Хоккей навсегда

Холландер не пишет Илье уже две недели. Не пишет, не берет трубку, вообще никак не выходит на связь. В какой-то момент Илья понимает, что тот его еще и заблокировал: сообщения остаются недоставленными, любая попытка дозвониться заканчивается сообщением от оператора. Это даже не злит — у Ильи просто нет сил злиться, — это бесконечно расстраивает. Притом расстраивает не тем, что Холландер оказался вовсе не родственной душой Ильи. Расстраивает тем, что для Холландера лишь это и было важным. Ни их переписка, ни неловкий секстинг, ни даже секс, который Илья мог назвать лучшим в своей жизни. А наличие сраных меток на заднице. Естественно, Илья пытается отвлечься. Он пропадает на тренировках, часами болтает со Светланой по телефону, разок даже выбирается в гей-клуб со Скоттом Хантером, нагрянувшим с какой-то рекламной кампанией в Бостон. Вот только лучше Илье нихрена не становится: вместо того, чтобы тягать железо или напиваться в компании самого нудного игрока Нью Йорк Адмиралс, он гипнотизирует глазами телефон. Илья ждет, что Холландер ему все-таки напишет. Но тот, конечно, молчит. *** В Монреале, как всегда, в это время года снежно. Ну как снежно? По-канадски снежно. Снега хорошо, если по колено. На тротуарах и дорогах, спасибо коммунальным службам, его и вовсе нет. Розанов рассказывает всем желающим и нежелающим о том, что в сравнении с Россией это не зима. Вот на Чукотке-то снега насыпает так, что дверь не откроешь, а на Сахалине всех вообще заваливает по второй этаж! О том, что Москву в последние две зимы едва-едва припорашивает, Илья предпочитает не распространяться. Ну и что, что Чукотку и Сахалин он знает только по роликам на ютубе! Илья — русский и имеет полное право понтоваться огромными сугробами и медведями на улицах. Команда послушно хохочет над его байками. Илья смеется тоже. Он, как может, поддерживает образ беззаботного веселого парня, хотя внутри него бушует вьюга, которой может позавидовать и сахалинская, и чукотская, и даже воркутинская непогода. Илья приехал на игру с Монреаль Вояджерс. Уже послезавтра он будет вынужден пересечься с Холландером на льду. Посмотреть в его глаза с крохотными золотыми искорками вокруг зрачков, пожать по-спортивному руку, стараясь не залипнуть на веснушки, становящиеся на румяных от мороза щеках еще более яркими. Илья должен будет не просто встретиться с Холландером. Илья будет против него играть: впечатывать в бортик, не думая о том, что лучше вжал бы в матрас, забивать его команде голы, не мечтая о том, как вбивался бы в Холландерово тело. Илья обязан держать лицо, не отводить взгляда, казаться спокойным. Ему кажется, что он с этим не справится. Но справиться он должен. Дурацкий Монреаль не облегчает ему задачу. Илья никогда не обращал внимания на то, насколько этот город на Холландере помешан. В одном из баров есть даже коктейль, названный в его честь. С окон и балконов то там, то тут свисают флаги с его лицом и именные джерси. Стадион так и вовсе в едином порыве скандирует его фамилию. Илья знает, что его самого обожают в Бостоне, но, все же, кажется, любовь тамошней публики к нему не так велика, как любовь монреальцев к Холландеру. Может быть, это потому, что Илья не американец. Может быть, из-за того, что он, как любят повторять в других городах, “засранец”. Вот уже месяц пытающемуся выкинуть Холландера из головы, Илье приходится выезжать на лед под его имя, выкрикиваемое тысячей глоток. — Розанов, — Холландер протягивает ладонь. Илья молчит. Он не может заставить себя ни открыть рта, ни даже поднять взгляда. Пауза затягивается, и Марли, стоящий к Илье ближе всех, дергает его за джерси. — Холландер, — Илья запоздало отвечает на рукопожатие. Он все же решается посмотреть Холладеру в лицо. Тот кажется ему уставшим: синяки под глазами, посеревшая кожа, исключительно грустное выражение. — Я хотел… я… — Холландер пытается что-то сказать. — Парни, давайте пошустрее, а? — Марли дергает за джерси уже Холландера. — Вы не на свиданке. У нас тут как бы хоккейный матч. Моя жопа мерзнет. Холландер краснеет так стремительно и мило, что у Ильи поневоле становится тепло на душе. Он бы с удовольствием задержался рядом с ним подольше, чтобы послушать, что тот собирался сказать, но Марли прав: им надо не выяснять отношения, а играть. И все же пары слов Холландера достаточно, чтобы настроение Ильи подскочило вверх. Он даже чувствует в себе силы играть и впервые за все эти дни по льду чуть ли не летает. Команда заражается его энтузиазмом. Будь в соперниках кто угодно другой, Медведи победили бы с разгромным счетом, но против них сегодня играют Монреальские Вояджеры, так что на перерыв они уходят с перевесом всего в одну шайбу. Оказавшись в раздевалке, Илья тут же бросается к своему шкафчику и берет телефон. “Что ты хотел сказать?” — пишет он Холландеру. Сообщение остается недоставленным. Настроение падает также быстро, как подскочило. За остаток игры Медведи не забивают ничего, и их спасает лишь то, что Вояджеры теперь играют так же плохо. Уже приняв душ и сменив форму на футболку и джинсы, Илья берется за телефон снова, но не для того, чтобы проверить сообщения от Холландера — он и так знает, что их нет. Он подтверждает утреннюю запись в тату салон. *** Телефон начинает трезвонить, едва Френ — тату-мастерица — набивает на коже Ильи первую линию. — Ответишь? — спрашивает она вежливо. Илья отмахивается. На часах семь ноль ноль — он выбрал это время специально, чтобы успеть на утренний рейс домой, — и в подобную рань ему никто важный звонить не будет. Рабочий день менеджера начинается в десять, тренер Ле Клер точно еще спит, брат Алексей может идти нахуй. В окружении Ильи вообще не найдется человека, который предпочитал бы вставать в семь. Единственное исключение — Шейн Холландер, но от него Илья уже никаких звонков не ждет. Телефон умолкает и сразу же начинает трезвонить снова. Если это Алексей, то Илья оторвет ему башку. — Хочешь, я звук отрублю? — Френ откладывает машинку. — Да, если тебе не трудно. Илья лежит на кушетке задницей кверху и приспустив трусы. Френ куда проще дотянуться до его телефона в кармане куртки, чем ему самому. Она нажимает на пару кнопок и отправляет мобильник обратно. Кабинет погружается в тишину, нарушаемую только тихим гулом тату-машинки. Тишина и удобная поза навевают сон, но уснуть у Ильи не получается — мешает противное жжение на ягодице. Тогда он начинает трепаться. Благо Френ не имеет понятия ни о том, кто он такой, ни о хоккее в целом. Это внезапно освобождает. Илья рассказывает о своей жизни, разбитом сердце, Холландере. Френ в ответ делится уже своими неудачами на личном фронте. К концу сеанса они становятся почти друзьями, и Илья подумывает предложить Френ как-нибудь по-дружески выпить. Он даже достает мобильник, чтобы записать ее личный номер, и замирает. Экран отображает тридцать шесть пропущенных от Холландера. Илья моргает. Он настолько не может поверить увиденному, что даже включает и выключает экран, чтобы убедиться, что ему не померещилось. Уведомления никуда не исчезают. Шейн Холландер звонил ему тридцать шесть раз. И прямо сейчас звонит в тридцать седьмой. Не успев даже подумать, что именно делает, Илья нажимает “ответить”. — Ты где? — без приветствий интересуется Холландер. Илья зависает — подобная невежливость совсем не в характере Холландера. Кроме того, его голос и звучит как-то странно: одновременно и зло, и обеспокоенно, и радостно. — Все в порядке? — решает уточнить Илья осторожно. — Нет… точнее да. Мы можем встретиться? — Эм, у меня самолет через четыре часа, так что… — Илья, пожалуйста, это очень важно! Холландер не только впервые называет Илью по имени, но и кажется при этом умоляющим. Вся решимость выкинуть Холландера из головы, если она вообще когда-то существовала, улетучивается. Когда тот называет его “Ильей”, когда просит увидеться, Илья просто не может ему отказать. — Хорошо. Где ты хочешь встретиться? — Приезжай ко мне домой. Я сейчас скину адрес и код от главной двери. *** Эйфория отпускает Илью уже в машине. Вместо нее его захватывает страх. Да, Холландер попросил о встрече, и да, он был при этом весьма настойчив, но с чего Илья взял, что эта встреча принесет ему радость? Возможно, Холландер собирается потребовать больше никогда ему не писать, а может, и удалить все уже имеющиеся сообщения. Тот ведь явно дал понять, насколько разочарован тем, что Илья ему не родственная душа. Зачем бы ему желать возобновления их общения? Несмотря на страх, назад Илья не поворачивает. Он доезжает до дома Холландера, паркует машину, поднимается на лифте до его двери. Тот открывает после первого же звонка, но еще с пару мгновений смотрит на Илью так, будто не может поверить в его появление. — Привет, — напоминает о себе Илья. — Да, да, конечно, здравствуй, — Холландер распахивает дверь пошире. Илья заходит внутрь и замирает у порога в нерешительности. В голове крутится совершенно дурацкий вопрос: должен ли он снять обувь? Это нормально для России и, наверное, Европы, но в Америке правила другие. Его бостонские друзья ходят по дому в кроссовках. Сокомандник из Мексики, к которому Илья разок приезжал в гости, делает то же самое. С другой стороны, ни там, ни там нет такого уж снега. В Монреале же, несмотря на все ворчание Ильи, настоящая зима. — А я должен?... — Он неловко указывает пальцем на ботинки. — Ох, да. Если тебе не трудно. Илья наступает носком правого кроссовка на пятку левого, а носком левого на пятку правого, снимает обувь, вешает на крючок куртку. — Ты проходи, — Холландер чуть отходит, открывая ему путь внутрь квартиры. — Будешь чай, банановый смузи или, эм, пиво? — Зависит от того, о чем ты собираешься говорить. Если это что-то грустное, то лучше бы в твоем холодильнике завалялась водка. Холландер дарит Илье настолько тяжелый взгляд, что все его мысли о водке в одиннадцать утра становятся понятны без слов. Удивительно, Холландер трахался с русским всего два раза, а успел подцепить от него тот самый “slavic stare”. Интересно, он передается половым путем или все же воздушно-капельным? В итоге Илья останавливается на чае. От смузи с бананом его тошнит с тех пор, как он пошел со Скоттом Хантером на пробежку и был вынужден наблюдать за его странным флиртом с местным смузи-боем. Банан в их разговоре упоминался по три раза в секунду и явно символизировал что-то членообразное. Илья успевает прикончить половину чашки чая, а Холландер все никак не начинает разговор. Он сидит в закрытой позе, изучает собственные коленки и всем своим видом символизирует неловкость. Если бы Илья не обижался на Холландера за эти недели молчания и не опасался, что за любую вольность его выставят вон, он бы обнял его в качестве акта поддержки. — Холландер… — начинает он нерешительно. — Я хочу, чтобы ты знал, что я не горжусь тем, как поступил, — говорит Холландер почти одновременно с ним. — Ты имеешь в виду?.. — То что я сбежал, то, что не отвечал, то, что в итоге заблокировал. Честно говоря, я просто психанул. Я был уверен, будто ты моя родственная душа, а когда понял, что это не так, несказанно разочаровался. Илья вздыхает. Это он понимал и без объяснений Холландера. Да, тот разочаровался, ведь Илья был важен для него только как носитель аналогичной метки. Это не новость. — Ты не должен оправдываться, Холландер, поверь, мне все и так было ясно. — Илья, пожалуйста, не перебивай меня, — Холландер наконец отрывает взгляд от колен и смотрит Илье прямо в глаза. — Дай мне высказаться до конца, прошу тебя. — То есть, это еще не все? — Даже не половина. — Холландер на миг замирает, делая глубокий вдох, видимо чтобы успокоиться и на что-то решиться, и продолжает. — В общем, как я уже сказал, я разочаровался в том, что ты — не моя родственная душа. С одной стороны, я всегда жил в ожидании соулмейта, а с другой, познакомившись с тобой поближе, я сразу уверился, что мой соулмейт — это ты. Не только из-за метки, нет. Просто мои чувства к тебе были ни на что другое не похожи. Ты делал меня целостным, ты вносил в мою жизнь то, чего в ней всегда не хватало. Я даже не знал, насколько мне это нужно, пока у меня это не отняли. Точнее… пока я сам у себя это не отнял. Холландер умолкает, тянет руку к чашке, но одергивает ее на середине пути. — Ты не думай, что мне было легко все это время. Мне хотелось тебе написать каждый чертов день, но я… мои родители… я всю свою жизнь ждал родственную душу и… и… Холландер снова умолкает и роняет голову на раскрытые ладони. То, каким разбитым он выглядит, то, как тяжело подбирает слова… Все же зря Илья не выбрал пиво! Холландер явно собирается с ним раз и навсегда расстаться. Илья думал, будто готов к этому, но на деле оказывается иначе — осознание неизбежности разрыва буквально бьет его под дых. По телу прокатывается волна дрожи. Мир расплывается, сердце колотится где-то в горле, ладони леденеют, а земля уходит из-под ног. Вдобавок сводит гортань. Илье начинает казаться, что он уже никогда больше не сможет вдохнуть. Сквозь противное жужжание в ушах он слышит совсем рядом скрежет, какой издает передвигаемый по полу деревянный стул. Мгновением спустя его уже обнимают теплые нежные руки. — Эй! Эй! Илья, посмотри на меня, — голос Холландера звучит встревоженно, — Я здесь, с тобой. Ты в безопасности. Илья мотает головой. Холландер не рядом и не с ним. Холландер позвал его к себе домой, только чтобы разорвать их отношения. От этого только горше. Илья зажмуривается так крепко, что перед глазами начинают танцевать цветные пятна. Холландер прижимает его к себе. — Илья, — шепчет он, — ничего страшного не случилось и не случится. Я рядом, и я никуда не уйду. Никогда больше, слышишь? Давай… давай ты сейчас попробуешь отрешиться от всего и просто подышишь со мной, ладно? Слова Холландера доходят до Ильи как через вату, но от них все равно становится спокойнее. Пусть тот лжет, пусть всего лишь пытается Илью успокоить, его забота все равно приятна. Холландер громко вдыхает и выдыхает через рот, и Илья непроизвольно начинает следовать за звуком его дыхания. Гортань постепенно отпускает, сердце успокаивается. Илья даже может открыть глаза. Удивительно, но несмотря на то, что ему казалось, будто он пробыл в своем состоянии бесконечно долго, за окном не стемнело, а часы на стене холландеровской кухни-столовой показывают все те же одиннадцать-пятнадцать. Илья аккуратно отстраняется. С далеким, существующим где-то на самом краю его сознания стыдом он замечает, как на плече светло-зеленой футболки Холландера растекается темное, мокрое пятно. Холландера это, кажется, не волнует. Он берет ладони Ильи в свои руки, мягко поглаживает большими пальцами запястья. — Илья, я хочу, чтобы ты уяснил сейчас одну вещь. Я очень извиняюсь за то, что тогда психанул, и обещаю никогда больше тебя не оставлять. На самом деле, главное, что я пытаюсь донести — это то, что для меня не имеет никакого значения, родственная ты мне душа или нет. Я собирался написать тебе всю последнюю неделю, но просто не мог подобрать слова. Наверное, я бы так промаялся еще месяц, не меньше, но ты пошел перекрывать нашу метку, и я… я… наверное, психанул повторно, но уже в противоположном смысле. Илья, за это время успевший вернуться обратно в уютное кольцо холландеровских рук, недоуменно моргает. Его мысли после пережитого все еще еле ворочаются, но он все равно замечает в словах Холландера что-то странное. Нечто из сказанного просто не вписывается. Что-то мелкое, незаметное, какая-то фраза… — Стоп, погоди, а откуда ты узнал, что я сегодня ездил перекрывать нашу метку? — Илья отстраняет Холландера от себя, чтобы всмотреться в его лицо. Холландер вспыхивает. Вот он казался оплотом спокойствия и уверенности — а вот уже превратился в нашкодившего школьника, который боится, что мама заметит разбитую вазу. Он отводит глаза и даже делает от Ильи шаг назад, но тот не дает ему вывернуться. — Холландер! — Илья берет Холландера за подбородок и снова разворачивает к себе. — Есть что-то еще, что я должен знать? Холландер смущается все сильнее. Очаровательные веснушки на его переносице темнеют, а глаза странно блестят. — Для протокола, это не имело никакого отношения к моему желанию остаться с тобой. Я бы все равно предпочел тебя любому соулмейту, но… но… я рад, что мне не придется делать такого выбора. — Холландер, я все еще не понимаю, — Илья, как ни старается, не может выцепить главного из потока холландеровских слов. Тот все таки скидывает с себя его руки и делает решительный шаг назад. Хватается за резинку своих штанов, тянет их вниз. Илья теряется окончально. Холландер так сильно не хочет говорить, в чем дело, что решил отвлечь Илью сексом? Он правда думает, будто после всего произошедшего тот так быстро переключится? Но секса Холландер не предлагает. Он поворачивается к Илье в пол-оборота и приспускает с ягодиц штаны с трусами. Илья натурально охуевает: вместо знакомой, ставшей сначала такой любимой, а потом настолько же ненавистной картинки с перекрещенными клюшками, на заднице Холландера красуется изображение медведя. Честно говоря, оно довольно комичное — о чем только Илья думал, когда его выбирал? — и кривоватое, но главное в нем не это. Главное то, что аналогичный медведь час назад появился на коже Ильи. Сходство просто потрясающее: у медведя Холландера такая же грозно раскрытая в оскале пасть, такая же вздыбленная шерсть, и тот же немного туповатый взгляд, который Илья просил Френ исправить и который исправить так и не вышло. Если картинки с клюшками на задницах Ильи и Холландера выглядели близняшками, то не обезображенные мозгами медведи кажутся клонами. — Что это за хрень? — не выдерживает Илья. — Как? Почему? Какого хуя? — Похоже, мы все таки соулмейты, — добивает его Холландер. *** Без пива это утро все-таки не обходится: Илья просто не может переварить сразу все потрясения на трезвую голову. Шейн, что удивительно, от алкоголя тоже не отказывается. Он, конечно, смотрит с ужасом, как Илья приканчивает первую баночку залпом, но не комментирует. Свое пиво он цедит медленно. — А как ты понял, что я бью новое тату? — уточняет Илья, когда Шейн приканчивает первую порцию пива, а он — четвертую. — О, я просто почувствовал. — Хм… это как? Душой ощутил? — Почему душой? Телом, — немного пьяненький, и от того особенно очаровательный, Шейн ехидно улыбается, — В самом что ни на есть прямом смысле. Я, как ты говоришь, почуял это жопой. Илья, никак не ожидавший ни такого ответа, ни настолько бесстыдной шутки, едва не давится пивом. Ему приходится прокашляться, проморгаться и только потом вернуться к разговору: — Ты что же, ощущал, как мне делают татуировку? — Ага, и, пробуждение благодаря этому у меня вышло не из лучших. Илья не может удержать смеха: Шейн выглядит сейчас до того наигранно обиженным, что хохот так и рвется наружу. — Ну, честно говоря, ты это заслужил, — хмыкает Илья. — О, вау, заслужил… — Скажешь, нет? — Скажу, да, — Шейн со вздохом открывает вторую банку. Некоторое время они сидят в уютной тишине. Шейн перемещается на диване к Илье поближе, Илья, в свою очередь, приобнимает его и укладывает головой себе на грудь. Напряжение постепенно покидает его тело. Впервые за долгие дни Илья чувствует себя хорошо. Он зарывается носом в волосы Шейна, поглаживает его ладонью по спине. — Слушай, — говорит Шейн тихонько. — А у тебя в семье ни у кого родственной души не было? — Из тех, с кем я знаком — ни у кого. Но отец рассказывал, что родственная душа якобы была у его бабушки. Но у нее это проявлялось не так, не через метку. Просто на теле из ниоткуда появлялись шрамы и синяки. Семейная легенда гласит, будто она делила следы от ран со своим соулмейтом, но доказательств тому нет. Кто бы ни был ее родственной душой, если она вообще существовала, они так и не встретились. Илья ощущает, как голова Шейна на его груди чуть двигается — видимо, тот молча кивает, — и тонет во внезапной нежности. Он запускает пальцы в волосы Шейна, мягко массирует их у корней, прихватывает губами самые кончики. Илья не ждет какого-то словесного ответа. Куда приятнее делить на двоих безмолвие, приватность, близость. Чмокать Шейна в макушку, забираться ладонью ему под футболку… — А ведь у нас что-то похожее… — выдает Шейн, когда Илья уже почти забывает о теме разговора и подумывает о том, чтобы начать всерьез его целовать. — М? — Ну, мы, можно сказать, тоже делим следы от ран. Илья задумывается. В аргументе Шейна есть разумное ядро, но все же что-то явно не сходится. Он вспоминает все свои многочисленные хоккейные травмы, то, как Шейн год назад сломал ребро и пропустил два матча. Илья тогда чувствовал себя великолепно. У него ничего не болело и не мешало играть. Шейн, насколько он знает, тоже ни разу не уходил на больничный вслед за ним. — Мы с тобой травмы не делим, — озвучивает наконец Илья свои сомнения. — Нет, но, возможно, тут объединились истории твоей и моей семей? Смотри, в моем роду у всех были метки, в твоем — общие следы от ран. А татуировка — это одновременно и метка, и повреждение кожи. Что ж в этом определенно прослеживается смысл. Илья вертит слова Шейна и так и эдак и приходит только к одному выводу: ему, по большому счету, наплевать и на то, как и почему судьба сделала их родственными душами, и на механизм появления меток, и даже на факт того, что они у них с Шейном есть. Его вообще мало интересует вся эта соулмейтская лабуда. Его интересует лишь сам Шейн Холландер. Весь целиком, до самой крохотной веснушки. Илья уверен: не будь они с Шейном родственными душами, они все равно бы друг в друга влюбились. Дурацкая метка всего-то и дала, что маленький толчок!