Песок и камни: повесть о камнях

« Я хотел бы не знать тебя, но это так обязательно, Ведь без этого всего мы бы были другими. Если б прошла по касательной, не умирал бы из-за тебя Каждую ночь. Но такие как ты проходят навылет» - PLC «Навылет» Галактический музей искусств находился на Восьмом уровне, в районе, где даже воздух казался дорогим. Огромные окна от пола до потолка выходили на искусственные водопады, и вечерний свет, преломляясь в хрустальных подвесках люстр, разливался по мраморным полам радужными бликами. Совет отправил их сюда с единственной целью — присутствовать. Посол одного из секторов Внешнего кольца устраивал приём в честь подписания торгового соглашения, и присутствие джедаев требовалось для поддержания статуса. Никакой миссии. Никакой опасности. Просто быть. Стоять. Улыбаться. Делать вид, что всё в порядке. Квай-Гон ненавидел такие мероприятия. Он стоял у колонны, сжимая в руке бокал с водой, которую не пил, и смотрел, как Оби-Ван пересекает зал. Парадная джедайская форма сидела на нём безупречно — тёмно-бежевая туника, тщательно отглаженная, пояс с мечом, волосы зачёсаны назад, открывая лицо, которое за последние месяцы стало чужим, острым, почти хищным. Он изменился. И эти изменения резали глаза Квай-Гона каждый раз, когда он смотрел на падавана. С каждым днём сносить это было всё труднее и труднее. Каждое неосторожно сказанное слово норовило усугубить всё ещё сильнее, любой лишний жест мог быть трактован неправильно. Джинн и сам не заметил как стал отстранённее, чем был всю жизнь. Практически таким же отстранённым, каким был его мастер когда-то. С возрастом Квай-Гон вообще замечал в них всё больше и больше с Оби-Ван двигался по залу с той лёгкой, почти небрежной грацией, которая привлекала взгляды. Он улыбался — той самой улыбкой, которую Квай-Гон научился ненавидеть. Лёгкой, непринуждённой, ничего не значащей. Он останавливался у каждого столика, обменивался парой фраз с сенаторами, с дипломатами, с жёнами торговых магнатов, и везде его встречали с улыбкой, везде ему рады, везде он был желанным гостем. И везде Квай-Гон видел, как его взгляд задерживается на женщинах чуть дольше, чем нужно. Как он наклоняется к ним чуть ближе, чем позволяют приличия. Как его пальцы касаются их рук, когда он принимает бокал, — не случайно, не небрежно, а с той отточенной, намеренной лёгкостью, которая говорила больше любых слов. Он флиртовал. Открыто, нагло, не скрываясь. И Квай-Гон смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, что он не имел права чувствовать. Он отвёл взгляд, сделал глоток воды. Она была тёплой, безвкусной. Всё здесь было безвкусным — эти разговоры, эти улыбки, эта жизнь, в которой Оби-Ван теперь существовал так легко, так естественно, будто всегда был её частью. — Мастер Джинн! — к нему приблизился посол, грузный мужчина с цепким взглядом торговца. — Рад видеть вас здесь. Надеюсь, вы наслаждаетесь вечером? — Безусловно, посол, — Квай-Гон склонил голову в лёгком поклоне. — Прекрасное мероприятие. — О, да, да, — посол проследил за его взглядом, и его губы расплылись в понимающей улыбке. — Ваш молодой коллега, кажется, пользуется успехом. Посол сенатора уже полчаса не сводит с него глаз. Квай-Гон посмотрел туда, куда указывал посол. Оби-Ван стоял у окна, и рядом с ним, касаясь его плеча, смеялась девушка в длинном платье цвета слоновой кости. Светлые волосы, открытая улыбка, рука, которая то и дело поправляла несуществующую складку на его тунике. Она смотрела на него так, как смотрят на то, что хотят заполучить. И Оби-Ван смотрел в ответ — с той самой улыбкой, от которой у Квай-Гона сжимались кулаки. — Он умеет очаровывать, — сказал Квай-Гон, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Это часть обучения. — О, я уверен, — посол рассмеялся, похлопал его по плечу и удалился, оставив Квай-Гона одного с его мыслями. Он стоял у колонны, сжимая бокал, и смотрел, как Оби-Ван наклоняется к девушке, как что-то шепчет ей на ухо, и она смеётся, запрокидывая голову, и её рука скользит по его предплечью, задерживаясь дольше, чем это принято. Квай-Гон чувствовал, как в груди разрастается огонь. Ревность. Грязная, животная ревность, которую он не мог контролировать, которую не мог заглушить ни медитацией, ни долгом, ни годами выучки. Он смотрел на эту девушку, на её пальцы, которые касались Оби-Вана, на её улыбку, которая предназначалась ему, и хотел... что? Подойти? Оттащить? Сказать: «он мой»? Но он не имел права. Он сам сказал «нет». Сам оттолкнул. Сам выбрал эту пустоту. И теперь Оби-Ван был там, с ней, и его голова была запрокинута, и он смеялся — громко, свободно, так, как не смеялся с ним уже много месяцев. Квай-Гон отвернулся, поставил бокал на поднос проходящего дроида и направился к балкону. Ему нужно было выйти. Нужно было вдохнуть воздух, который не был пропитан чужими духами и чужим смехом. Но не успел он сделать и трёх шагов, как перед ним возник Оби-Ван. Он стоял, чуть склонив голову набок, и на его губах играла та самая улыбка — лёгкая, насмешливая, опасная. — Мастер, — сказал он, и в его голосе не было ни тени того уважения, которое когда-то согревало это слово. — Вы выглядите так, будто проглотили лягушку. Всё в порядке? — Всё в порядке, — ответил Квай-Гон, и его голос был жёстче, чем он хотел. — Я просто наблюдал за твоим... поведением. — Моим поведением? — Оби-Ван приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее вызов. — Я выполняю свою работу, мастер. Развлекаю гостей. Поддерживаю имидж Ордена. — Ты флиртуешь с девушкой, - отрезал Джинн. — Я общаюсь с девушкой, — поправил Оби-Ван, и его голос стал тише, но в нём появилась та самая сталь, которую Квай-Гон так хорошо знал. — Есть разница. — Разницы нет, и ты это знаешь. Они смотрели друг на друга, и между ними было расстояние в шаг, но оно казалось пропастью. В глазах Оби-Вана Квай-Гон видел то, что когда-то было ему так знакомо — упрямство, боль, вызов. И что-то ещё. Что-то, что он боялся назвать. — Мастер, — Оби-Ван сделал полшага вперёд, и теперь они стояли так близко, что Квай-Гон чувствовал запах его одеколона — тот самый, который он сам выбрал для него три года назад. — Если у вас есть что сказать, скажите. Иначе, с вашего позволения, я вернусь к своим обязанностям. — Твоё поведение недостойно джедая, — слова вырвались раньше, чем Квай-Гон успел их остановить. Они прозвучали резко, обвиняюще, и он тут же пожалел о них, но было поздно. Оби-Ван замер. Его лицо на мгновение стало непроницаемым, а потом на нём появилась улыбка. Та самая, которую Квай-Гон ненавидел больше всего. Холодная. Пустая. Бесконечно далёкая. — Недостойно джедая? — переспросил он, и в его голосе зазвучала насмешка. — И что же именно недостойно? То, что я разговариваю с красивой женщиной? То, что я улыбаюсь? То, что я веду себя как обычный мужчина? — Джедаи не... — Джедаи не имеют привязанностей, — перебил Оби-Ван, и его голос стал жёстче. — Я помню. Вы мне это объяснили. Достаточно подробно. Он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё, что было между ними — и та ночь в лазарете, и его протянутые губы, и холодное «нет», которое разбило всё. — Но флирт, — продолжил Оби-Ван, и его голос стал тише, почти ласковым, — это не привязанность. Секс на одну ночь — это не привязанность. Это просто... физиология. Разрядка. Способ почувствовать себя живым, не нарушая при этом Кодекс. Каждое слово было ударом, разрушающим изнутри. Квай-Гон промолчал, слова застряли в горле, не давая возможности выдохнуть. Впервые в своей долгой жизни Джинн чувствовал себя настолько…обессиленным. Оби-Ван ухмыльнулся, как-то зло, абсолютно измучено и, развернувшись, ушел к той же девушке снова. Квай-Гон смотрел, как Оби-Ван возвращается к этой неизвестной, и пальцы его непроизвольно сжали бокал, который он только что взял с подноса дроида-официанта. Хрусталь был тонким, почти невесомым — таким, каким любят щеголять на приёмах в Верхних уровнях. Он чувствовал, как грани впиваются в ладонь, но не мог разжать руку. Не мог отвести взгляд. Она коснулась плеча Оби-Вана. Провела пальцами по краю его туники, поправляя его ворот так, как будто имела на это право. И Оби-Ван — его Оби-Ван, который когда-то смотрел только на него, только на него одного — улыбнулся ей в ответ. Открыто. Легко. Так, как раньше улыбался только ему. Хрусталь треснул. Квай-Гон услышал этот звук — тонкий, пронзительный, — но не сразу понял, что это его рука сжала бокал сильнее, чем следовало. Стекло разошлось сетью трещин, и в следующую секунду оно разлетелось осколками, впиваясь в ладонь острыми, холодными гранями. Вода и кровь брызнули на мраморный пол. — Мастер Джинн! — рядом оказался кто-то из послов, его лицо выражало искреннюю тревогу. — С вами всё в порядке? Сейчас, сейчас я позову... — Не нужно, — голос Квай-Гона был ровным, хотя в руку словно вонзили сотню игл. Он медленно разжал пальцы, и осколки посыпались вниз, звеня о камень. — Простая неловкость. — Но у вас кровь, — не унимался посол. — Позвольте... — Я сказал, не нужно. Квай-Гон поднял голову и встретился взглядом с Оби-Ваном. Тот смотрел на него из-за плеча своей собеседницы, и на его лице на долю секунды мелькнуло то, что Квай-Гон не мог прочитать. Просто не успел, но готов был поспорить, что это было беспокойство. Но выражение исчезло также быстро, как и появилось. Оби-Ван отвернулся, снова что-то сказал девушке, и та рассмеялась, не заметив ничего. Джинн стоял посреди зала, сжимая порезаную ладонь, чувствуя, как кровь стекает по пальцам, капает на пол, смешиваясь с пролитой водой. Кто-то из гостей охнул, кто-то сделал шаг в его сторону, но он поднял руку — здоровую, левую — останавливая всех. — Со мной всё в порядке, — повторил он, и в его голосе прозвучало то, что не оставляло места для споров, - Это лёгкий порез, нет поводов для беспокойства. Он отошёл к колонне, достал из кармана платок — единственный, который всегда носил с собой по привычке, оставшейся с тех времён, когда Оби-Ван был маленьким и вечно разбивал коленки на тренировках. Теперь он прижимал ткань к порезанной ладони, и белый материал быстро пропитывался красным. Кеноби больше не смотрел в его сторону. Квай-Гон видел его краем глаза — он всё так же стоял у окна, смеялся, наклонялся к девушке, и его поза была расслабленной, непринуждённой. Он не подошёл, не спросил «Как рука?», даже не взглянул дольше положенного. И это было хуже, чем если бы он подошёл и сказал что-то колкое, что-то обвиняющее. Это молчание, этот отвод глаз говорили громче любых слов: «Ты для меня больше не имеешь значения». Кровь проступала сквозь платок, и Квай-Гон сжимал ладонь, чувствуя, как осколки, которые он не смог вытащить, впиваются глубже. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь. Он смотрел на спину падавана, на его волосы, аккуратно зачёсанные назад, на меч, висящий на поясе — тот самый, который он когда-то подобрал в коридоре гробницы, который вернул ему в камере, полной крови и запаха страха. И понимал, что теряет его. Не физически — он был здесь, в двух шагах, в этом же зале, в этой же жизни. Но тот Оби-Ван, который смотрел на него с надеждой, который тянулся к нему в лазарете, который был готов на всё, — того Оби-Вана больше не было. Или он прятался так глубоко, что уже никогда не вернётся. «Я сделал это, — подумал Квай-Гон, чувствуя, как кровь пропитывает платок, как пальцы немеют от боли. — Я сам. Я сказал «нет». Я оттолкнул. И теперь он ищет утешения в чужих руках, чужих губах, чужих телах. И я не имею права его осуждать. Не имею права ревновать. Я сам выбрал этот путь». Он поднял голову и встретился взглядом с Оби-Ваном. Падаван смотрел на него. Всего секунду, долю секунды, но в этом взгляде было что-то — может быть, вопрос, может быть, вызов, может быть, та самая боль, которую он прятал за улыбкой. Квай-Гон не успел разобрать. Потому что Оби-Ван тут же отвернулся, снова что-то сказал своей спутнице, и та взяла его под руку, уводя в сторону танцевальной площадки. Квай-Гон остался у колонны, прижимая к груди окровавленную руку, и смотрел им вслед. В хрустальных люстрах отражались сотни огней, и в этих отражениях он видел только одного человека. Человека, который уходил от него с каждым днём всё дальше. Он не знал, сколько времени прошло. Гости разговаривали, смеялись, танцевали, и никто больше не обращал внимания на джедая с перевязанной рукой, стоящего в тени колонны. Кто-то из сенаторов попытался подойти, но Квай-Гон вежливо, но твёрдо отказался от помощи. Он не нуждался ни в ком. Ему нужен был Кеноби. Но Кеноби был там, в свете софитов, в центре зала, и его рука лежала на талии девушки в белом платье, он улыбался, он был прекрасен – он был недосягаем. Когда Оби-Ван подошёл к нему в следующий раз, Квай-Гон уже успел вытащить из ладони самые крупные осколки и перемотать рану платком. Кровь всё ещё сочилась, но это не имело особого значения. — Мастер, — Оби-Ван остановился в шаге, и его взгляд скользнул по перевязанной руке, но задержался не дольше секунды. — Я хочу попросить вас об одолжении. Квай-Гон молчал, ожидая. — Задержитесь здесь ещё на час, — сказал Оби-Ван, и в его голосе не было просьбы. Скорее утверждение, расчёт. — Я хочу пригласить одну девушку к себе. Если вы вернётесь домой раньше, это будет... неловко. Квай-Гон смотрел на него, и в груди разрывалось что-то, что он не мог назвать. Боль. Ярость. Отчаяние. Всё вместе. Он действительно собирался сделать это? Привести эту девчонку, с которой видится в первый и, скорее всего, в последний раз в жизни, в Их квартиру? Он собирается позволять ей пить из Их стаканов, сидеть на Их диване. Он собирался привести её к себе в комнату, которая была за стенкой от его собственной. Он пытался ударить побольнее, Джинн это чувствовал, пытался игнорировать, но игнорировать не получалось, ведь падаван был рядом – протяни руку, коснись, запрети. Но что будет, если он запретит? Раньше он был бы уверен – «если я запрещу, он не сделает, он поймёт, это ведь Оби-Ван», но от этого Кеноби можно было ожидать чего угодно, этот Кеноби запретил себе чувствовать. Этот Кеноби ходил в тёмных формах и туниках, собирал волосы в низкий хвост и притворно улыбался, обводил вокруг пальца женщин и мужчин, играл с другими и разрушал себя вдребезги. Что же сможет сделать с этим Квай-Гон, даже осознавая, что причиной этих разрушений был он сам. — Ту, с которой ты танцевал? — спросил мастер, и его голос был спокоен. Слишком спокоен для кого-то, кто прямо сейчас готов провалиться сквозь землю. — Да. — Оби-Ван не отводил взгляда, словно пытаясь отыскать что-то в глазах учителя. — Её зовут Алира. Она... — Мне не нужно знать её имя. Слова вырвались резче, чем он хотел. Оби-Ван замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что Квай-Гон принял за боль. Но тут же выражение сменилось на то самое — спокойное, отстранённое, чужое. — Я понимаю, что это неуместная просьба, — сказал Оби-Ван, и в его голосе не было извинения. — Но вы сами сказали тогда, что ваша задача — защищать меня, заботиться. Так позаботьтесь. Ещё один час. Ничего не случится. Квай-Гон смотрел на него, и в голове звучали слова, которые он не мог произнести. «Ты ищешь в этих женщинах то, чего они не могут тебе дать. Ты ищешь меня. Каждую ночь, в каждой постели, в каждом чужом теле ты ищешь меня. И не находишь. И это убивает тебя… и меня». Но вслух он сказал только: — Хорошо. Я задержусь. Оби-Ван кивнул. Его лицо не дрогнуло, но Квай-Гон видел, как расслабились его плечи — едва заметно, почти неуловимо. Будто он боялся отказа. Или, может быть, надеялся на него. — Спасибо, мастер, — сказал Оби-Ван, и в этих словах не было благодарности. Только усталое принятие. Он развернулся и пошёл обратно, а Квай-Гон смотрел ему вслед, чувствуя, как кровь снова проступает сквозь платок, капая на пол, оставляя тёмные пятна на мраморе. Он не чувствовал боли в руке. Вся боль была там — впереди, в спине уходящего и в чётком осознании – теперь он просто уходит. У входа в танцевальный зал Оби-Ван обернулся. На его лице не было улыбки — только вопрос. Или ответ. Квай-Гон не разобрал. Он только кивнул — коротко, одобрительно, как кивают падавану, который правильно выполнил упражнение. Оби-Ван кивнул в ответ, и исчез за дверями зала. А Квай-Гон остался стоять у колонны, прижимая к груди разбитую руку, и смотрел на это бесконечную толпу с сотнями абсолютно разных лиц. Но среди них не было того, которое он искал. И не будет. Может быть, никогда. Где-то в зале заиграла музыка, и кто-то зааплодировал, посол что-то говорил о светлом будущем и великих соглашениях. А Квай-Гон стоял в тени, боясь идти, чувствуя как ноги становятся ватными, а в глазах мутнеет. Он один. Впервые за 8 лет он абсолютно один и рядом больше нет никого, кто сказал бы: «Всё будет хорошо, мастер Квай-Гон. Я побуду тут». Больше не было мальчика с озорной улыбкой, больше не было парня в бежевом костюме, не было даже мужчины со световым мечом и насупленными бровями. Был только холод, пробегающий по коже разрядом электричества. Джинна передёрнуло, но он не сдвинулся с места, продолжая судорожно сжимать окровавленную ладонь, чувствуя как кровь постепенно останавливается и запекается на пальцах, оставляя противную бордовую корочку. Он не пошёл в Храм. После того, как Оби-Ван увёл девушку Квай-Гон стоял в пустом зале, слушая, как слуги убирают посуду, а дроиды сворачивают голографические экраны. Кто-то спросил, не нужна ли ему помощь. Кто-то предложил вызвать транспорт. Он отказался от всего. Вежливо. Холодно. Так мастерски и услужливо, как он научился это делать за десятилетия практики. Вместо Храма ноги понесли его вниз. Уровень за уровнем, мимо сияющих витрин и патрульных дроидов, мимо ночных баров, из которых доносилась музыка, мимо пар, что возвращались домой, держась за руки. Он шёл, не разбирая дороги, пока яркие огни Верхних уровней не сменились тусклым, мигающим светом Седьмого. Бар назывался «Тихая гавань», хотя ничего тихого в нём не было. Пахло дешёвым алкоголем, потом и табаком, и Квай-Гон, который всегда презирал такие места, сейчас не мог представить себя нигде больше. Он сел за стойку. Бармен — грузный деваронец с потухшим взглядом — бросил на него быстрый взгляд, узнал джедая по одежде, но ничего не сказал. В таких местах никто не задавал вопросов. — Что-нибудь покрепче, — сказал Квай-Гон, и его голос прозвучал чужим, хриплым. Бармен молча поставил перед ним стакан с янтарной жидкостью. Квай-Гон смотрел на неё несколько секунд, чувствуя, как пальцы дрожат. Он никогда толком не пил. Медитация, тренировки, миссии — всегда находилось что-то более важное. Но сейчас, в этот момент, когда Оби-Ван уводил в свою комнату девушку, чьё имя он не должен был знать, когда в голове всё ещё звучал треск разбитого хрусталя и собственное дыхание, прерывистое, как у раненого зверя, — сейчас ему было плевать. Он выпил залпом. Жидкость обожгла горло, ударила в голову, но не заглушила ничего. Только сделала боль более острой, более яркой. Это был дешёвый виски, что горчил где-то в горле и был до противного неприятным. Джинн невольно нахмурился, словно пытаясь отогнать противные ощущения. — Ещё. Бармен наполнил стакан снова. Квай-Гон выпил медленнее, чувствуя, как алкоголь растекается по телу, как тяжелеют веки, как мир становится чуть более размытым, чуть менее невыносимым. Он пил, не считая, и где-то на третьем стакане перестал чувствовать вкус. На четвёртом — перестал чувствовать боль в ладони. На пятом — почти перестал думать. Почти. Имя всё ещё звучало в голове. Оно билось в висках, пульсировало в такт сердцу, и никакой алкоголь не мог его заглушить. Квай-Гон опустил голову на руки, сжимая пальцами волосы, и не заметил, как слёзы — впервые за много лет — обожгли глаза. Они не пролились, он не позволил. Но они были там, жгли изнутри, и это жжение было единственным, что напоминало: он ещё жив. Кито нашёл его через два часа. Твилек сидел в своём любимом баре на Четвёртом уровне, обсуждая с хозяином новую партию контрабандного чая, когда в голове что-то щёлкнуло. Шестое чувство, которое он называл «джедайским чутьём», то особое ощущение чужого состояния. Он не спрашивал, но ноги сами указали путь. Просто встал, кивнул хозяину бара и вышел на улицу вниз, на Седьмой уровень, в бар с вывеской, которая мигала через раз. Квай-Гон сидел за стойкой, и вид у него был такой, что даже бармен, повидавший на своём веку многое, смотрел на него с опаской. Туника растянута у ворота, волосы растрепаны, на руке — окровавленный платок, который он так и не сменил. Глаза закрыты, и он покачивается на стуле с той мерной, пугающей плавностью, которая бывает у людей, достигших той грани, за которой уже не важно что произойдёт. — Квай-Гон, — Кито подошёл тихо, положил руку на плечо друга. — Что с тобой? Тот поднял голову, и тви’лек увидел глаза — красные, мутные, полные такой боли, что у него самого перехватило дыхание. За много лет знакомства с Квай-Гоном он никогда не видел его таким. Никогда. Этот человек был скалой, был воплощением спокойствия и уверенности. А сейчас он сидел в дешёвом баре, пьяный в стельку, и смотрел на Кито с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «потерянный». — Кито, — голос Квай-Гона был хриплым от выпитого, а язык явно заплетался. — Ты... ты здесь. — Здесь, — Кито сел рядом, жестом остановил бармена, который уже тянулся за новой бутылкой. — Думаю, тебе хватит на сегодня. — Хватит, — Квай-Гон усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме горечи. — Хватит. Ещё как хватит. Он замолчал, и в этом молчании было столько невысказанного, что Кито почувствовал, как тяжесть давит на плечи. Он не торопил. Просто сидел рядом, чувствуя, как от друга несёт алкоголем и кровью, и ждал. — Он ушёл, — сказал наконец Квай-Гон, и его голос дрогнул. — Не сегодня. Не сейчас. Давно. Я просто... я только сейчас смог это до конца осознать. Кито не спросил «кто». Он знал. Знал по тому, как Квай-Гон смотрел на Оби-Вана последние месяцы, как его взгляд следил за падаваном в коридорах Храма, как он замирал, когда слышал его голос. Знал по тому, как изменился сам Кеноби — стал чужим, колючим, и как этот холод, казалось, проникал в самого Квай-Гона, замораживая его изнутри. — Он жив, — сказал Кито, не зная, что ещё сказать. — Он здоров. Всё остальное... наверное, можно исправить. — Нельзя, — Квай-Гон покачал головой, и это движение далось ему с трудом. — Я сам всё сломал. Я сказал... я сказал то, что нельзя было говорить. И теперь... теперь он ищет... — голос сорвался, и он замолчал, сжимая кулаки. Кито смотрел на его руки — одна перевязана окровавленным платком, другая сжимает край стойки так, что побелели костяшки. Он видел эту борьбу, эту боль, которую Квай-Гон носил в себе месяцами, ни разу не показав. И сейчас, когда алкоголь снял защиту, вся эта боль выплеснулась наружу, искажая лицо, делая его почти неузнаваемым. — Пойдём, — сказал Кито, вставая. — Пойдём домой. — Домой? — Квай-Гон усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у Кито сжалось сердце. — У меня нет дома. Храм? Там... там его комната через стену. Я слышу, как он возвращается. Чувствую запах... — он не договорил, но Кито понял. — Пойдём, — повторил он мягко, но настойчиво. — Не в Храм. Ко мне. Поспишь там. Завтра будет легче. Квай-Гон поднял на него глаза, и в них было столько благодарности, что Кито почувствовал себя неловко. Он привык, что Квай-Гон — это опора, это сила, это тот, кто помогает другим. Видеть его таким сломленным было тяжело, почти невыносимо. — Хорошо, — сказал Квай-Гон, и его голос был тихим, смирившимся. — Хорошо. Кито помог ему подняться. Квай-Гон шатался, тяжело опирался на плечо друга, и твилек чувствовал, как дрожит его тело — не от холода, от напряжения, которое наконец нашло выход. Он молча вёл его к выходу, и бармен проводил их долгим, понимающим взглядом, но ничего не сказал. Ночной Корусант встретил их холодным ветром и мигающими огнями. Квай-Гон шёл, почти волоча ноги, и Кито поддерживал его, чувствуя, как тяжело даётся другу каждый шаг. — Я не знаю, что делать, — сказал вдруг Квай-Гон, и его голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Я думал, что делаю правильно. Что защищаю его. Что он заслуживает... заслуживает кого-то, кто может быть с ним открыто. А теперь... теперь он с кем попало, и это убивает его. И я смотрю и ничего не могу сделать. Потому что... потому что... — Потому что ты его любишь, — закончил Кито, и эти слова не были вопросом. Квай-Гон остановился. Он смотрел на друга, и в его глазах стояло что-то, что Кито не мог разобрать — страх, облегчение, отчаяние. — Да, — сказал Квай-Гон, и это слово прозвучало как признание, как капитуляция. — Люблю. И это... это самое страшное, что со мной было. Потому что я не могу быть с ним. И не могу без него. И я не знаю, что хуже. Кито молчал. Он не мог дать совет — не потому, что не хотел, а потому, что знал: в таких вещах никто не может дать совет. Он просто положил руку на плечо друга и сжал его — крепко, ободряюще. — Ты не один, — сказал он, и это было всё, что он мог сказать. — Что бы ни случилось, ты не один. Джинн смотрел на него долгим взглядом, и в его глазах медленно, очень медленно, проступало что-то, похожее на благодарность. — Спасибо, — сказал он, и голос его был хриплым, но в нём слышалось что-то живое, то, что было скрыто за маской всё эти месяцы. — Спасибо, Кито. — Не за что, — твилек улыбнулся, и в его улыбке была та простота, то тепло, которые всегда отличали его от других джедаев. — Пойдём. У меня есть отличный чай. И диван. Ты проспишь до утра, а завтра... завтра всё будет. — Всё будет? — Квай-Гон усмехнулся, и в этой усмешке уже не было горечи — только усталость. — Всё будет, — повторил Кито, и повёл его дальше. Они шли по ночному Корусанту, и Кито чувствовал, как Квай-Гон постепенно расслабляется, как его шаги становятся ровнее, дыхание — глубже. Он всё ещё был пьян, всё ещё сломлен, но что-то в нём изменилось. Что-то, что позволяло надеяться. - Я всё-таки пойду домой, - прошептал длинноволосый джедай, опираясь на плечо друга, - Я не могу бегать от него вечно. Нужно с этим что-то делать. Кито застыл, смотря на Джинна то ли с подозрением, то ли с каким-то очень странным предчувствием. - Ты уверен? Ты пьян, можешь наговорить лишнего… - Я уже наговорил. Хуже уже просто некуда, - голос Квай-Гона сейчас не отличался ни уверенностью, ни хотя бы какими-то признаками рационального мышления, но спорить Кито не стал. Да и какой смысл? Это всё и правда длится уже почти 4 месяца, нет никакого смысла превращать эти сроки в годы, а потому, решение друга тви’лек молчаливо принял, продолжая тащить его на своих плечах до Храма.