Suo maledicto

Когда-то у неё было имя. Ливия. Оно звучало мягко, почти смешно — так звали девочек из книжек, которые читали перед сном, а не тех, кто вырастал в панельных домах с обоями в цветочек и вечным запахом кипячёного молока. Ливия была обычным ребёнком. Настолько обычным, что о ней было почти нечего сказать: она боялась грозы, ненавидела манную кашу с комочками и разговаривала с игрушками так, будто они обязательно ответят, просто чуть позже. Она умела долго играть одна и не скучать, потому что папа говорил: — Умная девочка всегда найдёт, чем себя занять. Папа вообще много говорил. Иногда слишком. Он пел фальшиво, приносил домой дешёвые конфеты и включал музыку так, что жаловались соседи. Когда это происходило, мир был простым. Плоским. Без углов. Папа смеялся громко и неловко, всегда проливал чай и называл её «умницей» даже тогда, когда она ничего умного не делала. С ним мир был устойчивым. С ним всё держалось.  Потом он умер. И мир перестал держаться вообще Не красиво, не быстро, не героически. Просто — раз, и его не стало. И вместе с ним исчезло ощущение, что завтра обязательно будет. Мама сначала держалась. Ходила на работу, варила суп, гладила Ливии волосы и говорила: — Мы справимся. Ты же у меня сильная. Ливия верила. Дети вообще верят слишком легко. Дальше мама просто стала тише. Потом — резче. Потом — чужой. Она могла подолгу сидеть на кухне, глядя в одну точку, а могла вдруг закричать из-за разбитой чашки так, будто Ливия сделала это нарочно, из злости, из ненависти. Девочка быстро поняла: мама теперь — как мина. Никогда не знаешь, где рванёт.  Начала срываться. Сначала на вещах — швыряла посуду, хлопала дверьми. Потом — на словах. «— Ты опять всё раскидала. — Ты меня не слушаешь. — Ты специально это делаешь?» — Я не специально… — тихо отвечала Ливия, и этого всегда было недостаточно. Ливия старалась быть удобной. Не мешать. Не шуметь. Исчезать. Но дети плохо умеют исчезать. Первые «странности» случились незаметно. Однажды мама замахнулась — не сильно, больше от бессилия, — и вдруг рука её словно повисла в воздухе, дёрнулась и опустилась. Мама побледнела. Ливия заплакала, потому что решила, что сломала что-то важное. Себя. Мир. Маму. Однажды мама закричала так резко, что Ливия вздрогнула. Воздух в комнате словно дёрнулся, и лампочка над столом лопнула с сухим щелчком. Осколки посыпались вниз. Они обе замерли. — Что ты сделала?.. — прошептала мама. Ливия расплакалась. — Я не хотела… Я правда не хотела… Мама не подошла. Не обняла. Она отступила на шаг, будто Ливия могла укусить. После этого всё стало другим. Мама начала смотреть на неё долго и странно. Иногда — ночью, когда думала, что Ливия спит. Иногда — резко, с испугом, будто в девочке вдруг проступало что-то чужое. — Ты ведь ничего не скрываешь от меня? — спрашивала она слишком часто. — Нет… — отвечала Ливия, хотя уже не была уверена, что это правда. С каждым разом странностей становилось больше. Двери захлопывались без сквозняка. Кружка треснула, когда Ливия испугалась. Соседка сказала, что у девочки «дурной глаз», и мама перестала приглашать людей в дом. Перестала смеяться. Перестала быть мамой. Страх пришёл не сразу. Он прокрадывался, как плесень. Мама начала смотреть на неё иначе — не как на дочь, а как на проблему. Как на ошибку, которая шевелится и дышит. Иногда Ливия ловила на себе этот взгляд и чувствовала себя грязной, неправильной, будто внутри неё завелось что-то, что нельзя вымыть. Газеты мама читала теперь жадно. Особенно те страницы, где писали про «научные центры», «одарённых детей» и «новые медицинские методы». Она вырезала статьи, складывала их в ящик. Ливия однажды спросила: — Мам, а что это? — Не твоё дело, — ответила она резко. Потом мягче: — Просто… про врачей. А после однажды сказала слишком спокойным голосом: — Там тебе помогут. В тот день, когда мама повела её «к доктору», Ливия надела своё лучшее платье. Она старалась выглядеть аккуратной. Хорошей. Заслуживающей, чтобы её не боялись. — Ты же будешь со мной? — спросила она в машине. Мама ответила не сразу. — Тебе там будет лучше. Ливия не спрашивала, почему «там» лучше, чем дома. Она уже знала ответ. Это был первый раз, когда Ливия почувствовала, что её отдают. Не ведут. Не спасают. Отдают. В лаборатории пахло чистотой и чем-то горьким. Люди улыбались слишком одинаково. Мужчина с сединой и спокойными глазами наклонился к ней. — Привет, Ливия. Я доктор Бреннер. Он знал её имя. Это должно было успокоить. Почему-то не успокоило. — Ты ведь особенная девочка, — сказал он. — Мы просто поможем тебе. Ливия посмотрела на маму. — Мам? Мама не смотрела в ответ. В лаборатории её не встречали как монстра. Это было хуже. Её встретили как находку. Как вещь, которую давно искали. Доктор Бреннер говорил мягко, улыбался аккуратно, почти ласково. Он называл её «дорогая», «умница», «наша девочка». И в этом было что-то липкое, как в конфетах, которые слишком долго лежали на солнце. Её способность обнаружили быстро — случайно. Один из санитаров резко схватил её за руку, когда она не хотела идти в комнату тестов, и его пальцы вдруг онемели. Он вскрикнул, отдёрнул руку, посмотрел на неё с испугом. Ливия заплакала — она решила, что сделала что-то ужасное. Но Бреннер улыбался. После этого игры закончились. Ей объясняли. Не сразу, не всё. Сначала простыми словами: «ты особенная», «это дар», «мы помогаем тебе учиться». Потом терминами. Потом — цифрами, графиками, результатами. Чем старше она становилась, тем меньше с ней говорили как с ребёнком и тем больше – как с объектом.

***

Имя забрали быстро.  — Теперь ты — ноль-ноль-девять, — сказали ей. — Так удобнее. — Но… меня зовут… — Тише, — мягко перебил Бреннер. — Это не наказание. Это забота. — Тебе больше не нужно его помнить, — вторили ей. Маму не упоминали вовсе. Как будто её никогда не существовало. И Ливия с ужасом поняла: если никто не говорит о человеке, значит, он правда может исчезнуть. Волосы срезали без слов. Машинка гудела. Ливия смотрела, как тёмные пряди падают на пол, смотрела на них и думала странную, совсем детскую мысль: папа всегда говорил, что у меня красивые волосы.  Она не плакала. Плакать здесь было бессмысленно — это фиксировали. Это было первое, что она усвоила очень быстро. Другие дети смотрели по-разному. Кто-то с завистью. Кто-то с опаской. Кто-то — с надеждой, будто она знала выход. Она не знала. Она училась. Сидеть ровно. Смотреть внимательно. Не задавать вопросов, ответы на которые могут сделать больнее. Эксперименты называли «упражнениями». Заботу — «наблюдением». Наказания — «коррекцией». Ливия быстро поняла, что здесь всё называется не так, как есть. Это был почти урок языка. Псевдозабота Бреннера ощущалась как холодная рука на плече. Он говорил ласково, но никогда не спрашивал, хочет ли она. Он гладил по голове, но смотрел не на неё — куда-то глубже, будто она была прозрачной. Иногда ей казалось смешным, что взрослые люди с серьёзными лицами боятся маленькой девочки. Иногда — что смешного в этом нет ничего. К тому моменту, когда номер 009 окончательно заменил имя, Ливия уже не ждала, что кто-то придёт за ней. Не ждала любви. Не ждала спасения. Она просто жила — день за днём, тест за тестом, аккуратно складывая внутри себя понимание того, что мир умеет быть очень вежливым, когда отнимает у тебя всё. Она училась. Терпеть. Молчать. Смотреть. Понимать. И где-то между тестами и белыми коридорами Ливия исчезла окончательно. Осталась 009 — девочка, которую было удобно отдать, и ещё удобнее — не возвращать.