с Медведями! *** Тренировка проходит вовсе не так, как Шейну бы хотелось. Ребята из команды вялые с похмелья, сам Шейн больше думает о своей вчерашней глупости, чем о предстоящей игре. Терри, конечно, ими недоволен, Шейн же недоволен по большей части самим собой. Он ведь капитан Вояджеров Монреаля. Он должен подавать ребятам пример. Именно Шейну следовало остановить вечеринку еще в лобби отеля, но вместо этого он накидался до пьяной татухи. Та, кстати, тоже подбешивает. Под тесной формой свежая картинка противно чешется и зудит. Шейн еще утром погуглил правила ухода за татуировками и теперь то и дело в панике размышляет, стоит ли залепить ее пленкой, или это бесполезно, потому что та все равно отвалится из-за неминуемого пота. Витая в собственных мыслях, Шейн пару раз бьет мимо ворот, пропускает пас Хейдена, а под конец и вовсе падает, запутавшись в ногах. — Так, хватит! — Терри орет до того яростно, что из его рта вылетает слюна. Если бы Шейн не злился на Джей-Джея за вчерашнюю внезапную попойку, он бы ему даже посочувствовал — тот стоит к тренеру достаточно близко, чтобы попасть под слюнный дождь. — Вы сегодня все вялые, как хуй пассивного педика. А ну, разошлись по номерам и легли отсыпаться! Чтоб на утренней тренировке были в боевой готовности! Ответом ему служит нестройный хор голосов. Похмельная команда рада отдыху. А вот Шейна это отнюдь не осчастливливает — на льду он хоть немного отвлекался от самобичевания, в номере же ему придется остаться наедине со своим стыдом и дурацкими шутками Хейдена. Кроме того, вытравив похмельную мигрень ударной дозой аспирина, к вечеру он уже вполне готов тренироваться. Но, увы, ему не с кем. Единственная доступная опция — это пойти в спортзал. Там Шейн от души тягает железо, делает кардио, работает на любимом тренажере, имитирующем греблю. С чувством выполненного долга он заворачивает в душ. Судя по шуму воды, несмотря на позднее время, там еще кто-то моется. Шейн вешает полотенце на крючок и шагает в клубы пара. Ему приходится пару раз моргнуть, чтобы что-то разглядеть. Он без особого интереса кидает взгляд на чужую обнаженную фигуру, да так и замирает: на до зависти округлой ягодице незнакомца красуется знакомая татуировка. Две перекрещенные клюшки, шайба между ними, идиотская надпись. Шейн в офигении трет глаза кулаками. Татуировка никуда не исчезает. То есть Шейн не сошел с ума и не заглючил с похмелья: у незнакомого круглозадого мужика в душе точно такая же, как у него, картинка на коже. Шейн непроизвольно делает один шаг назад, второй, третий. Проклятый мокрый пол скользит под ступнями. Чтобы хоть как-то удержать равновесие, Шейн взмахивает руками, и розовенькое отельное мыло, которое он успел прихватить из номера, падает из пальцев и катится по полу прямо к голому незнакомцу. Тот ловит мыло взглядом и оборачивается к Шейну. На привлекательном и, к сожалению, очень хорошо знакомом Шейну лице расплывается совершенно дурацкая, намекающая непонятно на что улыбочка. Шейн, поскальзываясь на каждом шагу, бросается к выходу. Последнее, чего он ожидал от этой жизни — это того, что близняшка его татуировки окажется на коже чертового Ильи Розанова! *** Шейн с детства знал: однажды он хочет повстречать родственную душу. Да, это было крайне редким явлением, и да, шансы на подобную удачу были невелики. Но у Шейна перед глазами был слишком прекрасный пример брака двух соулмейтов, чтобы размениваться на что-то другое. Его родители любили и поддерживали друг друга, как никто другой не любил и не поддерживал. Его родители понимали друг друга без слов. Они были настолько идеальной парой, что их невозможно было представить ни по отдельности, ни с кем-то иным. Пока друзья и сокомандники трахались, встречались и вступали в браки с теми, кто не носил их метки, Шейн ждал. В отличие от родителей, он не родился сразу с меткой — одной на двоих картинкой на коже — но знал, что это не страшно. У его прабабушки метка появилась только в девятнадцать лет, у деда — лишь в тот день, когда он впервые взял свою родственную душу за руку. Шейн был уверен: с ним случится нечто аналогичное. И оно случилось. После того, как он выпил на брудершафт с Ильей Розановым… *** Шейн дочитывает очередное интервью Розанова до последней точки и недоуменно хмурится. Как он ни старается, сколько информации не находит, ему не удается заметить между собой и Розановым ничего общего. Розанов — экстраверт, дамский угодник, любитель водки и быстрых машин. Он — олицетворение всего, что Шейну претит. Шейн почти уверен: встреться они подростками, учись в одной школе, Розанов наверняка бы его доставал. Впрочем, тот и сейчас не дает Шейну прохода: идиотские пошлые шутки сопровождают каждое их совместное вбрасывание. Шейн тоже в долгу не остается. Может, мама и учила его быть вежливым мальчиком, но игнорировать двусмысленные подколы и комментарии по поводу собственной игры он не намерен. Если говорить начистоту, то Розанов Шейна вообще подбешивает. Будь его воля, он бы и вовсе с ним не общался. Но вместо этого Шейн теперь носит на коже розановскую метку. Шейн невольно вспоминает родителей. То, как они заканчивают друг за другом фразы, какими награждают друг друга взглядами. И возвращается к чтению интервью и статей. Ну не может же быть такого, чтобы родственная душа настолько была непохожа на него самого? Недаром ведь она родственная? Три недели изысканий спустя у Шейна на руках две теории: или Розанов является его полной противоположностью, и родство их душ — это насмешка судьбы; или он безбожно врет в каждом своем интервью. Последний вариант кажется более предпочтительным, но, чтобы подтвердить его или опровергнуть, Шейну нужно с Розановым хоть раз нормально пообщаться. Это кажется столь тяжелой задачей, что Шейн малодушно думает от нее если не отказаться, то хотя бы отложить в долгий ящик. Он даже заглядывает в календарь предстоящих игр в надежде, что следующий матч с Бостоном будет месяца через три, а еще лучше — в новом году. Реальность оказывается жестокой: он встретится с Розановым уже на этих выходных. *** Шейн, как ему кажется, незаметно, следит за Розановым всю игру. За тем, как тот разминается, как общается с командой, как скользит по льду. Если раньше тот интересовал Шейна только как соперник, то теперь Шейн пытается понять, что Розанов за человек. Заметить что-то новое не удается. Розанов — все тот же самовлюбленный говнюк. Его радует улюлюканье трибун, радует, что Шейновы сокомандники едва сдерживаются от того, чтобы затеять с ним драку. Но больше всего он наслаждается собственными попытками задеть Шейна. — Готов проиграть нам со счетом восемь-ноль сегодня? — спрашивает он, скрестив клюшки с Шейном во время вбрасывания. — О, иди на хуй! — Только в твоих мечтах… — Розанов пошло подмигивает. Щеки Шейна заливает внезапным румянцем. Он не мечтал ни о чем таком с участием Розанова! Он даже об этом не думал! Единственное, что он пытался — это выяснить, правда ли Розанов — его соулмейт. Да, соулмейты часто составляют крепкие пары, и да, внутри таких пар обычно случается секс, но Шейн до подобных мыслей ни разу не доходил. Нет, он, конечно, замечал, какие у Розанова пухлые губы. И кудри тоже ничего. А уж эта его круглая задница… В общем, вбрасывание Шейн проигрывает. И следующее. И даже следующее. Чертов Розанов, то ли почувствовав его слабину, то ли наслаждаясь Шейновым смущением, буквально фонтанирует пошлыми шутками. Он до того часто упоминает их с Шейном члены и задницы, что Шейну начинает казаться, будто его шлем скоро раскалится, нагревшись о горящие уши. Но самое поганое даже не это. Хуже всего то, что каждая фразочка Розанова моментально воспроизводится в Шейновой фантазии. Стоит тому упомянуть “красивый Шейнов рот”, как перед глазами возникает картинка жаркого отсоса. Стоит сказать про “наверняка талантливый зад”, как воображение уже рисует образы проникающего секса. Если до этого матча Шейн как-то не задумывался о том, что связь родственных душ обыкновенно ведет в постель, то теперь ни на чем, кроме этого, он сосредоточиться не может. Не помогают ни суета игры, ни крики Терри, ни рев разочарованных трибун. В итоге Шейна отправляют на скамью запасных. То, что итоговый счет игры составляет не восемь-ноль, как предрекал чертов Розанов, — заслуга исключительно вратаря. *** После матча команда идет заливать боль от поражения в ближайший бар, но Шейн к ней не присоединяется. Он просто не может себя заставить. В его голове — долбанное цунами из мыслей, и все они крутятся вокруг одной фигуры — Розанова. Шейн даже не подозревал, что способен испытывать так много противоречивых чувств одновременно. Тут и раздражение на Розанова, и злость на судьбу, превратившую его в Шейнову родственную душу, и разочарование от поражения. Но кроме всего этого, Шейна терзает внезапное и совершенно неуместное сексуальное желание. Как он ни старается, как ни гонит его из своей головы, перед глазами то и дело всплывает круглая, раздражающе идеальная задница Розанова, украшенная его — Шейна — меткой. Впервые с тех пор, как Шейн узнал в Розанове своего соулмейта, ему в голову приходит мысль, что он вообще-то тот еще везунчик. Пусть трибуны Монреаля и встречают Розанова улюлюканьем, среди зрителей вряд ли нашелся бы человек, способный отказаться от возможности провести с тем ночь. Вот только ни у кого из них нет и шанса. А у Шейна, благодаря метке, есть и шанс и, главное, право. Поймав себя в очередной раз на этой мысли и обнаружив, что вот уже десять минут, вместо того, чтобы спать, рассматривает рекламу Пумы, Шейн со стоном включает прикроватную лампу. Сна у него ни в одном глазу, а желания листать фотки, на которых Розанов демонстрирует одни лишь трусы с логотипом дурацкой черной кошки, — хоть отбавляй. Трусы такие крохотные, что не закрывают практически ничего. Держатся они на одном лишь хлипком на вид узелочке. Кажется, упасть на пол им мешает только внушительная выпуклость у Розанова между ног. У Шейна пересыхает во рту. Он непроизвольно тянется потрогать страницу журнала, огладить эту самую выпуклость, и… — А-а-а! Да за что мне эти муки! Шейн швыряет злосчастный Менс Хелф в другой конец комнаты. Он вскакивает с кровати, напяливает первые попавшиеся спортивки с майкой и выскакивает из номера. Пофиг на здоровый сон, пофиг на утреннюю тренировку, ему необходимо проветриться! Впрочем, желание проветриваться исчезает, стоит Шейну спуститься в лобби. За окном начинается дождь. И не просто мелкая морось: струи дождя колотят по стеклам дверей, в мгновенно образовавшихся лужах собираются большие пузыри. Вместо прогулки Шейну приходится довольствоваться местным баром. Он заказывает джинджер-эль безо льда и даже успевает сделать глоток, когда рядом с противным скрипом отодвигают стул. — Бутылку Короны, — слышит он знакомый голос, — и лайм. Шейн едва удерживается от того, чтобы ударить себя ладонью по лбу. Только ему могло так повезти: желая выкинуть Розанова из своих мыслей, он столкнулся с ним лицом к лицу в реальности! Хочется встать и уйти. Оставить Розанова наедине с пивом, лаймом и всем остальным, что ему взбредет в голову заказать. Останавливает лишь недавнее решение познакомиться поближе. Как Шейн сможет узнать свою родственную душу, если не будет с ней разговаривать? — Тебе… эм… тебе нравится пиво? — Шейн решает начать с чего-то максимально нейтрального. Розанов недоуменно приподнимает бровь и односложно отзывается: — Да. Беседа тухнет, даже толком не начавшись. Шейн просто не может придумать, о чем еще говорить. Спросить у Розанова о его спортивных машинах? Но Шейн в них совсем не разбирается. Расспросить о романах с женщинами? Даже в голове это звучит как полная чушь. Может, хорошей идеей будет обсудить фотосет Розанова для Пумы? Мысль так-то неплохая — Шейн и сам не раз участвовал в съемках разной степени обнаженности — но… одно воспоминание о ней заставляет щеки гореть. Взгляд поневоле ускользает куда-то в глубину выреза расстегнутой Розановской рубашки, мысли скатывается в его же штаны. Розанов, будто заметив интерес, отвечает не менее жарким взглядом. Он смотрит на губы Шейна так долго, что тому начинает казаться, что еще чуть-чуть, и Розанов потянется его поцеловать. Шейн непроизвольно ерзает на стуле, от чего его колено на мгновение соприкасается с коленом Розанова. Тело будто прошивает зарядом. Щекотные мурашки пробегают по коже с ног до головы и оседают огнем в районе паха. Хочется коснуться Розанова еще раз. Потрогать его плечи, сжать мощные мышцы груди, скользнуть пальцами по животу, к ремню на джинсах, и… — Еще напиток? — Разбивает волшебство подоспевший бармен. Шейн отворачивается от Розанова так быстро, будто его застали на чем-то непристойном. Он даже барный стул отодвигает, чтобы, не дай бог, снова не столкнуться с Розановым под столом ногами. Его щеки горят, мысли упрямо возвращаются к недавним фантазиям, стояк мешает сидеть. Шейн допивает имбирный эль одним глотком, оставляет за него слишком крупную купюру и вскакивает. — В каком ты номере? — прилетает ему вслед Розановское. — В триста четвертом, — не думая, отвечает Шейн. *** Осознание того, что Розанов собирается к нему, настигает Шейна еще в лифте. Он останется с Розановым наедине! Им придется друг с другом говорить! Для того, чтобы прямо там не свалиться в паническую атаку, Шейну приходится начать дышать квадратом. Это помогает. К тому моменту, как лифт открывает двери, он уже практически спокоен. Ну как спокоен. Он, конечно, проходит мимо собственной двери, что понимает, лишь начав ломиться в комнату к Скотту Хантеру, но это же мелочи, правда? Попав со второй попытки в нужный номер, Шейн замирает. Он понятия не имеет, что в таких ситуациях вообще следует делать. Глаза разбегаются. Надо и прибраться, и переодеться, и, может быть, включить подходящую музыку. Но первым делом следует спрятать Менс Хелф! Шейн двумя пальцами поднимает журнал за обложку и вертит головой, думая, куда его пристроить. На тумбочку? Розанов увидит. В шкаф? Но там нет ничего, кроме штанги для вешалок, не говоря уже о полках. Может быть, в чемодан? Это почему-то кажется постыдным. В итоге Шейн засовывает журнал под матрас. Следующим пунктом в его списке идет подходящий наряд. Проблема в том, что Шейн не имеет понятия, как следует одеваться для первого серьезного разговора со своей родственной душой. Он даже думает позвонить маме, но быстро отбрасывает эту идею. Ему не хочется отвечать на неизбежные вопросы. Он даже представить себе не может, как сообщит маме, что его родственная душа — это самовлюбленный русский центровой с сомнительной репутацией. В итоге Шейн выбирает наряд сам. Он как раз завязывает на шее галстук, когда в дверь стучат. — Будь спокоен, — напоминает он сам себе, — это всего лишь разговор. Ты просто хочешь узнать Розанова получше. Тебе не обязательно с порога говорить ему, что он — твой соулмейт, и теперь вас ждет общее будущее. Шейн откидывает цепочку, открывает дверь, впускает Розанова внутрь. — Вау. Костюм, — озвучивает очевидное тот. А затем его целует. Шейн до того удивляется произошедшему, что даже не думает о том, чтобы возразить. Вместо этого он запускает пальцы в розановские кудри и засасывает его язык. Возбуждение, тлевшее в теле, кажется, весь день, вспыхивает, словно костер, в который бросили сухих листьев. Шейн сам не замечает, как начинает стонать Розанову в рот и мять в ладонях его потрясающе круглую задницу. Тот тоже не отстает. Его ладони успевают везде: и стянуть с Шейна пиджак, и сдернуть галстук, и забраться под рубашку. Розанов стискивает грудь Шейна, и Шейн не удерживает вскрика. В отместку он кусает Розанова за шею, втайне надеясь, что там останется след. Ему внезапно мало единственной метки на коже Розанова. Будь Шейнова воля, он бы и в его паспорте размашисто написал “мой”. Розанов тянет Шейна к кровати, и он даже не думает сопротивляться. Желание захлестывает с головой. Не остается ни страхов, ни мыслей, ни сомнений, лишь потребность целовать Розанова и чувствовать его всем собой. Шейн позволяет уронить себя на так и не заправленные простыни, позволяет стянуть с себя брюки. Розанов прижимается лицом к его члену, пока еще скрытому тканью трусов, и Шейн буквально тонет в восторге. — Да-а-а, — длинно стонет он, не заботясь о том, что Скотт Хантер в соседнем номере может услышать. — О, блять, да! Розанов лижет прямо через ткань. Это восхитительно. Грязно, близко, абсолютно горячо. Даже через ткань жар его рта обжигает. Шейну хочется еще ближе. Шейну хочется увидеть эти порочные пухлые губы растянутыми вокруг своего ствола. Розанов перестает его мучить. Он быстрым движением стягивает с Шейна трусы и наконец берет в рот головку. Удовольствие до того острое, что Шейн не сдерживает скулежа. Оно закручивается внутри воронкой, горит под кожей, как лава, и быстро, слишком-черт-возьми-быстро, выплескивается прямо Розанову в рот. — Ох, блять, черт, прости, я… — Шейн, еще мгновение назад утопавший в волнах удовольствия, теперь тонет в смущении. — Все окей. Мне такое нравится. Розанов вытирает губы тыльной стороной ладони и лезет целоваться. Это должно быть отвратительно, мерзко, негигиенично, но… на самом деле просто невероятно. Шейн отдается поцелую весь без остатка. Он снова запускает пальцы в волосы Розанова, он отчаянно цепляется за его плечи. И все же, как бы Шейну ни нравилось ощущать губы Розанова на своих, желание попробовать на вкус его член оказывается сильнее. Он неловко сползает по кровати вниз, стягивает с Розанова трусы и замирает. Его член большой. Чертовски большой. Шейн, конечно, подозревал это, разглядывая ту злосчастную рекламу, но подозревать и видеть воочию — это две разные вещи. Рот наполняется слюной, но в голове стучит внезапная паника. Он не сможет нормально взять этого монстра в рот! Он просто не поместится! — Холландер, — неожиданно умоляюще стонет сверху Розанов. — Ну же… И Шейн решается. Оказывается, это не так и трудно. Он лижет и посасывает головку, дрочит по всей длине, быстро входит во вкус и даже разочаровывается, когда Розанов тянет его за волосы, предупреждая, что сейчас кончит. Шейну тоже хочется не отстраняться и узнать, каково это, но он не решается. Сперма бьет ему в подбородок, стекает по шее, капает на грудь. — Иди сюда, — Розанов манит его наверх. И Шейн подчиняется. *** Шейн продолжает чувствовать себя большой, булькающей от восторга лужей даже тогда, когда Розанов возвращается из душа. Тот выглядит потрясающе в одном лишь полотенце на бедрах. Его волосы повлажнели и завились еще сильнее, мелкие капли воды струятся по шее на грудь, полотенце завязано так низко, что Шейн может рассмотреть каждый кубик пресса и пирамидальную мышцу. Если бы он не ощущал себя настолько расслабленным, то уже вскочил бы на ноги, чтобы все это роскошество расцеловать. Впрочем, его расслабленность Розанова, кажется, вполне удовлетворяет. Он укладывается прямо на Шейна и зарывается носом в волосы на его затылке. Шейн едва не мурчит от того, до чего это приятно. Розанов целует его чуть ниже линии роста волос, в изгиб шеи, переходящий в плечо, между лопаток. Его руки стягивают с Шейна простыню, губы быстрыми прикосновениями прослеживают позвоночник по всей длине. Розанов добирается до Шейновой задницы — и вдруг останавливается. — Ого! — его голос звучит по-настоящему пораженно. — Это что? До Шейна не сразу доходит, что именно Розанов имеет в виду, но стоит ему понять, как с него слетает вся расслабленность и нега. Долбанный Розанов заставил Шейна позабыть о том, зачем он вообще хотел с ним поговорить! И поломал весь его план по медленному сближению с родственной душой! — Это метка, — отвечает Шейн, когда молчание уж совсем затягивается. — Ну, знаешь, тот самый знак родственных душ. Ответом ему служит такая гнетущая тишина, что Шейну приходится перевернуться на спину, чтобы только убедиться, что Розанов в порядке. На первый взгляд, с ним все хорошо. Единственное, что выбивается из обычного образа самовлюбленного придурка — это по-идиотски распахнутый в удивлении рот. Шейн может поклясться, что буквально видит, как под красивыми кудряшками Розанова сейчас стремительно вертятся мозговые шестеренки, пытающиеся осознать услышанное. — Но у меня такая же, — выдает тот наконец, и офигение на его лице лишь усиливается. — Появилась однажды утром неизвестно откуда и с тех пор не стирается. Шейн закатывает глаза. Розанову остается сделать последний мыслительный рывок, но он не собирается ему помогать. — Да ладно?! — Розанов наконец расплывается в улыбке. — Серьезно? Не может быть! Он выглядит до того искренне довольным, что уголки губ Шейна сами собой поднимаются вверх. В груди разливается тепло, словно Шейн завернулся в мохнатый плед и глотнул горячего шоколада с протеином. Что, если Розанов не такой уж и придурок?