Suo maledicto

Время в лаборатории не шло — оно стиралось. Дни отличались друг от друга только цветом таблеток и уровнем боли. 009 повзрослела не потому, что прошло много лет, а потому, что детству здесь просто некуда было поместиться. Она выросла тихо. Никто не заметил момента, когда угловатая девочка стала девушкой — не красивой в привычном смысле, но цельной, собранной, опасной в своей собранности. Взгляд стал другим: спокойным, тяжёлым, будто она всегда знала чуть больше, чем говорила. Эксперименты усложнялись. Их называли «протоколами». — Ты справишься, — говорил Бреннер, стоя за стеклом. — Ты всегда справляешься. 009 ненавидела это «всегда». Оно не оставляло выбора. Её способности перестали быть вспышками. Они стали системой. Она больше не ломала предметы — это было грубо, шумно, заметно. Она работала с телами. С реакциями. С тем, что нельзя сфотографировать. Она чувствовала, как страх проходит по позвоночнику другого человека. Как мышцы готовы подчиниться приказу, даже если приказа ещё не было. Иногда достаточно было взгляда, иногда — одного шага ближе. Она могла вызвать резкую боль — не такую, от которой кричат, а такую, от которой теряются. Могла отключить руку, ногу, дыхание на пару секунд. Этого хватало. — Феноменально, — говорил Бреннер. — Ты понимаешь, что делаешь. Она понимала. Именно поэтому после каждого теста мыла руки дольше обычного, будто могла смыть не кровь — решения. С Бреннером у них сложилось странное равновесие. Он больше не притворялся отцом. Она больше не притворялась ребёнком. Они разговаривали коротко, точно, почти уважительно — как люди, которые знают, что однажды могут стать врагами, но пока им выгодно сотрудничать. — Ты злишься, — однажды сказал он, наблюдая за её показателями. — Нет, — ответила 009. — Я помню. Он усмехнулся, будто это была шутка. Она не улыбнулась в ответ. Эти моменты оставляли в ней трещины. Небольшие. Невидимые. Но они были. Она не верила в побег. Не строила планов. 009 жила в режиме ожидания — не спасения, а момента, когда станет ясно, что делать дальше. Она знала: если когда-нибудь всё рухнет, она не побежит. Она останется стоять и смотреть, потому что понимание — тоже форма власти. Иногда по ночам, лежа в темноте, она смотрела на своё запястье. Цифры давно побледнели, стали частью кожи. Номер больше не жёг — он просто был. Как напоминание о том, что её можно назвать, но нельзя вернуть. 009 больше не задавалась вопросом, кем она была бы без лаборатории. Этот вопрос был слишком большим. Она задавалась другим — куда более опасным: кем она станет, если всё это закончится.

***

Радужная комната всегда выглядела как насмешка. Цветные полосы на стенах — слишком яркие, слишком детские — со временем начинали резать глаза. 009 понимала: это сделано не для детей. Это сделано для взрослых, чтобы им было легче называть происходящее играми. — Сегодня без напряжения, — говорил инструктор, хлопая в ладоши. — Просто тренировка. «Просто» чаще означало, что кто-то всё равно заплачет. Дети сидели на полу, скрестив ноги. Младшие — ближе к центру, старшие — у стен. 009 почти всегда выбирала место сбоку, спиной к цветным полосам, откуда было видно всех сразу. Привычка. Если ты видишь всех — тебя сложнее застать врасплох. — Шар, — скомандовали. Резиновый мяч лежал на полу, неподвижный, глупо яркий. Задание было простым: заставить его двигаться. Толкнуть. Поднять. Удержать. Для 009 — слишком простым. Она не спешила. Смотрела, как дети помладше напрягаются, как дрожат их пальцы. Иногда она ловила себя на странной мысли: я когда-то так же старалась. Эта мысль облегчения не приносила. Когда очередь доходила до неё, она делала минимум. Мяч слегка дёргался, перекатывался на пару сантиметров. Этого хватало. Слишком много — означало лишнее внимание. А внимание здесь всегда имело цену. — Ты можешь лучше, — говорили ей. — Знаю, — отвечала она. Другие дети относились к ней по-разному. Младшие держались в стороне, но всё равно оказывались рядом — садились поближе, тянулись взглядами, будто искали что-то устойчивое. Не защиту — скорее уверенность, что рядом есть тот, кто не паникует. Она не была лидером и не хотела им быть. Она просто существовала рядом, как холодная стена: не защищала открыто, но и не позволяла лишнего. Старшие были осторожнее. Они не лезли, не провоцировали, держали дистанцию. 009 не пыталась быть сильнее или лучше — и именно это настораживало. Она не соревновалась, не доказывала, не старалась выделиться. Просто делала то, что требовалось, и уходила первой, когда можно было уйти. Иногда ей всё же приходилось вмешиваться. Не словами — они здесь редко что-то решали. Если санитар задерживался слишком долго, если рука оставалась на чужом плече дольше необходимого, он вдруг начинал неловко перебирать пальцами, будто они не слушались. Если кто-то из детей задыхался от паники, в коридоре обязательно находился повод для суеты: кто-то спотыкался, ронял папку, отвлекался на пустяк. Это всегда выглядело как совпадение. Никто не смотрел на неё в такие моменты. И это было правильно. 009 не хотела, чтобы её замечали. Она не делала этого из принципа и не считала себя ответственной. Не стремилась к вниманию и не ждала благодарности — просто возвращалась на своё место и делала вид, что ничего не произошло. С Одиннадцать она почти не общалась. Девочка была младше, тише, словно постоянно находилась где-то внутри себя. Иногда 009 ловила её взгляд — внимательный, слишком серьёзный для ребёнка. В этих взглядах не было просьбы. Скорее — вопрос. Однажды они оказались рядом во время задания с кубиками. — Ты не обязана стараться так сильно, — сказала 009 тихо, не глядя на неё. Одиннадцать нахмурилась. — Если я не стараюсь… они злятся. 009 чуть усмехнулась. — Они злятся в любом случае. Одиннадцать не ответила. Но в следующий раз кубики не разлетелись — просто аккуратно сдвинулись. А Бреннер смотрел дольше обычного. Эксперименты вне радужной комнаты были другими. Там не было цветов. Только белые стены, ремни, датчики и стекло. — Сосредоточься на ощущении, — говорили ей. — Где начинается импульс? 009 чувствовала это чётко. Как тонкую нить, протянутую от неё к другому человеку. Стоило слегка потянуть — и тело откликалось. Иногда она видела, как у испытуемого расширяются зрачки, как сбивается дыхание. Иногда — как он просто оседает, не понимая, что произошло. — Контроль отличный, — отмечали в записях. — Эмоциональная вовлечённость минимальна. Это была ложь. Эмоции никуда не делись — она просто научилась держать их под кожей. После экспериментов дети возвращались в радужную комнату, и игры продолжались, будто ничего не произошло. Кто-то смеялся слишком громко. Кто-то молчал. 009 сидела у стены и наблюдала. Она знала: здесь все учатся одному и тому же, просто с разной скоростью — как не быть собой, когда на тебя смотрят. Иногда, уходя, она ловила взгляд Одиннадцать. Короткий. Осторожный. И в этот момент 009 думала, что эта девочка ещё слишком верит. А потом — что, возможно, именно поэтому она опаснее всех. Радужная комната закрывалась за ними мягко, почти заботливо. Цвета оставались внутри. А всё настоящее — уходило вместе с ними.

***

Лабиринт. Пластиковая доска с прозрачной крышкой, внутри — тонкие дорожки и маленький металлический шарик. Его обычно давали младшим: считалось, что так они учатся концентрации. 009 лабиринт не любила, но иногда возвращалась к нему — не из интереса, а из привычки. Вещи, которые можно довести до конца, здесь ценились. Она сидела на полу радужной комнаты, прислонившись спиной к стене, вытянув ноги. Доска лежала у неё на коленях. Шарик медленно полз по дорожке, не подпрыгивая, не ударяясь о края — будто знал, куда ему нужно. Она почти не смотрела на него. Сила текла лениво, без напряжения, как дыхание. В комнате вновь было шумно. Кто-то говорил слишком громко, кто-то спорил, кто-то злился, потому что у него не получалось. 009 не участвовала. Она всегда существовала рядом с происходящим, а не внутри. — Ты неправильно это делаешь. Голос прозвучал неожиданно близко и странно знакомо. Не резкий, не громкий — просто уверенный, как будто продолжал мысль, начатую давно. 009 не подняла головы сразу. — Он движется, — ответила она. — Значит, правильно. — Он движется, потому что ты его толкаешь, — сказал голос. — А не потому что понимаешь лабиринт. Теперь она посмотрела вверх. Перед ней стоял санитар. По крайней мере, так она его определила сначала: форма, бейдж, отсутствие номера. Но что-то не сходилось. Он стоял слишком свободно. Не так, как персонал, который всегда помнил о камерах. И смотрел не на детей вообще — а конкретно на неё. — И в чём разница? — спросила она. Он присел на корточки напротив, не спрашивая разрешения, и взял лабиринт за край. Не перехватывая контроль. Просто держал. — Ты ведёшь его силой, — сказал он. — А можно вести — решением. 009 прищурилась. — Ты предлагаешь мне… что? Подумать? Он усмехнулся — едва заметно. — Я предлагаю тебе выбрать путь заранее. Шарик дрогнул и остановился. 009 убрала давление, позволив ему замереть в тупике. — Ты часто наблюдаешь, — сказала она. — Но редко говоришь. — Потому что большинство не слышит, — ответил он. — А ты слышишь. Просто делаешь вид, что тебе всё равно. Это было слишком точно, чтобы быть случайностью. Она снова сосредоточилась. Но теперь не толкала шарик. Она представила выход. Конец. Пустоту за пределами лабиринта. Шарик двинулся — не быстрее, но увереннее. Он повернул раньше, чем упёрся в стенку. — Вот, — тихо сказал он. — Видишь? 009 не улыбнулась. — Ты кто такой? Он посмотрел на шарик, который уже был близко к выходу. — Генри. Просто имя. Без номера. Без уточнений. Это само по себе было странно. — Ты не должен быть здесь, — сказала она. — Я здесь давно, — ответил он. — Просто не сидел рядом с лабиринтом. Шарик выкатился к выходу и тихо стукнулся о край. Задание было выполнено. 009 закрыла прозрачную поверхность и отложила доску в сторону. — Ты говорил, что я делаю это неправильно, — напомнила она. — Я сказал, что ты делаешь это не так, как они хотят, — уточнил Генри. — И это… лучше. Она внимательно посмотрела на него. В его взгляде не было жалости. Не было желания учить. И не было страха — того самого, к которому она привыкла. Было что-то опаснее: понимание и интерес. — Ты аккуратная, — продолжил он. — Слишком аккуратная для этого места. — А ты слишком много замечаешь, — ответила 009. — Для санитара. Он улыбнулся чуть шире. — Значит, мы оба не на своих местах. Инструктор позвал её по номеру. 009 поднялась, отряхнула ладони и, проходя мимо, бросила: — Не лезь туда, где не просят. — Ты сама оставляешь это на виду, — ответил он ровно. — Просто делаешь вид, что никто не заметит. Она не обернулась. Но впервые за долгое время, уходя из радужной комнаты, 009 чувствовала не пустоту — а ощущение, будто кто-то только что нашёл к ней правильный вход.  

***

Комната была такой же, как у всех. Одинаковая кровать, одинаковая лампа под матовым колпаком, одинаково пустые стены. Даже воздух здесь казался стандартизированным — ни запаха, ни тепла, ни памяти. 009 лежала на спине, заложив руки под голову, и смотрела в потолок, где проходила тонкая трещина, похожая на вытянутую линию. Она знала эту трещину наизусть. Иногда представляла, что это путь — куда угодно, только не здесь. Сон не приходил. Он редко приходил сразу после радужной комнаты. Мысли упрямо возвращались не к экспериментам, не к боли после «протоколов», и даже не к цифрам на коже. Они возвращались к нему — к странному санитару, который не должен был говорить так, как говорил. Генри, — повторила она про себя. Имя звучало непривычно. Лишённое углов. Почти человеческое. Её раздражало, что она вообще о нём думает. Раздражало сильнее, чем воспоминания о Бреннере. Бреннер был понятен — холод, расчёт, псевдозабота. Генри — нет. Он не пытался её успокоить. Не пытался доминировать. Он просто… видел. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди. В комнате было тихо, но тишина здесь никогда не означала покой. Он уже раньше попадался ей на глаза. Она поняла это только сейчас. Как санитар, который задерживался у дверей. Как фигура в конце коридора. Как тень за стеклом наблюдательной. И ещё — рядом с Одиннадцать. 009 вспомнила, как однажды видела его возле девочки: он стоял сбоку, не вмешиваясь, не подталкивая, но говорил с ней мягко, слишком мягко для этого места. Одиннадцать тогда смотрела на него снизу вверх — настороженно, но без привычного страха. Это было странно. Это было… неправильно. Он умеет входить в доверие, — подумала 009. И тут же поправила себя: или он просто не врёт. Это было хуже. Она не ревновала — не к девочке, не к вниманию. Ревность вообще казалась ей роскошью. Но её цепляло другое: Генри выбирал, кому быть заметным. И он выбрал их обеих. 009 закрыла глаза. В памяти всплыл момент, как он смотрел на лабиринт — не на шарик, а на то, как она принимает решение. Не оценивая, не фиксируя. Понимая. И от этого внутри возникало неприятное ощущение — будто кто-то приблизился слишком близко к тому, что она тщательно прятала. Опасный, — решила она. Не потому что сильный. А потому что задаёт вопросы, не задавая их вслух. Она подумала об Одиннадцать. О том, какая она ещё хрупкая, несмотря на силу. О том, как легко здесь перепутать заботу с ловушкой. Мысль, что Генри может быть для девочки кем-то важным, вызывала у 009 глухое напряжение — не страх, не злость, а настороженность. Если он причинит ей вред, лаборатория об этом даже не узнает. А если поможет — последствия могут быть куда хуже. 009 медленно выдохнула. Не вмешивайся, — сказала она себе. — Это не твоя роль. Но мысль не уходила. Перед тем как свет автоматически погас, она вдруг поймала себя на странном желании: увидеть его ещё раз. Не для разговора. Не для ответов. Просто — убедиться, что он реален. Что этот взгляд, этот голос, это ощущение понимания не были очередным экспериментом, замаскированным под случайность. В темноте комната стала ещё меньше. Девушка лежала с закрытыми глазами и думала о нём.

***

009 не любила групповые тренировки, потому что в них всегда находилось слишком много поводов перейти грань — и слишком мало причин этого не делать. В них всегда всплывало то, что взрослые делали вид, будто не замечают: иерархия. Кто сильнее. Кто громче. Кто может позволить себе жестокость без последствий. В тот день их выстроили в одну линию. Пол «тренировочной» комнаты был чистым, почти скользким. Ровные стены, одинаковый свет. Никаких отвлекающих деталей. Здесь не должно было быть ничего лишнего — даже ощущения времени. — Задание стандартное, — сказал инструктор. — Давление. Без контакта. Работаем в парах. Бреннер находился в комнате с самого начала. Не у стены, не в стороне — ближе к центру. Руки сцеплены за спиной, взгляд медленный, цепкий. Он не говорил, пока дети занимали свои места. Наблюдал. Давал им привыкнуть к тому, что он здесь. 002 стоял расслабленно, покачиваясь с пятки на носок. Его легко было заметить — не потому что он был самым сильным, а потому что всегда хотел таким выглядеть. Он был выше большинства, сухощавый, с резкими чертами лица и вечно напряжённой линией плеч, будто всё время готовился к толчку. Он бросал взгляды по сторонам, задерживаясь на Одиннадцать дольше, чем на остальных. Ухмылялся. Он всегда ухмылялся, когда рядом была она. Не зло — показательно. Как мальчишка, который уверен, что мир уже объяснил ему, кому здесь позволено больше. Ровно настолько, насколько ему позволял Бреннер. — Слабым не поддаёмся, — бросил он через плечо, якобы в шутку. Его компания тихо засмеялась. Бреннер поднял голову не сразу. Он никогда не реагировал мгновенно — позволял словам осесть, как пыли, прежде чем решить, стоит ли их замечать. Потом медленно шагнул вперёд и сделал почти небрежный жест рукой. — Начнём, — сказал он. — Номер два, в круг. 002 вышел вперёд с ленивой уверенностью, словно это было не задание, а заранее выигранная партия. Разминал плечи, пока санитар фиксировал на нём датчики, будто готовился не к тренировке, а к показательной демонстрации. — Давление, — напомнил инструктор. — Контроль. Задача сдвинуть оппонента с намеченного круга. 002 кивнул, не глядя на говорящего. Он смотрел на детей. Смотрел так, как смотрят на предметы, порядок использования которых уже понятен. — По очереди, — сказал Бреннер. — Я буду называть. Первым вышел младший. Седьмой. Слишком худой, с напряжёнными плечами, будто он заранее пытался сжаться, стать меньше. Он едва успел сделать вдох, когда скомандовали начало.  Толчок пришёл резко. Без предупреждения. 002 вскинул руку вперед. Воздух между ними словно взорвался. Мальчика отбросило назад. Он ударился спиной о пол, скользнул, задыхаясь от выбитого воздуха. — Достаточно, — сказал инструктор. 002 отступил с лёгкой улыбкой. Следующей была девочка постарше. Она держалась увереннее, пыталась смотреть прямо, не отводя взгляд. 002 позволил ей начать. Дал секунду, вторую — и только потом накрыл её давление своим, резко, всё без того же предупреждения. Сила ударила в грудь, как невидимый кулак. Её отбросило. Она вскрикнула, рухнула на колени, ладони ударились о пол. Кто-то из детей отвернулся. 002 работал одинаково. Толчок — пауза — отпуск. Он не варьировал технику. Не экономил. Просто давил ровно настолько, чтобы каждый понял: сопротивление бессмысленно. Он не смотрел на упавших. Его внимание было направлено только вперёд — туда, где уже ждал следующий. — Контроль хороший, — отметил Бреннер. 002 кивнул, будто принимал заслуженную похвалу. Третий. Четвёртый. Пятый. Он подстраивался под каждого — не по силе, а по слабости. Где-то бил сразу, где-то давил медленно, растягивая момент, позволяя страху успеть проявиться. Никто не смог удержаться. Никто не смог ответить тем же. В комнате стояла тишина, прерываемая тяжёлым дыханием. 002 стоял в центре — спокойный, собранный, почти довольный. Его уверенность росла с каждым именем, которое называл Бреннер. 009 стояла у стены. Она видела, как тела летят назад, как пол принимает их глухими ударами, как дети поднимаются слишком медленно. Смотрела, как 002 возвращается в центр после каждого толчка, как его уверенность растёт — не из контроля, а из отсутствия последствий. Он не экономил энергию, потому что не привык к необходимости экономить. Это работало только пока сила была больше. Пока страх делал своё дело. Пока рядом стоял Бреннер. Когда очередь дошла до Одиннадцать, в комнате стало тише. Девочка вышла вперёд, встала напротив Второго. Она выглядела маленькой рядом с ним — узкие плечи, напряжённые руки, слишком серьёзное лицо. — Готова? — спросил инструктор. Она кивнула. 002 вновь ударил первым — резко, с избыточным напором. Давление было ощутимым даже со стороны, как резкий скачок напряжения в воздухе. С явным перебором. Желанием впечатлить. Одиннадцать пошатнулась, едва удержав равновесие. Бреннер не вмешался. 009 почувствовала, как тело напряглось само, ещё до мысли. Но Одиннадцать выпрямилась. Медленно. Будто собирая себя обратно по частям. Это произошло быстро. Не красиво. Не эффектно. Просто — щёлк. Как будто что-то внутри неё наконец встало на место. Волна силы пошла от неё вперёд — ровная, чистая, с каплей злости. 002 не успел среагировать — его просто отбросило назад, и он ударился о пол с сухим, тяжёлым звуком. На секунду повисла тишина. Потом кто-то выдохнул. Кто-то нервно рассмеялся. Санитары сделали вид, что всё идёт по плану. — Достаточно, — сказал инструктор, оглянувшись на Бреннера. Он ничего не говорил. Не двигался. Только смотрел — внимательно, с тем самым выражением, которое означало: интересно. 009 смотрела на 002, когда он поднимался. Улыбки больше не было. Было что-то другое. Обидное. Липкое. Опасное. Он не смотрел на инструктора и санитаров. Не смотрел на Папу. Он смотрел на Одиннадцать, будто записывал что-то в уме. Она знала этот взгляд. Запоминающий. Очередь продолжилась. Когда назвали номер 009, она встала в центр без спешки. В этот момент Бреннер повернул голову — не на неё, а на Генри. — Помоги, — сказал он.  Сделала ещё шаг вперёд — и почти сразу почувствовала, что кто-то оказался слишком близко.  Генри подошёл сзади. Спокойно. Почти незаметно. Его руки легли ей на плечи, когда он начал крепить датчики. Касание было тёплым и лёгким — слишком аккуратным для этого места. Контакт — слишком длительным, чтобы быть чисто техническим. Он не сжимал, не удерживал. Просто дал о себе знать.  009 не обернулась. — Ты опять слишком осторожна, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Это тренировка, — ответила вполголоса, когда Бреннер уже не смотрел, заострив своё внимание на Одиннадцать. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем требовалось. — Для них, — сказал он. — Не для тебя. Она почувствовала, как давление сместилось. Не снаружи — внутри. Он не приказывал. Не подталкивал напрямую. Просто стоял слишком близко, и его голос попадал точно туда, где у неё обычно был контроль. — Он будет следующим, — добавил Генри, едва заметно наклонив голову в сторону одного из компании 002. Того, кто всегда смеялся громче остальных. — Он не понимает границ. Ты это видишь. 009 сжала пальцы. — Посмотри на него, — сказал он так же тихо, наклонившись ближе. Его дыхание коснулось её виска. — Он уверен, что ты не сделаешь ничего лишнего, — продолжил Генри. — Потому что ты всегда останавливаешься раньше. 009 почувствовала, как внутри что-то сместилось. Не сорвалось — переключилось. Генри убрал руки. Касание исчезло — и только тогда 009 поняла, что всё это время держала дыхание. Напротив неё встал тот самый номер. Он ухмылялся, не воспринимая её всерьёз. — Ну давай, — бросил он. — Покажи. Она посмотрела на него спокойно. Не зло. Не холодно. Просто — ровно. Не стала отвечать. Вскинула руку и сразу позволила силе выйти резко и точно — не волной, не ударом: давлением, сжатым в одной точке. Как если бы воздух вдруг стал слишком тяжёлым именно вокруг его груди. Он захрипел и согнулся, потеряв опору, — рухнул на колени. Руки инстинктивно вцепились в пол, будто он пытался удержаться за что-то реальное. 009 не остановилась сразу. Она удерживала давление ещё секунду. Две. Ровно столько, чтобы он понял, что это не случайность. — Хватит, — сказал инструктор, сделав шаг. Бреннер поднял руку. — Подожди. Он смотрел на 009. Не на упавшего. На неё. Только когда она отпустила, Бреннер кивнул. — Достаточно. На сегодня закончили. Она отошла к стене и села. Рукавом вытерла тонкую дорожку крови из носа. Ладони слегка дрожали — не от страха. От остаточного напряжения. Бреннер подошёл ближе. — Запомни это состояние, — сказал он негромко. — В нём ты по-настоящему эффективна. Развернулся и ушёл. Генри прошёл мимо неё позже. Не остановился. Не сказал ни слова. Лишь скользнул взглядом, чуть улыбнувшись. Но она знала: он видел, где она остановилась. И где — нет. А Бреннер — видел достаточно, чтобы запомнить.

***

После тренировки Одиннадцать задержали. Формально — прийти в себя, подождать. Фактически — оставить одну.  002 и его компания не подошли сразу — они никогда не делали это сразу. Они любили время. Любили, когда страх успевал настояться. 009 видела, как они перегородили коридор. Видела, как Одиннадцать остановилась, не отступая, но и не двигаясь вперёд. — Повезло тебе, — сказал 002 тихо. — В следующий раз так не будет. Он сделал шаг ближе. Слишком близко. 009 остановилась рядом. Не между — сбоку. Этого хватило. — Отойди, — сказала она ровно. — А то что? — спросил 002. Она посмотрела на него без угрозы, почти устало. — А то ты снова окажешься на полу. И в этот раз никто не сделает вид, что это тренировка. Он колебался. Секунду. Но этого хватило. — Пошли, — буркнул кто-то из его компании, дёрнув за рукав.— Не сейчас. Они ушли, бросая взгляды через плечо. Одиннадцать стояла неподвижно, сжав кулаки. 009 подошла ближе, но не стала утешать. Не положила руку на плечо. — Ты сделала правильно, — лишь сказала она. — Просто запомни: они не про силу. Они про страх. Одиннадцать подняла на неё взгляд. — Они меня ненавидят. 009 чуть усмехнулась — криво, без веселья. — Значит, ты всё делаешь верно. Она вернулась к привычному маршруту коридора. Жестокость старших не удивляла её. Она знала: в лаборатории слабость — не отсутствие силы. Слабость — это потребность доказывать, что ты сильнее других. И в тот день 009 окончательно поняла: Одиннадцать выживет. А вот 002 — ещё не факт.