По правилу ловца

Дорога до глубокого Нижнего Леса заняла еще три дня. Три дня скрытного продвижения, ночных переходов и коротких привалов. Теперь уже Эвтида вела. Лес, сначала настороженный, постепенно начал узнавать её. Деревья расправляли ветви, пропуская их, колючие заросли редели, указывая тропу. Амен шёл за ней, молчаливый. Его охотничьи инстинкты притихли, уступив место изучению. Он видел, как она останавливалась, чтобы положить ладонь на кору старого вяза, и дерево отзывалось едва заметным серебристым трепетом по коре. Как она находила родники, которых не было на картах, и вода в них была кристально чистой и холодной. Как она разговаривала с птицами не словами, а мягкими щелчками и свистами, и те не улетали, а затихали на ветках, наблюдая. На второй день они вышли на поляну, залитую солнцем, в центре которой стоял дуб, такой древний, что его ствол напоминал каменную колонну, покрытую мхом и лишайником. У его подножия лежал огромный, опрокинутый камень, гладкий, как отполированный. — Это место моего рода, — сказала Эвтида, садясь на камень. Голос впервые за многие дни звучал спокойно. — Здесь моя прабабка приняла первую присягу леса. Амен стоял рядом, прислонившись плечом к дубу. Он не садился. Он изучал поляну. — Расскажи, — попросил он. Не приказом. И она рассказала. О том, как устроен лес не по картам, а по потокам силы. О священных рощах и болотах-хранилищах древней памяти. О том, что её магия — не просто сила роста, а сила связи. Она может не только растить, но и чувствовать разрывы, боль земли. И о том, что именно эту боль она чувствовала много лет — тонкую, тянущую, как будто из далёкого-далёкого севера, откуда были родом её предки. Оттуда же, откуда, как она теперь понимала, был родом и его клан. — Твои земли… они тоже болеют? — спросила она, глядя на него. — Они умирают, — ответил он. Из его уст звучала некрасивая правда.— Реки мелеют, деревья плодоносят пустыми, бесплодными семенами. Дети рождаются слабыми. Мы думали — это проклятие. Оказалось… это вампиризм. Орон и ему подобные десятилетиями выкачивали силу через такие узлы, как Сервейер. Чтобы питать свою вечную, холодную цитадель и свои амбиции. Моя печать… — он коснулся своего запястья, — была не только цепью для меня. Это был шлюз. Через меня, через мою связь с землёй моего клана, они сливали её жизненную силу. Он впервые сел рядом с ней на камень, не касаясь её. Сел тяжело, как будто сбросил невидимый груз. — Мне нужно вернуться туда. Не как беглец. Как освободитель. Но чтобы разорвать все их шлюзы, мне нужен ключ. Тот, что может открыть и закрыть любые связи в земле. — Он посмотрел на неё. — Это ты. Наступило молчание. Солнце клонилось к закату, окрашивая поляну в багрянец. — А что я получу? — спросила она, не как торгаш, а как равная. — Помимо спасения твоего леса от будущих охот? — в его голосе вновь мелькнул знакомый сарказм.— Союз. Реальный. Твои дикие земли и мои — под одной защитой. Наши силы, объединённые, создадут нечто, против чего их порядок окажется бессилен. И… — он запнулся, и это было так на него не похоже, что она повернулась к нему. — И? — И меня, — выдохнул он, глядя не на неё, а на свои руки. — Всё, что во мне осталось настоящего. Не лорда. Не охотника. Того, кто… не может дышать, не чувствуя твоего дыхания на своей спине. Кого бесит каждая твоя царапина. Кто готов сжечь весь их проклятый Двор дотла только за то, что они посмели причинить тебе боль. Он замолчал, словно испугавшись собственных слов. Потом резко встал, собираясь уйти в тень, как делал всегда, когда разговор заходил слишком близко к чему-то личному. Но она его не отпустила. Она встала и преградила ему путь. Не словом. Просто встала перед ним, близко, так что он вынужден был остановиться. — Ты не можешь без меня, — сказала она не вопросом, а утверждением, глядя ему прямо в глаза. В них бушевало всё — ярость, стыд, страх и то самое, что он только что назвал. — Нет, — ответил он хрипло, отрицая очевидное. Но не отступал. — Влюбился, — продолжила она, и это тоже было утверждением. Он вздрогнул, как от удара. Его рука взметнулась, схватив её за плечо, впиваясь пальцами в ткань её платья. — Заткнись, — прошипел он, но в его словах не было силы. — Ты не знаешь, что говоришь. — Знаю. И ты тоже знаешь. И тогда он сдался. Сдался с тихим, почти звериным стоном. Его губы нашли её губы в отчаянной, жадной мольбе. Руки обвили её, прижали к себе так сильно, что кости затрещали, словно он пытался вобрать её в себя, спрятать от всего мира в своём собственном теле. Он целовал её глаза, её щёки, её шею, шепча обрывки слов меж поцелуями: —Не должно было…не отпущу… никогда… Они опустились на мягкий мох у подножия камня. Он снимал с неё одежду, и его руки, такие уверенные и жёсткие в охоте, теперь дрожали. Он исследовал каждую её черту, каждый шрам, каждый изгиб, как слепой, впервые видящий свет. И она позволяла. Более того — она вела его, показывая, где прикоснуться, как, чтобы было хорошо. Чтобы было ей хорошо. Когда они слились, магия в них пела в унисон — дикая, зелёная сила леса и холодная, упорядочивающая его воля сплетались, создавая что-то новое, цельное, невероятно могущественное. Амен смотрел на неё в этот миг, и в его глазах, полных немого обожания, не осталось ни капли льда. Только огонь. Только она. Амен прижал её спиной к камню, его руки, грубые и быстрые, рвали застёжки на её платье. Ткань соскользнула на мох. Её ответ был таким же яростным — она вцепилась в его волосы, втягивая запах его кожи, смешанный с лесом. Не было нежности, только голод, вырвавшийся на свободу. Он поднял её, она обвила его бёдрами, впиваясь в плечи. Вход был резким, властным, заставившим её вскрикнуть в его губы. Движения его были неистовыми, глубокими, каждый толчок — клятва на будущее. Она отвечала встречными движениями, кусая его губу до крови, её тело принимало его с дикой, животной отдачей. Кончили почти одновременно — он с подавленным рыком, она — с глухим стоном, впившись лицом в его шею. Дрожь долго не отпускала их тела, сплетённые в полутьме под сенью древних деревьев. Сумерки окончательно сменились ночью, и на небе зажглись первые звёзды. — Я ненавижу это чувство, — сказал он в тишину, голос был приглушённым, прижатым к её волосам. — Эта слабость. — Это не слабость, — возразила она, проводя пальцами по шраму на его запястье. Теперь он почти не светился, а лишь слабо теплился, отзываясь на её прикосновение. — Это наша сила. Ты сам сказал. — Я был идиотом. Я думал, что смогу использовать это. Использовать тебя. А теперь… — А теперь ты мой, — закончила она за него и тихо засмеялась. Он не стал спорить. Просто притянул её ещё ближе. И тогда лес ответил. Сначала это был едва заметный шелест листьев, хотя ветра не было. Потом — тихий, низкий гул, идущий от земли. Он нарастал, исходя от древнего дуба, от камня, от самой поляны. Мох под ними замерцал мягким золотисто-зелёным светом. И на коре дуба, прямо напротив них, проступили знаки. Не руны Двора. Древние, извилистые символы, похожие на сплетение корней и ветвей. Эвтида села, широко раскрыв глаза. — Это… Этого не было никогда. Прабабка говорила о Сердце Леса, но все думали, что это метафора… Амен поднялся рядом, его тело напряглось. Он смотрел на знаки, его взгляд стал задумчивым. — Это не просто знаки. Это карта. И печать. — Он указал на центральный символ, напоминавший замок. — Здесь, в самом центре твоих земель, есть место силы. И оно… запечатано. Твоим же родом. Много веков назад. — Зачем? — Чтобы спрятать, — сказал Амен,— Чтобы спрятать от таких, как Орон. Твои предки знали, что придёт время, когда охотники станут слишком жадными. Они спрятали ключ. Ключ к силе, которая может исцелить или уничтожить. — Он обернулся к ней, — Они спрятали его в тебе, Эва. Не просто силу связи. Ключ к Сердцу Леса. И теперь, когда ты соединилась со мной, с силой, способной этот ключ повернуть… карта проявилась. Он протянул руку к коре, но не коснулся её. Свет от их соединённых магий — её шрама и его раны — лёг на символы, и они на мгновение вспыхнули ярче. — Вот наш настоящий союз, — прошептал он. — Не просто против Двора. Ради чего-то большего. Чтобы вернуть то, что было украдено. Чтобы исцелить наши земли. Обоими ключами — твоим и моим. И впервые за долгое время Эвтида увидела на его настоящую, безудержную улыбку. Улыбку охотника, нашедшего самую великую добычу. И добычу эту они нашли вместе. Вернуться на земли клана Амена оказалось труднее, чем уйти. Лес Эвтиды принял их, спрятал. Но её магия, теперь пробуждённая до предела, тянулась к северу, к источнику той самой застарелой боли. Они шли неделями, двигаясь по ночам, минуя поселения. Амен учил её скрываться не только в дикой чаще, но и в тени чужих домов. Он показал ей, как читать знаки на заборах, по которым его клан отмечал безопасные пути и предупреждал об опасности. Знаков, предупреждающих о Дворе, было много. Знаков, говорящих о надежде, почти не было. Наконец они вышли к рубежу. Перед ними расстилалась не умирающая земля, как представляла Эвтида, а нечто худшее. Земля, казалось, спала. Поля были аккуратны, избы целы, но в воздухе висела гнетущая тишина. Ни детского смеха за околицей, ни песен у колодца. Дым из труб был жидким и бесцветным. — Железные Сады, — тихо произнёс Амен, глядя на деревню внизу. — Центральное поселение. Здесь живёт моя сестра. И здесь заседает старый совет клана, те, кто до сих пор верит в союз с Двором. Он был напряжён. Эвтида взяла его за руку. Шрам на его запястике был холодным. — Как мы войдём? — Мы не войдём, — сказал он. — Я войду. Один. Тебя они не знают. Если что-то пойдёт не так… — Если что-то пойдёт не так, я почувствую, — перебила она. Связь между ними была теперь прочнее любого шёпота. Она чувствовала его тревогу, как собственный холод в животе. Он не стал спорить. Кивнул. — Жди у старой мельницы на краю леса. До заката. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в цвет старой меди, когда она почувствовала первый укол. Острый, жгучий укол страха. Не её. Его. Эвтида сорвалась с места у мельницы и бросилась в сторону деревни. Она не думала о скрытности. По пути её магия, встревоженная, заставила корни высовываться из-под земли, хватаясь за её ступни, словно пытаясь удержать. Она бежала, не обращая внимания. На центральной площади Железных Садов было полно народу. Это был круг. В центре круга стоял Амен. Перед ним — трое пожилых фейри в тёмно-зелёных плащах с вышитыми символами клана. Рядом с ними, бледная и сжавшаяся в комок, стояла молодая женщина с его же светлыми глазами — сестра. И ещё один человек. Высокий, с лицом, похожим на Амена, но более мягким, усталым. Отец. Один из старейшин что-то говорил, тыча пальцем в Амена. Эвтида не слышала слов, но видела, как спина Амена стала ещё прямее, а его рука медленно опустилась к рукояти длинного ножа за поясом. Отец что-то сказал, умоляюще подняв руку. Амен покачал головой. Его губы сложились в знакомую, холодную складку отказа. И тогда женщина — сестра — сделала шаг вперёд. Не к брату. К старейшинам. И сказала что-то, глядя в землю. Амен вздрогнул, как от удара. Он повернулся к ней, и на его лице Эвтида увидела потрясение. Боль. Ту самую, которую он всегда прятал глубже всего. В этот момент один из молодых стражей у края круга, парень с испуганными глазами, резко поднял арбалет. Он не целился. Его руки дрожали. Выстрел был почти случайным. Болт с тупым наконечником, предназначенный для усмирения, не для убийства, ударил Амену в бок, чуть ниже рёбер. Он не закричал. Он ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и осел на одно колено. Время для Эвтиды остановилось. Крик застрял у неё в горле. И тогда внутри неё что-то щёлкнуло. Не магия связи. Не сила роста. Что-то древнее, дикое, охраняющее. Она вошла на площадь. Люди расступались перед ней не потому, что боялись. Потому что от неё исходило давление. Земля под её босыми ногами почернела и задымилась лёгким паром. Её глаза, должно быть, светились тем самым золотисто-зелёным светом, потому что люди отшатывались. Она упала на колени рядом с Аменом. Его рука сжимала место удара, сквозь пальцы сочилась тёмная кровь. Он пытался подняться, вытолкнув её прочь. — Уходи… дурная… — прохрипел он. Она игнорировала его. Положила ладони ему на бок и на грудь. Закрыла глаза. Она не знала заклинаний Ливия. Она знала только жизнь. Её собственную. Жизнь леса. Жизнь, которая текла в ней и в нём по одной, общей теперь реке. Она отдала. Не командуя, не направляя. Просто открыла шлюзы. Тёплая, золотая сила хлынула из неё в него, натыкаясь на холодную пустоту яда отчаяния и предательства, что разъедал его изнутри сильнее болта. Она заполняла трещины, сшивала разрывы, вытесняла чёрное гноем зелёного света. Под её руками рана закрывалась. Цвет возвращался на его лицо. Он смотрел на неё расширенными глазами, полными шока. Шрам на его запястии пылал, как раскалённое железо, и её собственный шрам отвечал ему жаром. Когда она открыла глаза, круг вокруг них сомкнулся. Но теперь в руках у людей были не арбалеты, а колья, вилы. Страх в их глазах сменился звериной злобой. Чужак. Колдунья. Угроза их хрупкому, больному порядку. — Видите! — закричал один из старейшин, взвизгнув от ужаса. — Он привёл её! Чудовище из леса! Она завербовала его! Амен поднялся на ноги. Твёрдо. Он отодвинул Эвтиду за спину, встал между ней и кольцом железа и злобы. — Она исцелила меня, — сказал он. Прозвучало низко и громко,— Что сделали для вас вы? — Его взгляд упал на сестру, которая плакала, уткнувшись в плечо отца. — Что они обещали тебе, Лианна? Безопасность? В обмен на мёд твоего брата? Отец поднял голову. В его глазах стояли слёзы. — Сын… Они сказали, что если мы отречёмся от тебя, Двор оставит нас в покое. Вернёт здоровье земле… — Земле, которую они же и отравили! — крикнул Амен, и в его крике было столько боли, что даже толпа отхлынула. — Они лгут! Они всегда лгут! В этот момент с края площади раздался новый звук. Медный, пронзительный рог. Не их рог. Рог Двора. Из переулков на площадь выехали всадники. Всего пятеро. В серебристых накидках, с закрытыми шлемами. Впереди — на великолепном чёрном пегасе — ехал фейри в маске из полированного дерева. Офицер? Эвтида не знала. Но Амен узнал. Всё его тело напряглось. — По приказу Совета, — раздался безличный, металлический голос из-под маски, — лорд Амен и дикарка Эвтида объявляются вне закона. За предательство, порчу имущества Двора и колдовство. Сопротивление бесполезно. Они были в ловушке. С одной стороны — свои, предавшие из страха. С другой — охотники, пришедшие забрать своё. Амен медленно повернулся к Эвтиде. — Беги, — прошептал он так тихо, что услышала только она. — В лес. Они не посмеют войти глубоко. — Нет, — ответила она так же тихо, но твёрдо. — Не без тебя. Он улыбнулся. Горькой, кривой улыбкой. — Тогда держись крепче. Он схватил её за руку и рванул с места не назад, к лесу, а вперёд — прямо на всадников. Его движение было настолько неожиданным, что даже зачарованные кони шарахнулись. Он метнул нож в факелы, освещавшие площадь. Две вспышки, клубы искр и дыма. В хаосе и полутьме они проскочили меж ног вздыбившихся лошадей, вырвались за пределы круга. За ними раздались крики, топот, звук рога. Они бежали, спотыкаясь, держась за руки, после с разбегу летели в наступающие сумерки, к спасительной темноте леса. Стрела просвистела мимо уха Эвтиды, вонзилась в дерево впереди. Они почти достигли леса, тени уже обнимали их. И тут сбоку, из кустов, метнулась фигура. Не всадник. Местный парень, тот самый, что выстрелил из арбалета. В его руке сверкнул серп. Он не целился в Амена. Он бросился на Эвтиду, с криком, полным слепой ненависти ко всему чужому, что принесло в его дом беду. Амен увидел движение слишком поздно, чтобы увернуться. Он успел только рвануться вперёд, подставив себя под удар. Серп вошёл со свистом. Не глубоко. В спину, ниже лопатки. Но достаточно. Амен едва не упал, лишь мягко приземлился на землю. Он обернулся и с такой силой ударил парня кулаком в висок, что тот отлетел в кусты, затихнув. Потом посмотрел на Эвтиду, что опустилась возле него. Его лицо было искажено яростью. На себя? На неё? На весь мир. — Лети! — проревел он, и это уже был приказ из последних сил. И толкнул её в спину, в самую гущу леса. Она взлетела. Оглянулась только один раз. Он стоял, прислонившись к дереву на опушке, спиной к преследователям, лицом к лесу. К ней. Кровь тёмным пятном расползалась по его рубашке. Но он стоял. Как последняя стена между ней и всем, что хотело её уничтожить. Потом лес поглотил её, и его силуэт растворился в сумерках. Осталось только его последнее, отчаянное ощущение в их связи — не боль, а намерение. Жёсткое, как гранит. Живи. И тишина. Пустая, ледяная тишина, в которой её собственная магия вдруг завыла от утраты.