I
15 марта 2026 г., 18:00
В вечер воскресенья на пятом этаже общаги при медицинском колледже было тихо и спокойно, пока это самое спокойствие не нарушил пронзительный визг из 516 комнаты. Из-за фанерной двери доносились крики, проклятья и задорный смех, и Шин Рюджин, полулёжа на кровати, наблюдала как на соседней её младшая сестра пытается укусить за ляжку свою девушку, пока та отбивалась руками и ногами, грозясь влепить пяткой в глаз. Но розовые губки Юны тут же растянулись в коварной ухмылке, и она ловко схватила девушку за лодыжку, стягивая носок, и уже потянулась губами, как Ли Черён завопила громче, реально несильно влупив ей в висок.
Пока Черён раскаивалась за это действие, крепко обнимая младшую и качая, как маленького ребёнка, Рюджин оторвалась от лицезрения трещины на потолке (что по форме напоминало крыло бабочки, ну или почку — анатомически неточную, но определённо почку), с самым бесстрастным выражением лица уставившись на голубков, что уже позабыли про свою возню, просто миленько целуясь и хихикая (хоть Рён и продолжала ворчать, легонько кусая Юну за плечо, а та в ответ лишь наигранно возмущалась, скользя холодными руками под её футболку). У старшей Шин от передоза розовых соплей и влюблённых феромонов уже голова потяжелела, а к горлу подкатил тошнотворный комок. И пока младшие, кажется позабыв про её существование, нежились друг у друга в объятиях, она хотела по-тихому свалить, в качестве компенсации за моральный ущерб конфискуя самый аппетитный кусок пиццы со стола, но Юна тут же заметила это краем глаза, отрываясь от своей ненаглядной и ударяя сестру по руке.
Та лишь закатила глаза, вместо пиццы стырив последний кекс, сопровождаемая косым, недовольным взглядом младшей.
— Видишь, Черён? — стоя напротив зеркала и оглядывая тёмные круги под глазами от недосыпа, прочавкала она набитым ртом, кивая в сторону Юны, что уже строила ей рожицы. — Не заметила, как она тебя на кусок пиццы только что променяла. Вот и вся ваша великая любовь.
— Заткнись, циник, — буркнула младшая Шин, прижимаясь к груди тихо смеющейся Рён, и так забавно хмурясь и дуя губы, что даже Рюджин фыркнула, делая вид, что просто поперхнулась. — И вообще, могла бы уже к себе свалить.
— Да я с радостью, уже собиралась, только дайте проблююсь, а то от слишком большого количества «солнышек» и «котён» желудок уже скручивает, — Рюджин наклонилась, прижимая руки к животу, но таки не закончила своё представление до конца, уворачиваясь от кинутого в неё носка. — Ладно, пойду я, пока вы не перешли тут от поцелуев к чему-то большему. Не уверена, что хочу видеть это.
Она вальяжно двинулась к двери, но невольно замерла, кинув на парочку последний взгляд. Юна уже уговаривала Черён съесть тот самый кусок пиццы, который она отвоевала у своей голодной сестры, от ласк переходя к более настойчивым методам, снова оказавшись сверху лежащей Ли и заполняя комнату задорным, счастливым смехом, усыпая лицо любимой поцелуями. Это было глупо, по-детски, но… так важно для них обеих — эти бесконечные ласки, нежные прозвища, каждая секунда, заполненная друг другом.
Рюджин отвернулась, молча выходя в коридор. Не хотела она признаваться в этом, но это также было и раздражающе мило.
Наконец, в своей комнате этажом ниже, она смогла перевести дух. Тут не было нескончаемой энергии её сестрёнки, громкого смеха и беспорядка, зато была тишина, идеально заправленная кровать соседки, которая уже месяц не объявлялась, гора посуды, которую лень или нет времени мыть, и гул работающего холодильника. Переложив комок одежды с кровати на стол, Рюджин плюхнулась на жёсткий матрас, задумчиво уставившись в стену. Знакомый холодок коснулся загривка, когда в голове возникла мысль, которая не давала покоя последние несколько дней.
Практика, которая начинается завтра.
Снова больница, снова узнаваемые стерильные коридоры, снова раздражающий запах антисептика и настоящие люди с настоящей болью. Она уже третий год училась в медколледже, и уже не раз бывала на практике, но каждый раз как в первый — всё то же волнение, лёгкий трепет, тревога, которые тут же рассасывались, стоило взять шприц и вспомнить, что она всё знает и почти всё умеет, а значит и переживать нечего.
Рюджин на сто процентов знала, куда её направят — в приёмное отделение больницы скорой помощи. Её храм, её поле битвы, её сумасшедший, прекрасный мир. Как же она по нему соскучилась, после цикла по педиатрии и капризных детишек в поликлинике; соскучилась по своим «постоянным гостям»: по философу-бомжу с отмороженными ушами, который цитировал Кафку, пока ему зашивали рану на лбу; по тётке с гипертонией, которая регулярно приезжала «умирать» и каждый раз требовала рассказать, как поживает её «красавчик-медбрат»; по ободранным алкашам с тремя высшими образованиями, которые качали права, отсыпались на кушетке и слали всех нахер, а протрезвев из бунтарей превращались в провинившихся котят, познав на себе гнев перевязочной медсестры.
И… да, особенно она соскучилась по ним — по хладнокровной Джимин, которая взглядом могла успокоить любую истерику и мастерски брала кровь на анализ, и по Ёнбоку, медбрату с внешностью айдола, случайно попавшего в больницу, а не на сцену, одной улыбкой способный поднимать настроение даже самым недовольным и ворчливым пациентам.
Рюджин расплылась в довольной лыбе, чувствуя, как по щекам разливается жар. Она поймала на этих двоих краш ещё год назад, в первый же день практики в приёмнике, словно грипп — внезапно, с полной потерей адекватности и ломотой в костях при их взгляде. И, похоже, иммунитет так и не выработался до сих пор.
Завтра она снова увидит их за постом, снова войдёт в этот хаос, где нет места розовым соплям, только кровь, слёзы и специфичные запахи от пациентов. А сегодня… сегодня она ещё немного поворчит на сопливые кружочки от своей сестры в мессенджере, где та лежит в объятиях своей всхлипывающей девушки и рассказывает невероятную историю о том, как «эта дура своей красивой, но пустой башкой чуть не расшибла мне нос и теперь сидит плачет, будто ей досталось, а не мне».
***
На следующее утро Рюджин оказалась не в шумном приёмнике, а в пугающе тихом коридоре, с выражением предсмертной агонии на бледном лице. С ужасом она вчиталась в крупные буквы «терапевтическое отделение №2» и всерьёз задумалась сбежать подальше от этой тишины и предсказуемости, которые ей предстояли ближайшие две недели. — Нас предали, — безжизненно выдавила из себя её подруга и верная спутница по практике, Чхве Джису, с таким же ужасом смотря в длинный, пустующий проход отделения. Рюджин никак не изменилась в лице, всеми доступными ей красочными эпитетами выстраивая личностный портрет главной медсестры Ким в своей голове, что пришла на замену предыдущей, уволившейся. Ким не стала спрашивать мнения студентов, кто в какое отделение хотел бы, распределив так, как сама посчитала нужным — и вместо любимого ПДО, они с Су оказались напротив терапии. Все грандиозные планы Шин, предвкушение, тайные надежды на мимолётную улыбку Джимин или просьбу Ёнбока помочь перевернуть пациента на каталке — всё рассыпалось в пыль под каблуком вселенской несправедливости по имени главная медсестра Ким. — Да чтобы эту… прекрасную женщину… — Рюджин едва ли сдерживала в себе нецензурные высказывания, теша себя тем, что как только вернётся в общагу, выскажет всё своё мнение плюшевому еноту или в крайнем случае Черён с Юной, если те вернутся с пар. — Она… она отняла у нас… у меня… наших любимых алкашей! Понимаешь?! Это жестоко! Мы же в терапии сдохнем от скуки! Джису, так быстро смирившаяся с судьбой, лишь вздохнула: — Она отняла ещё и возможность пялиться на Ёнбока всё дежурство. Я это расцениваю как профессиональную травму. Это замечание добило Рюджин. Она зажмурилась, пытаясь сдержать волну беспощадного детского негодования. Теперь ей вместо бодрящего хаоса приёмки предстояли тихие палаты, плановые капельницы и разговоры о давлении; вместо острых случаев — хронические болезни; вместо Джимин и Ёнбока… кто? Медсёстры в возрасте с непререкаемым авторитетом?.. Рюджин медленно открыла глаза, видя, как последние осколки её несбывшихся надежд рассыпаются по белоснежному полу, и нехотя толкнула тяжёлую дверь терапевтического отделения. В нос ударил знакомый, но здесь почему-то кажущийся унылым запах — смесь лекарств, больничной еды и слабого раствора хлорки. Коридор был пуст и тих. Подруги двинулись вглубь, крадучись, словно диверсанты на вражеской территории. Рюджин уже не чувствовала себя своей в стенах этой больницы, настроившись на шумный и прекрасный рай приёмного отделения — а теперь её ждал тихий и скучнейший ад здесь, среди антибиотиков, бабушек с давлением, горы бумаг и историй болезней, где она не встретит «отравление лекарственными препаратами в попытке суицида» или «перелом среднего пальца левой руки вследствие драки в состоянии алкогольного опьянения».***
Судьба, столь жестокая и несправедливая, была принята. Смиренная (но не сломленная) Рюджин стояла у сестринского поста в свежевыстиранной и выглаженной хирургичке цвета фисташки, с маской на подбородке, как символом её капитуляции. Джису, облачившись в такую же униформу отчаяния, но нежно-розового цвета, испуганно косилась на пульсоксиметр, будто тот мог внезапно озвучить их приговор — «12 скучнейших дней, начало отсчёта». — Потерпи, — бормотала Шин скорее для себя, а не для подруги, уставившись в график дежурств на стене, где не было ни одного знакомого имени. — Всего две недели. Двенадцать дней. Двенадцать на шесть… э… семьдесят с лишним часов… Её мрачные вычисления прервал лёгкий, необыкновенно живой голос в этих унылых стенах: — О, студентки! Вы чего такие зашуганные, первокурсницы что ли? Рюджин оторвалась от злополучного графика и увидела молодую медсестру в серой хирургичке, подошедшую к посту почти бесшумно. Она была высокой, возможно, одного роста с Джимин, короткие, пшеничного оттенка волосы были собраны в хвостик на затылке, но непослушные прядки всё равно выбивались, спадая на высокий лоб и тёмные брови, медицинская маска висела на одном ухе, позволяя без проблем рассмотреть её лицо и розовые губы. Глаза — узкие, совсем немного раскосые, цвета тёплого янтаря, с лёгкой хитринкой в едва заметно подведённых уголках, — с интересом рассматривали студенток. — Я Хван Йеджи, — представилась она, и её улыбка стала ещё шире, обнажая ровные белые зубы. Её взгляд скользнул с Джису на Рюджин и обратно. — На практику к нам пожаловали? Из какого колледжа? Надолго ли по души наших пациентов заскочили? Йеджи говорила быстро, чётко, с лёгкой хрипотцой, и каждое слово казалось окрашенным искренним любопытством. Джису, более социально адаптированная и всегда готовая к диалогу, нежели Рю, тут же оживилась. — Из медицинского колледжа, который около медфака, — закивала она. — Мы на последнем курсе, третьем. И да… нас сослали сюда на целых две недели. Мы хотели в приёмное, но… — Ах, приёмное! — медсестра мечтательно закатила свои лисьи глаза, настолько театрально и обаятельно, что даже хмурая тучка Рюджин невольно поджала губы, чтобы не улыбнуться. — Шум, гам, кровь, пот, слёзы… романтика, не спорю. Но и в терапии, знаете ли, тоже бывает весело! Иногда… Диалог закрутился. Джису и Йеджи смеялись, обсуждая учебную программу в колледже, жаловались на строгость главной медсестры Ким, Хван делилась историями об «особенных» пациентах, понижая голос до заговорщеского шёпота, а Рюджин молчала и лишь изредка вставляла свои пять копеек, аккуратно примостившись на краешек кушетки. Ей не привыкать вот так находиться в стороне, пока подруга налаживала связи в отделении, да и честно, Рю было более, чем комфортно. Ведь она без зазрения совести, не отвлекаясь ни на что, могла в открытую пялиться на красивую медсестру, лишь иногда смущённо отводя взгляд. Она наблюдала, как длинные, тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями листают документы, как старшая отдаёт распоряжение своей коллеге, при этом не отрываясь от разговора со студентками, как её глаза загорались азартом, когда она описывала, как в прошлую смену смогла уговорить капризного пациента из 12-й палаты наконец-то начать делать дыхательную гимнастику; как она устало вздыхала, вспоминая недавно выписавшегося старого и упрямого профессора, что то и дело задалбывал Хван своими расспросами о том или ином препарате, требуя выложить ему всю информацию подноготную. В груди у Рюджин, там где часом ранее лежал тяжёлый камень разочарования, начало происходить что-то странное — появилось лёгкое, почти невесомое щемление, не похожее на тот восторженный трепет, который вызывали красивые медсестра и медбрат в приёмном отделении. То было как удар молнии — ярко, ослепительно, поверхностно; а это же незнакомое чувство напоминало первый глоток очень крепкого и ароматного чая — согревает, проникает вглубь, оставляет сладкое и приятное послевкусие. Шин не знала пока, как назвать это чувство, да и честно, не совсем до конца его осознавала. Она просто залипла на девушку, упиваясь её естественной красотой. — …так что не грустите, — Йеджи перевела взгляд на замершую Рюджин, с мелькнувшей искоркой доброй насмешливости. — Особенно ты, любительница алкашей и наркоманов, — она и Чхве рассмеялись, явно поймав одну волну, а Рю же покраснела до корней волос, но глупой улыбки сдержать не смогла. — У нас тут скучно только на первый взгляд, иногда бывают персонажи похлеще, чем в приёмнике. Да и знаний наберётесь куда больше, разве это плохо? А теперь пошлите, покажу вам сестринскую и процедурку, может, даже лекцию о диуретиках прочитаю. Хван поманила студенток пальцем, отходя от поста, и Рюджин, не раздумывая ни секунды, на автомате двинулась за ней. На мгновение она забыла о приёмном отделении, об объектах своей симпатии, о двенадцати днях предстоящей тоски — и первое утро великой ссылки перестало казаться ей концом света. Может, всё не так уж и плохо, как она успела себе надумать?***
Работа в терапии оказалась монотонной чередой раздачи лекарств, измерения давления, заполнения температурных листов и выслушивания бесконечных, похожих друг на друга, жалоб. Не было ни драмы, ни острых решений, ни всплесков адреналина. Зато была Хван Йеджи. Рюджин вместе с Джису следовала за ней, как тень, впитывая не столько медицинские протоколы, сколько эту особую, хитромудрую человечность, с которой Йеджи обходила скучные подводные камни отделения. Шин ловила каждое её слово, каждый жест, каждый сдержанный смешок, когда медсестра успокаивала разбушевавшегося пациента с деменцией, называя его «господином министром» и играя вдруг в церемониальный приём. Свои восхищённые взгляды Рюджин бросала украдкой: из-за спины подруги, из-за угла, пока Хван была погружена в бумажки за постом, из коридора, пока та в палате меняла систему сварливой бабушке. Словно коллекционировала редкие моменты — как Йеджи сосредоточенно закусывает губу, как потягивается, отчего роба хирургички немного задирается, открывая резинку штанов, как быстро подмигивает Рю с улыбкой, ловя её взгляды. И поэтому, когда после обеда старшая медсестра отделения отпустила их пораньше, Рюджин слегка огорчилась. Это даже напугало её — раньше бы она только обрадовалась такому подгону судьбы, а сейчас ей хотелось отсидеть свои законные часы практики до конца. Пока Джису тихо ликовала и складывала медицинский костюм в сумку, Шин не шибко торопилась, слегка заторможенно натягивая на себя джинсы. Она невольно покосилась назад — там, за стеной, склонившись над столом Хван наверняка заполняла какие-то журналы, параллельно принимая внутренние звонки. — Рюджин-а, ты чего зависла? — Чхве дёрнула её за рукав, возвращая в реальность. — Шевелись быстрее, пока старшая не передумала. — Да сейчас, сейчас… — Рюджин сложила медицинский костюм в отдельный пакет, натянула кроссовки и наконец двинулась к выходу, чувствуя, как странная тяжесть опускается ей на грудь. Было даже немного грустно покидать сонное отделение так рано… На улице, где яркое весеннее солнце и звонкий щебет птиц должны были вернуть её к реальности, эта грусть только усилилась. Джису болтала о своём предстоящем свидании, о скидках в онлайн-магазинах, и Рюджин кивала ей в ответ, но слышала будто сквозь воду. И Чхве, наконец заметив её задумчивый взгляд, пока они ждали автобус на остановке, пригляделась к ней более тщательно и спросила: — Ты чего такая кислая? Тебя вообще-то на два часа раньше отпустили, ты же за такое порог больницы готова была раньше целовать. Рюджин лишь вздохнула, глядя куда-то на верхушки деревьев около противоположной обочины. — Не знаю, — честно ответила она, потому что действительно не знала. — Может, по приёмке скучаю… Но внутри уже что-то просыпалось и настойчиво шептало, что ПДО тут вовсе не причём. А вот та, что осталась за постом терапевтического отделения в лучах весеннего солнца, как раз-таки и причём.***
На следующий день на Рюджин словно ушат ледяной воды вылили, когда она узнала, что сегодня не рабочий день Йеджи. Это почувствовалось сразу, едва ли она переступила порог отделения — атмосфера была серой и скучной, без бодрящей энергии Хван, единственного источника света в этих стерильных стенах. На посту сидела медсестра бальзаковского возраста с лицом бульдога — она скользнула взглядом по невыспавшимся студенткам, безо всякого интереса оценивая их. — А, практикантки. Берите журналы и идите с обходом. Слушайте, что врач говорит, и не путайтесь под ногами, потом — в процедурную, помогать с капельницами. И всё. Ни улыбки, ни намёка на то, что они здесь — не просто придаток к швабре. День тянулся невыносимо долго. Рюджин механически выполняла указания, мыслями витая где-то далеко. Она всё ещё тешила себя надеждами, что вот-вот из-за поворота коридора покажется знакомый силуэт, что вот-вот послышится тот самый лёгкий, почти бесшумный шаг. Но Йеджи всё не было, и потому отделение без неё казалось по-настоящему скучным, каким оно и должно было быть по её первоначальным ожиданиям. Грусть была тихой, но навязчивой, как ноющая, тупая боль. Рюджин ушла домой с ощущением, что прожила не день, а два, и оба — зря. Но утро после «чёрного» дня началось с маленького чуда; едва открыв дверь в отделение, Рюджин услышала знакомый, хрипловатый смех, доносящийся из процедурной, и сердце тотчас сделало в груди нелепый кульбит. Переодевшись, она сразу направилась туда и заглянула внутрь — там, ожидаемо, стояла Йеджи, что-то оживлённо объясняя санитарке и параллельно заполняя очередную систему шприцем. Обернувшись на её шаги, Йеджи одарила Шин широкой улыбкой, отчего в груди приятно потеплело, а ладошки вспотели. — Ох, а вот и моя любимая студентка подоспела, — Рюджин наверняка покраснела, благо маска на лице скрыла это, как и глупую улыбку. Правда вот уши всё равно пылали ярче сигнальных огней. — Ну что, вижу как минимум ты выжила вчера под гнётом тирании. Ничего, сегодня я верну вас к жизни. И она правда вернула. С первых же минут Йеджи взяла их с подоспевшей Джису под своё крыло, как крутая старшая сестра берёт с собой младших на интересную, но слегка опасную авантюру, вместо того, чтобы играть роль строгого наставника. Она не просто давала указания, как это обычно делали все медсёстры, не желая нянчиться со студентками, а учила их: объясняла не только что делать, но и почему именно так, а не иначе, и как сделать это быстрее, удобнее и менее травматично для пациента. — Вот смотри, Рюджин, — говорила Хван, демонстрируя, как правильно закрепить катетер у трясущейся руки пожилой женщины. — Если ты вот так обхватишь её ладонь, а не просто будешь держать за запястье, она почувствует опору, успокоится, и мышцы расслабятся. Медицина — это на тридцать процентов знания, на двадцать — навыки и на пятьдесят — психология. Особенно здесь. Йеджи вовлекала их в диалог, задавала провокационные вопросы по типу «как думаете, почему этому дядечке с ХОБЛ мы не можем давать такие же седативные, как той бабушке с гипертонией?», шутила, разряжала напряжённые моменты лёгкой, самоироничной шуткой над собой или больничными порядками. Рюджин же, к своему собственному удивлению, теперь не отмалчивалась; в безопасном, почти игровом поле, которое создала вокруг них Йеджи, её обычная социальная скованность куда-то испарилась. Она задавала вопросы, спорила по мелочам, и во время обеда даже выдала довольно остроумное замечание насчёт главного врача, от которого Джису чуть не поперхнулась чаем, а Йеджи расхохоталась, вытирая слезу, и посмотрела на Рю с особым интересом в глазах. — Смотри-ка, а тихоня-то оказалась с острым языком, — она слегка прищурилась, задержав на засмущавшейся студентке взгляд чуть дольше обычного, отчего по щекам Шин разлился жар, и она спешно опустила голову, запихивая в себя остатки своего перекуса. Рюджин замечала на себе этот повышенный интерес, например, когда Йеджи, объясняя что-то Джису, всё равно держала другую студентку в поле своего периферийного зрения, или когда специально переспрашивала именно её мнение, хотя вопрос был обращён к обеим. Это было едва уловимо, но Рюджин, с её обострённым восприятием, как у загнанного зверька, ловила эти знаки, правда тут же включая внутренний стоп-кран. Вот только не надо накручивать себя. Она просто хороший человек, которому не лень возиться со студентами. Она со всеми так. Дело точно не в тебе. Рюджин честно старалась держаться за землю, но воздушные замки, пусть и призрачные, уже возникали где-то на задворках сознания и манили к себе, лёгкие, ажурные, и очень-очень опасные — потому что основаны они были не на фантазиях, а на тёплом, направленном на неё внимании, на том, как Йеджи смеялась именно над её шутками, и на том, как сегодня, в присутствии Хван, даже самые скучные обязанности превращались во что-то увлекательное.***
Утро четверга началось с тревожной вибрации телефона. Рюджин, ещё не открыв глаза как следует, нащупала его рядом с подушкой, и, щурясь от яркого экрана, прочла сообщение от Джису. Лиа, 06:44: Утро доброе Прости, солнце, тебе походу придётся сегодня одной отдуваться Мне чё-то пиздец как плохо, я точно сдохну если в больницу сунусь Так что продержись там как-нибудь Рюджин глухо застонала и уронила телефон на лицо. Остаться одной на растерзание медсёстрам, без подруги, с которой можно перекинуться спасительным взглядом или прошептать язвительный комментарий в углу процедурной… это маленький, но самый стойкий кошмар Рю. У них же с Джису один мозг на двоих, как ей теперь в одиночку справляться с поручениями сегодня?.. Она лежала, глядя в потолок, пытаясь разжечь в себе хоть искру праведного гнева, но у неё ничего не получалось. Злиться на Чхве было невозможно — только завидовать её законному праву валяться в постели, пока Рюджин будет страдать в одиночестве. И только перед самым выходом, проверяя свой внешний вид у зеркала, её осенило. Отражение смотрело на неё уже уставшими, чуть испуганными глазами — обычная студентка, которую сегодня будут гонять по самым скучным поручениям, потому что некому будет разделить нагрузку. Но от той самой мысли, что заставила её замереть, сердце заколотилось чуть ли не в ужасе. Рюджин будет одна. А значит, внимание Йеджи сегодня будет приковано только к ней одной. Сперва на Шин обрушился приступ чистой, животной паники. Она будет центром этого пристального, хитрого взгляда без возможности спрятаться за спину подруги или переадресовать вопрос, должна будет отвечать, реагировать, быть… заметной. Но следом, пробиваясь сквозь панику, как первый луч солнца сквозь грозовую тучу, прокралось другое чувство — тихое, запретное, сладкое. Предвкушение. Йеджи будет разговаривать только с ней, смеяться, объяснять что-то, глядя прямо на неё. Возможно, её лисьи глаза будут искать её реакцию чаще, чем обычно. Возможно, это идеальный шанс, чтобы… Чтобы что? Стать ближе? Рюджин мотнула головой, отгоняя сладкий яд надежды, и выдохнула, ещё раз оглядев своё отражение. Страх никуда не делся, но теперь его уравновешивало это странное, трепещущее ожидание чего-то особенного. Не накручивай. Просто отработай день и иди домой. Всё. Но, выходя из комнаты и спускаясь по лестнице на первый этаж, она не могла не заметить, что предстоящий день уже не казался просто очередной пыткой. Возможно, она даже сможет показать себя с другой стороны — не просто как одну из студенток, а как отдельного человека, который хотя бы попытается заинтересовать одну очень красивую медсестру…***
День, вопреки всем ожиданиям, выдался не просто сносным — он был почти блаженным. Отделение, обычно клокочущее тихим хаосом плановых процедур, словно впало в спячку: нескольких пациентов выписали, новых не поступало, даже хронические «жалобщики» на удивление молчали, уставившись в телевизоры или газеты. Работы было ровно столько, чтобы не скучать, но и не выматываться. Рюджин вначале робко жалась к стенам, ожидая, что на неё свалятся все поручения, которые раньше делились на двоих. Но вместо этого она получила что-то иное — нераздельное внимание Йеджи. Та, казалось, тоже наслаждалась непривычным спокойствием. Она не просто давала Рюджин задания, а сопровождала её, превращая каждую рутинную манипуляцию в неторопливый мастер-класс на двоих. Без Джису динамика сменилась; не было теперь треугольника, где можно было спрятаться, и вместо него образовалась прямая линия — от Йеджи к Рюджин. И каждая шутка, каждый одобрительный кивок, каждое «молодец» попадало точно в цель, раскаляя щёки студентки под маской до опасно высоких температур. Мысли о подруге, страдающей у себя дома от болезни, просто растворились в лёгкости этого дня. Вина на мгновение кольнула, но была тут же затоплена волной немного эгоистичного счастья. Рюджин ликовала внутри, что сегодня Йеджи только её, и даже не пыталась это заглушить. Наконец наступил тихий час: пациенты задремали, врач ушёл в ординаторскую, санитарка отправилась на обед. На сестринском посту остались только они вдвоём — Йеджи и Рюджин. В отделении воцарилась сонная тишина, нарушаемая лишь мерным пиканьем аппаратов да тиканьем часов. Хван откинулась на спинку стула, сняла хирургическую шапочку и немного растрепала светлые волосы. Рюджин, сидевшая рядом, сделала вид, что углубилась в журнал назначений, но на самом деле скрывала алеющие щёки и желание без конца пялиться на старшую. — Так, — Йеджи с облегчённым вздохом размяла шею и повернулась к студентке. — Ну что, пока все спят, можно и поболтать, ты не против? Рюджин робко подняла на неё взгляд и отложила журнал. Разговор, не имеющий ничего общего с работой, потёк сам собой; когда они заговорили о медколледже, то оказалось, Йеджи закончила его всего два года назад. — Два года? — искренне удивилась Рюджин. — Получается, я поступила в тот год, когда вы выпускались? Йеджи засмеялась, и от чего-то сердце Шин затрепетало. — Да, странно, что мы не пересекались. Кстати, — она подпёрла голову рукой, оказавшись на одном уровне с Рюджин, и слегка прищурилась. — Сколько говоришь тебе лет? — Девятнадцать… — А мне двадцать один, разница небольшая. Тогда, может оставим формальности и перейдём на «ты»? Рюджин смогла лишь согласно кивнуть, и разговор продолжился, будто они были старыми приятельницами; Йеджи расспрашивала, изменилось ли что в колледже — преподша по фармакологии такая же злая или нет, поменяли ли вечно ломающийся фантом в кабинете сестринского дела (ухо которому, как оказалось, в своё время случайно оторвали одногруппники Хван), но главной темой стала преподавательница по акушерству, Пак Чонхи — строгая дама с ледяным взглядом, которая в своё время так и не объявила группе Йеджи результаты одного важного теста. — Представляешь? — говорила она с неподдельной обидой, размахивая рукой. — Мы ждали, как дураки, гадали, готовились к пересдаче на всякий случай. В итоге семестр закончился, мы перешли на следующий курс, а она даже и не прочитала сообщение старосты с просьбой скинуть оценки! До сих пор не знаю, сдала я тест или нет. Это же абсурд! Меня до сих пор это мучает! Рюджин смеялась, слушая её, легко и беззаботно, что довольно редко можно было услышать от неё в больничных стенах. Была в их шутках, в смехе, в обсуждении абсурдности системы какая-то особая, невероятная близость; Шин узнавала Йеджи не как медсестру, а как человека, и чувствовала себя самой счастливой дурочкой на свете. Счастье было тёплым, как солнечный зайчик на полу, и таким же эфемерным. И состояло оно из звука голоса Йеджи, из ощущения, что они — две заговорщицы в спящем королевстве больничных коридоров. Она была влюблена — глупо, безрассудно, по самые уши. Осознание этого факта, которое в любой другой момент могло бы напугать, сейчас лишь добавляло сладости моменту. Рюджин позволила себе быть дурой и парить в этих розовых, наивных облаках, пока часы над постом медленно отсчитывали драгоценные минуты их украденного у больничной рутины мира. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается; время близилось к двум часам, что означало скорую свободу Шин от больничной формы и обязанностей, и магия приватного мирка на посту таяла с каждой секундой, возвращая их в реальность больничного распорядка. И чем ближе был момент, когда придётся встать и попрощаться до завтрашнего дня, тем сильнее сжимался холодный комок страха в груди у Рюджин. Она боялась, что этот день, этот разговор, эта близость — просто счастливая, но одноразовая случайность, и второго такого раза никогда не произойдёт. Часы неумолимо тикали, и даже Йеджи уже напомнила, что Рю пора бежать домой. Но она просто физически не могла встать со стула, пока на языке вертелись колючие и неловкие слова. Насколько глупым и наивным было её желание попросить номер Хван? Стоит ли вообще пробовать… хотя худшее, что может произойти — Йеджи просто откажет. А лучшее… Рюджин уверенно выдохнула, судорожно сжав телефон в кармане хирургички, убеждая себя — сейчас или никогда. — Йеджи… — голос не вовремя сорвался и студентка прокашлялась, чувствуя, как горит всё лицо. — Можно… можно у тебя номер телефона взять? Если ты, конечно, не против… мало ли, вдруг… вопросы по практике… или что-то… Она выпалила это, глядя куда-то в район левого плеча медсестры, уже мысленно готовясь к вежливому, но твёрдому отказу. К чему-то вроде: «Лучше через официальные каналы, дорогая», или лёгкой шутке, которая мягко отстранит. Она даже мысленно уже строила фразу: «Да, конечно, я понимаю…» Но когда Йеджи улыбнулась — не как обычно, а немного снисходительно, будто наблюдала за щенком, который набрался смелости тявкнуть, — и спокойно произнесла, протягивая руку, Рюджин даже вздрогнула и резко подняла на неё голову, уставившись во все глаза: — Конечно, давай сюда свой телефон, — она ожидающе пошевелила пальцами, и Рю с облегчением, граничащим с головокружением, сунула ей в ладонь смартфон. Йеджи приняла его и быстрыми, точными движениями стала набирать номер. — Так… Йеджи… и сохраним… — бормотала она себе под нос, а потом набрала только что введённый номер. Из её кармана раздалась весёлая, заводная мелодия, и отклонив вызов, Хван снова посмотрела на Рюджин, возвращая ей телефон. Её улыбка стала хитрее. — Что ж, теперь буду ждать, когда ты меня на свидание позовёшь. Конечно же это была шутка, просто лёгкий флиртующий трёп, на который способна уверенная в себе девушка вроде Йеджи — головой-то Рюджин это понимала. Но то самое глупое, влюблённое и отчаянное, что жило внутри неё эти дни, сорвалось с цепи. Вместо того чтобы смущённо засмеяться или пошутить в ответ, Шин встретила взгляд старшей, и вдруг, к своему собственному изумлению, произнесла ровно и почти спокойно, лишь с лёгкой едва заметной дрожью: — Запросто. Можем сходить на выходных, если хочешь. На лице Йеджи всего на миг промелькнуло неподдельное удивление. Снисходительная теплота в глазах сменилась живым, заинтересованным любопытством. Она будто впервые по-настоящему разглядывала Рюджин, оценивая не робкую студентку, а того, кто только что вышел из тени. Она медленно кивнула, уголки её рта поползли вверх в одобрительной улыбке. — Ого, — протянула она. — Ну что ж, буду ждать звонка или сообщения, как тебе удобнее. Рюджин смочила вдруг пересохшее горло, кивнула, и, крепче сжав телефон, попрощалась, ретируясь в сестринскую так быстро, как могла. В спину она услышала лишь смешок и ответное «пока-пока», хлопнула дверью и прилипла к ней спиной, прижав ладонь со смартфоном к сердцу, будто боясь, что то пробьёт грудину и ускачет восвояси. В контактах горело новое имя, в глазах — дикий, безумный, неописуемый и просто всепоглощающий восторг, смешанный с леденящим ужасом в душе. Она что… только что не просто взяла номер, но и пригласила Йеджи на свидание? Саму Йеджи?.. И та согласилась?.. Рюджин совершенно точно перешла какую-то невидимую грань, но что самое странное — ей не было страшно. То есть было, но ощущалось это как первый прыжок с высоты — остро, пьяняще, головокружительно. Она медленно подняла телефон к лицу, глядя на строчку «Хван Йеджи», и улыбнулась — глупо, широко, до боли в скулах. Как самая счастливая и самая отчаянная дурочка на свете.
