Песок и камни: повесть о камнях

«Не уходи, всё, что я сказал Я беру назад, я был не прав, прости Не стели мне. У твоих ног Я лягу молча и буду скулить… Гордость сука ещё больше, чем любовь» - Milkovskyi ft. Нигатив «Гордость» Кито довёл его до двери. Они шли медленно, Квай-Гон тяжело опирался на плечо друга, и каждый шаг давался с трудом. Алкоголь всё ещё пульсировал в крови, делая мир размытым, а мысли вязкими, тяжёлыми. У двери его комнаты — их комнаты, той, которую они делили уже пару лет — Кито остановился. — Справишься? — спросил он, и в его голосе не было ни жалости, ни осуждения. Только тихая, спокойная забота и искреннее волнение. Квай-Гон кивнул. Кито смотрел на него несколько секунд, потом сжал плечо друга — крепко, ободряюще, и развернулся, уходя в полумрак коридора. Его шаги быстро стихли, оставив Квай-Гона одного перед дверью. Он стоял, прижимаясь лбом к холодному металлу, и собирал себя по кусочкам. Ладонь пульсировала болью, голова гудела, и где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, звучал голос, который говорил, что сейчас не время, что надо просто лечь спать, что завтра всё будет иначе. Или не будет, хотя, если быть честным, было уже плевать. Всё что можно было проиграть, он уже проиграл. Потерять Кеноби физически – вот единственное, что могло бы усугубить ситуацию. Он открыл дверь. Квартира встретила его тишиной. Но не той тишиной, которая бывает, когда никого нет, — полной, пустой, безразличной. А той, которая говорит, что здесь что-то было. Что-то, что оставило след. Запах ударил в нос сразу, как только он переступил порог. Сладкие, цветочные духи — те самые, что въелись в память на приёме, когда Оби-Ван стоял у окна с девушкой в белом платье. И под ними — другой запах. Тяжёлый, солоноватый, смешанный с потом Кеноби и той самой девушки, той грёбанной девушки. Запах того, что происходило здесь, пока он пил в дешёвом баре, пытаясь заглушить боль. Квай-Гон замер, сжимая дверную ручку так, что заныли пальцы. В груди поднялось что-то тёмное, тяжёлое, то, что он не мог контролировать. Он сделал шаг вперёд, закрывая за собой дверь, и звук этот прозвучал в тишине как выстрел. Он покачнулся, пытаясь найти в пьяных ногах точку опоры. Оби-Ван сидел в кресле у окна. Окна были распахнуты настежь, и холодный ночной ветер врывался в комнату, шевелил занавески, гнал прочь запахи, которые Квай-Гон уже вдохнул. Падаван был обнажён до пояса, и в тусклом свете огней Корусанта Квай-Гон видел всё — шрамы от ожогов, которые останутся с ним навсегда, следы от синяков, которых раньше не было, и новые, свежие царапины на плечах, смешивающиеся с синими отпечатками чужих губ. Он сидел, откинувшись на спинку, и пил воду из стакана медленно, с той отстранённой, почти механической плавностью, которая говорила о том, что он уже не здесь. Не в этой комнате. Не в этом теле. Стакан стоял на подлокотнике, Оби-Ван брал его, делал глоток, ставил обратно, и в этом ритуале было что-то пугающе отточенное. На столике рядом стояла пустая бутылка вина — того самого, которое подавали на приёме, — и два бокала. Один — с остатками вина, другой — пустой, чистый, словно его даже не использовали. Словно она пила, а он просто смотрел. Квай-Гон стоял у двери, чувствуя, как запахи смешиваются с перегаром, который исходил от него самого, как мир качается, и всё, что он хотел — это не видеть. Не знать. Не чувствовать. Вообще перестать чувствовать. Но не чувствовать не получалось, лишь подавлять, надевая такую привычную маску мастера-джедая, примерного и всепрощающего. Падаван медленно повернул голову. В его глазах не было удивления. Только усталость. Та самая, глубокая, бесконечная усталость, которая стала его постоянным спутником за последние месяцы. Ни улыбки, ни злости, ничего, лишь полузакрытые веки и плавные, как в бреду, движения. — Мастер, — голос Кеноби обжёг своим спокойствием. — Вы вернулись. Джинн смотрел на него, и слова, которые он хотел сказать, путались, сталкивались, превращаясь в ком. Алкоголь делал своё дело — мысли были вязкими, а эмоции, которые он так долго сдерживал, рвались наружу, сметая все барьеры. — Что здесь было? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. — Вы знаете, что, — Кеноби поставил стакан, и его движение было плавным, почти ленивым. — Я привёл девушку. Как и говорил. — Ты привёл её сюда, — Квай-Гон сделал шаг в комнату, и пол под ним качнулся. — В нашу квартиру. — В мою комнату, — поправил Оби-Ван, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то острое. — Это моя комната, мастер. У вас есть своя. Квай-Гон почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Он смотрел на голые плечи Оби-Вана, на царапины, укусы, на беспорядок в гостиной, и всё это — запахи, тишина, пустые бокалы — давило на него, выжигало изнутри. — Ты ведёшь себя неподобающе, — сказал он, и слова прозвучали жёстче, чем он хотел. — Ты джедай. Ты не должен... — Не должен что? — Оби-Ван поднялся из кресла, и в этом движении была та самая текучая, опасная грация, которую Джинн знал слишком хорошо. Он сам взростил в нём эту грацию, — Трахаться? Или трахаться в нашей квартире? — Не смей так говорить, — Квай-Гон сжал кулаки, и боль в раненой ладони отрезвила на мгновение, но не остановила. — Ты ведёшь себя как... — Как кто? — Оби-Ван сделал шаг вперёд, и в его глазах загорелось что-то, чего Квай-Гон не видел давно. Живое. Опасное. — Как обычный мужчина, мастер? — Ты - джедай, — голос Квай-Гона сорвался, и он ненавидел себя за это. — У тебя должна быть честь. — Значит я теперь бесчестный джедай — Оби-Ван усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме горечи. Он протягивал слова, словно смакуя конфету на языке — Вам то какая разница? Днём примерный падаван, а ночью я могу быть кем угодно, я сейчас не на службе. — Ты прекрасно понимаешь о чём я говорю, падаван, — Квай-Гон шагнул навстречу, и теперь они стояли в двух шагах друг от друга. Он чувствовал запах чужих духов на коже Оби-Вана, видел следы чужих губ на его шее, и это разрывало его на части, заставляя плывущий мир концентрироваться на одной точке. — Да неужели? — Оби-Ван склонил голову набок, и в его голосе зазвучала та самая насмешка, которой он прикрывался все эти месяцы. – я думаю не стоит мне слушать это от учителя, который явно хлебнул лишнего… - он усмехнулся и театрально откинул руку в сторону, - я бы даже сказал пару лишних литров. — Не смей осуждать меня за это, — собственный суровый голос заставил порезанную руку болезненно сжаться в кулак. — Вы же осуждаете меня, мастер, — падаван тихо рассмеялся, и смех его был горьким, почти истеричным. — Вы стоите здесь пьяный, воняете перегаром, с разбитой рукой, и смотрите на меня так, будто я что-то вам должен. Что вы здесь делаете, мастер? Что вам вообще нужно? — Я пришёл, потому что... – медленно начал Джинн, нервно сжимая пальцами здоровой руки переносицу. — Потому что что? — Оби-Ван сделал ещё один шаг. — Потому что вам не нравится, что я привёл сюда женщину? Потому что вам не нравится, что я сплю с кем-то? Ну уж простите, вас, как мастера, моя интимная жизнь вообще не должна беспокоить. — Замолчи, — голос Квай-Гона был низким, предупреждающим. — Или что? — Оби-Ван не замолчал. Его глаза горели, в них не было ничего, кроме вызова и боли, которая рвалась наружу с яростью униженного зверя. — Что вы сделаете? Отчитаете меня? Ударите? Скажете, что я плохой джедай? Скажете, что я позорю Орден? Скажете... — Я сказал, замолчи! Квай-Гон рванул вперёд и схватил его за плечо, и это движение вышло резче, чем он хотел, но он не мог остановиться. Не мог. Пальцы впились в кожу, и Оби-Ван вздрогнул, но не отступил. Только смотрел, смотрел в глаза, и в его взгляде было всё — и боль, и надежда, и та самая любовь, которую он так долго прятал. — Отпустите, — сказал Кеноби, но голос его дрогнул. — Не отпущу, — Джинн сжал плечо сильнее. Оби-Ван замер. Его дыхание сбилось, и в глазах, на секунду, мелькнуло что-то — удивление, надежда, страх, всё вперемешку. Сердце забилось в бешенном ритме, словно пытаясь догнать кого-то, словить упущенный момент. — Вы пьяны, — сказал он, и голос его был хриплым настолько, что казался незнакомым. — Вы не понимаете, что делаете. — Я понимаю, — Квай-Гон смотрел в эти глаза — серо-голубые, с длинными ресницами, которые когда-то смотрели на него с таким доверием, с такой надеждой. — Я всё понимаю. Слишком хорошо понимаю. Он стоял, сжимая плечо Оби-Вана, чувствуя его тепло, его дыхание, его запах — тот самый, свой, который не могли перебить никакие чужие духи, какими бы вонюче-сладкими они не были. — Вы пахнете перегаром, — нервно и громко сказал Оби-Ван, и его голос дрогнул. — А ты пахнешь ей, — ответил Квай-Гон, и в его голосе не было ничего, кроме правды. - И что теперь? Я ваш падаван, вам должно быть всё равно! – грубо вырвалось у Кеноби. - Мне не всё равно, Оби-Ван, - прошептал Джинн, медленно поднимая больную руку к лицу падавана. — Да даже если бы меня трахнули толпой в подворотне — ты бы и звука не издал, старый, трусливый джедай! — Крик вырвался сам, и Кеноби явно был не в силах его контролировать. Он перешёл черту окончательно. Его голос сорвался на хрип, отталкивая руку Квай-Гона, которая только что начала к нему приближаться. Квай-Гон почувствовал, как каждое слово врезается в грудь, как осколки того самого бокала, который разлетелся у него в руке. Внутри что-то сломалось. Или, может быть, наоборот — сложилось. — Я не трусливый! — отозвался Джинн, откинув руку, словно отрицая эту мысль, но его пальцы всё ещё сжимали плечо падавана, не отпуская. — Ты трусливый всегда, когда дело касается меня! Во всех иных случаях ты грёбаный герой! Спасти, заслонить собой! «Ох, посмотрите на меня, я — Герой Ордена Квай-Гон Джинн». — Оби-Ван играл, он играл словами и эмоциями, размахивая свободной рукой, и в каждом его жесте была та самая отчаянная, безнадёжная храбрость, которая когда-то заставила Квай-Гона выбрать его. — Но каждый раз, когда я стою перед тобой ты, сука, не можешь даже двух слов связать, как будто я пустое место без имени и звания! Квай-Гон чувствовал, как дрожат его пальцы на плече Кеноби, как сердце колотится где-то в горле, как слова, которые он держал в себе годами, рвутся наружу. Но он не мог их сказать. Не мог. Не сейчас. — Ты не понимаешь, о чём ты говоришь! — Мастер сделал маленький шаг навстречу, смотря прямо пьяными глазами, и в этих глазах горело то, что Оби-Ван видел только дважды – и оба этих раза Квай-Гон доставал его из плена. — О, я прекрасно понимаю, — голос Оби-Вана стал тише, но в нём появилось что-то новое, что-то ледяное, режущее. — Смотрю в твои заплывшие бухие глаза и как нельзя прекрасно понимаю, о чём говорю, — взгляд Кеноби резал, как ножом, настолько злой и холодный, что в любой другой ситуации Квай-Гона это просто уничтожило бы, — Ты даже не сумел прийти сюда трезвым! Ты же никогда не пьёшь, а что сейчас случилось? Твою игрушку с именем «Кеноби» забрала другая тётя? Как жаль... Слова впивались в грудь, и Квай-Гон чувствовал, как каждое из них оставляет кровоточащую рану. Он сжал челюсти так сильно, что заныли зубы, и его пальцы на плече Оби-Вана дрогнули, но не разжались. — Ты забываешься, падаван, — отстранённо ответил Джинн, сжимая раненый кулак так, что свежая повязка вновь намокла кровью, — не я привёл женщину в Нашу квартиру, не я открывал ей Нашу дверь, не я пытался переспать с ней на... Он запнулся. — А кровать-то не наша, — с усмешкой подытожил Кеноби, и в этой усмешке было столько боли, что она перекрывала любую насмешку. — Как же так вышло? Не понимаю, — он сделал паузу, натягивая наигранную улыбку, ту самую, которую Квай-Гон ненавидел больше всего на свете, — Ах, да, вы ведь просто мастер. Простите, совсем забыл. Просто учитель, просто ученик. Помню-помню. Только вот, боюсь, для мастера у вас слишком уж заплывший взгляд. Квай-Гон чувствовал, как мир качается вокруг, как кровь пульсирует в висках, как всё, что он строил годами — стены, барьеры, запреты — рушится под натиском этих слов, этого взгляда, этой близости. — Остановись, Кеноби, — голос Квай-Гона прозвучал непривычно холодно, и он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до одного жалкого шага. — Ты постоянно ищешь не там, постоянно пытаешься что-то забыть и заглушить. Каждую ночь, каждого человека, каждую постель — ты ищешь то, чего они не могут тебе дать. И ты знаешь это. Ты знаешь, что ни одна из них не заполнит эту пустоту. Никогда. Оби-Ван замер. Его лицо, ещё секунду назад искажённое насмешкой, вдруг стало пустым, незащищённым. В его глазах мелькнуло что-то похожее то ли на страх, то ли на надежду. — И что же я ищу, мастер? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным. Квай-Гон смотрел на него. На эти глаза, на эти губы, которые когда-то тянулись к нему в корабле. На этот шрам на виске, который он не смог защитить. На эти плечи, которые несли такую тяжесть, что, казалось, вот-вот сломаются. На шрам, который красовался на плече, напоминая о том болезненном выстреле. И он чувствовал, как сквозь туманный пьяный взгляд прорывается всё невысказанное, как попытки уберечь рушатся, как песок сквозь пальцы, оставляя после себя только то, что было всегда. Ту правду, что не имела выхода столько лет. — Ты ищешь меня, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, чужим. — Каждую ночь. В каждом лице. Ты ищешь меня. Тишина повисла в комнате такая плотная, что, казалось, её можно было резать. Оби-Ван смотрел на него, и в его глазах не было ничего, кроме правды, которую он так долго прятал. — А ты? — спросил он, и голос его дрогнул. — Что ты ищешь здесь, Квай-Гон? Пьяный, с разбитой рукой в этой комнате? Что ты ищешь? Квай-Гон не ответил. Не мог. Потому что ответ был в нём, в каждом ударе сердца, в каждом вздохе, в каждой секунде этих проклятых месяцев, когда он смотрел, как Оби-Ван уничтожает себя, и не мог сделать ничего. Они стояли друг напротив друга, держась из последних сил, чтобы не сорваться в омут, из которого уже некуда будет деться. — Скажи это, — прошептал Оби-Ван, его рука поднялась, коснулась груди Квай-Гона, там, где сердце билось так сильно, что, наверное, это было слышно на другом конце комнаты. — Скажи, и я перестану искать. Квай-Гон смотрел в эти глаза, и в них не было вызова, не было насмешки, не было боли. Только тихая, отчаянная просьба, которая не оставляла больше сомнений. Его рука, та, что сжимала плечо Оби-Вана, скользнула выше, к шее, к щеке, и он чувствовал, как кожа под его пальцами горит, как дыхание падавана сбивается, как весь мир сужается до этой комнаты, до этого мгновения, до них двоих. — Оби-Ван... — начал он, и голос его сорвался. Квай-Гон открыл рот, чтобы что-то сказать... Но слова не пришли. Только его пальцы, скользнувшие по плечу падавана, только его дыхание, смешавшееся с дыханием падавана, только тишина. - Ты никогда не можешь сказать! – Вновь раздался крик Кеноби, - Прикрываешься своим долбанным кодексом! Пытаешься меня то отдалить, то приблизить! Как же вы достали меня, мастер! Квай-Гон стоял на месте, не издавая ни звука, лишь слегка приоткрыв рот, вдыхая прохладный воздух, идущий с улицы. - Вы невероятный трус! Вы каждый день смотрите на меня с этой, - ученик рванулся вперёд рукой, слегка дёргая мастера за бороду, - грёбанной ухмылкой! «Оби-Ван, хорошо потренеровался! Молодец!» Мне Ваши комплименты к чёрту не сдались! Вся злость Кеноби, что копилась эти долгие месяцы наконец рвалась наружу сплошным бесконечным потоком, не останавливаясь ни на секунду. Лишь небольшая пауза для вдоха и всё с начала. — Ты напился, — продолжал Оби-Ван, и в его голосе зазвучала злость — настоящая, живая, та, которую он сдерживал месяцами. — Ты пришёл сюда пьяным, с разбитой рукой, и теперь ты... что? Смотришь на меня? Трогаешь меня? Думаешь, что это что-то изменит? — Я не думаю, — ответил Квай-Гон, и его голос был ровным, хотя язык всё ещё заплетался. И лишь взгляд оставался расслабленным, словно пытаясь удержать момент, словить в Оби-Ване то большое, что он скрывал за этими словами. — Не думаешь! — Оби-Ван рассмеялся, и смех его был горьким, почти истеричным. — Ты никогда не думаешь! Ты действуешь — спасаешь, защищаешь, рискуешь собой. А когда нужно подумать — когда нужно сказать, когда нужно сделать шаг — ты молчишь. Ты всегда молчишь, Квай-Гон! Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но не останавливала. — Ты хоть понимаешь, каково это? — его голос сорвался на хрип. — Смотреть на тебя каждый день, знать, что ты чувствуешь то же самое, но делать вид, что ничего нет. Слышать, как ты называешь меня «падаван» этим своим голосом, будто я ничего для тебя не значу. Видеть, как ты стоишь на приёме и смотришь, как я разговариваю с другой, и сжимаешь бокал, пока он не разлетается и не разрезает тебе руку в мясо! Не говоришь ничего! Никогда ничего не говоришь! Квай-Гон смотрел на него, и на его лице, сквозь пелену алкоголя и усталости, проступило что-то, что Оби-Ван не мог прочитать. Не боль. Не жалость. Что-то другое, более глубокое. На лице Джинна растянулась едва заметная улыбка, лишь уголками губ. Квай-Гон поднял руку. Медленно, осторожно. Ладонь легла падавану на щеку, пальцы скользнули в волосы, зарываясь в них у самого уха. Кеноби дрогнул, дыхание на секунду прекратилось, забывая, что нужно сделать вдох. — Уберите руку, — выдохнул он, но голос предательски дрогнул. Рука, лежавшая до этого на плече, аккуратно скользнула к шраму на плече – вечная память о Бендомире. Пальцы двигались медленно, поглаживая зажившую ткань. — Я сказал — уберите, — повторил Оби-Ван, но сам не пошевелился. Только смотрел в эти мутные, пьяные, но такие родные глаза. Лицо Джинна расплылось в улыбке, слегка грустной и тоскливой, но это абсолютно точно была улыбка. - Какого чёрта вы улыбаетесь? – истерически спросил ученик, пытаясь унять неровное дыхание. — Ты злишься, — Квай-Гон смотрел ему в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме странного, почти болезненного удовлетворения. — Значит, чувствуешь. Значит, ты ещё здесь. — Ты пьян, — выдохнул Оби-Ван, чувствуя, как пальцы Квай-Гона перебирают его волосы, как это прикосновение разрывает что-то внутри него. — Ты не понимаешь, что делаешь. Завтра ты проснёшься и... — Завтра я проснусь и буду помнить, — перебил Квай-Гон,— Я буду помнить всё. Оби-Ван стоял, не двигаясь. Его тело напряглось, готовое к бегству или к удару, но он не мог сделать ни того, ни другого. Пальцы Квай-Гона в его волосах, ладонь на его плече — эти прикосновения были такими знакомыми и такими невозможными одновременно. — Ты не имеешь права, — прошептал Кеноби, и голос его дрогнул. — Ты сам сказал, что я для тебя только падаван. Что всё, что было — долг. Что ты просто мастер, который заботится. Ты сказал это. Ты сказал мне это в лицо. — Я соврал, — голос Квай-Гона был тихим, и в нём не было оправдания. Только констатация факта. — Соврал? — Оби-Ван усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить воздух. — Ты соврал. А я жил с этой ложью месяцы. И теперь ты приходишь пьяным и говоришь, что соврал? Это... это жестоко, Квай-Гон Джинн. Даже для тебя. — Знаю, — Квай-Гон не отводил взгляда. Его пальцы продолжали гладить шрам на плече, и в этом движении было что-то такое, от чего Оби-Ван чувствовал, как спадает последняя броня. — Я знаю, что жесток. Я знаю, что не имею права. Но я не могу больше... не могу смотреть, как ты... — его голос сорвался. Он замолчал. Его рука на затылке Оби-Вана дрогнула, и он медленно, очень медленно, наклонился ближе, опуская лицо к уху падавана. Оби-Ван замер, чувствуя, как дыхание Квай-Гона касается его шеи, как запах алкоголя — резкий, горький — смешивается с его собственным дыханием. — Я соскучился, — прошептал Квай-Гон, и эти два слова упали в тишину, как камни в спокойную воду, разрывая её на куски. Оби-Вана пробила дрожь. Она прошла по позвоночнику, по плечам, по рукам, и он не мог её остановить. Не мог контролировать. Это было сильнее него. Он стоял, чувствуя, как пальцы Квай-Гона всё ещё в его волосах, как его дыхание обжигает кожу, и внутри него что-то рушилось — стены, которые он строил месяцами, броня, которую он носил, чтобы не чувствовать. — Вы мне противны, — сказал он, но голос его был тихим, почти неслышным. — Вы мне противны, мастер. Вы пьяный, от вас воняет перегаром, у вас разбита рука, и вы пришли сюда, чтобы... чтобы сказать, что соскучились? Квай-Гон не отстранился. Он стоял так же близко, чувствуя, как дрожит Оби-Ван, как его дыхание сбивается, как его слова расходятся с тем, что происходит с его телом. — Ты врёшь, — сказал Квай-Гон, и его голос был таким же тихим, почти ласковым, а лицо устало приникло подбородком к плечу ученика, слегка щекоча его волосками бороды. Его пальцы в волосах падавана сжались чуть сильнее, притягивая его ближе. Оби-Ван закрыл глаза. Он чувствовал запах алкоголя, чувствовал тепло тела Квай-Гона, чувствовал его руки — одну на затылке, другую на плече, гладящую старый шрам. И внутри него, где-то глубоко, там, где он прятал всё эти месяцы, что-то сдавало. Сдавало с тихим, почти неслышным треском и стоном. — Я не могу, — прошептал он, и голос его сломался. — Я не могу больше. Он не понял, как это произошло. Секунду назад он стоял, сжав кулаки, готовый продолжать кричать, продолжать ненавидеть, продолжать делать вид, что всё это не имеет значения. А сейчас его руки уже обвивали шею Квай-Гона, пальцы вцепились в его волосы, и он прижимался к нему так сильно, так отчаянно, будто хотел стать частью его. Пытался ухватиться за то немногое, что ещё осталось здесь. Руки мастера сомкнулись на талии падавана — крепко, надёжно, так, как он делал это сотни раз на тренировках, в миссиях, когда нужно было защитить. Но сейчас в этом движении была не защита, а бесконечная попытка спасти не от угроз, а от себя самого этого рыжеватого парня, что, кажется, почти безвольно упал в его объятия, не чувствуя в них угрозы. — Ты пьян, — прошептал Оби-Ван в его плечо, и в этом шепоте уже не было злости. Только усталость. Только тихая, бесконечная усталость. — Пьян, — согласился Квай-Гон, и его голос был приглушённым, потому что он уткнулся лицом в волосы падавана. — Но это ничего не меняет. — Ты пожалеешь завтра, — Оби-Ван сжал пальцы в его волосах, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. — Не пожалею. Кеноби впился в Джинна, что было мочи, цепляясь руками за его одежду с такой силой, словно это был единственный выступ на скале, с которой он вот-вот рухнет вниз. Квай-Гон стоял, прижимая парня к себе, чувствуя как его тело медленно становится мягче и начинает тихо содрогаться, пряча в себе слёзы, что были готовы пролиться. Мужчина сгорбился, припадая плечами к плечам ученика, руки медленно забегали по телу, пытаясь ухватить его всего, сжать как можно ближе, убедиться, что это всё ещё он. - Я.. – Кеноби замолчал, проваливаясь в всхлипывания, - я тебя ненавижу. Джинн не ответил, лишь прижал его ещё крепче, вдыхая в лёгкие поглубже этот родной до дрожи запах – запах Кеноби. Запах его Кеноби. Запах его мальчика. - Я так скучал, - он сжал кулаки, сжимавшие тунику Квай-Гона ещё крепче и сщурился, стиснув зубы так, что заболело где-то под челюстью. - Всё хорошо, - прошептал Джинн еле слышно, - Всё хорошо, я рядом, малыш. Оби-Ван чувствовал пальцы Квай-Гона на своей талии, чувствовал, как они сжимаются и разжимаются, будто мастер боялся, что он исчезнет, растворится в воздухе, как дым. Это прикосновение было таким родным и таким невозможным одновременно, что у него кружилась голова, опьяняя не хуже того дешёвого виски, что он пил в тех проклятых барах. Он поднял лицо. Их разделяло всего несколько сантиметров — дыхание смешивалось, горячее, прерывистое, пахнущее улицей и перегаром, и под этим чужим, резким запахом Оби-Ван чувствовал то, что помнил всегда — запах Квай-Гона. Тот самый, который он искал в чужих постелях, в чужих волосах, на чужой коже. И никогда не находил. Глаза Квай-Гона были полуприкрыты, и в этом туманном, пьяном взгляде не было ничего, кроме искренности. Беззащитной, обнажённой, такой, какой Оби-Ван никогда её не видел. Стены, которые мастер строил годами, рухнули. Маски, которые он носил, слетели. Остался только он — уставший, сломленный, пьяный, с разбитой рукой и серыми глазами, которые смотрели только на него. Всегда смотрели только на него. — Квай-Гон, — прошептал Оби-Ван, и это имя, которое он повторял про себя тысячи раз, сейчас звучало иначе. Громче. Честнее. Без приставки «мастер», без расстояния, без лжи. Квай-Гон не ответил. Его рука скользнула с затылка падавана на щеку, пальцы коснулись скулы, провели по шраму на виске — медленно, бережно, будто он пытался запомнить каждую линию, каждую неровность, каждую частицу лица, которое знал лучше, чем своё собственное. И в этом прикосновении не было ничего от мастера, ничего от наставника. Только человек, который слишком долго запрещал себе касаться и теперь не мог остановиться, не мог надышаться и насмотреться. — Оби-Ван, — выдохнул Джинн, его голос был хриплым, непривычным, но имя прозвучало как молитва и Кеноби не смог сдержаться. Он медленно, очень медленно, приподнялся на носочки, приподнимая голову ближе. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые всё ещё сжимали волосы Квай-Гона. Он чувствовал его дыхание на своих губах — горячее, с горьким привкусом алкоголя, но под ним, глубоко, тот самый вкус, который он помнил с того дня на Телосе. Тот, который мерещился ему в чужих поцелуях, в чужих губах, в чужих языках, но никогда не был настоящим. Всегда чужим. Всегда не тем. Теперь он был здесь. Настоящий. В иллюзорном мире, полном копий – он был один. Их губы встретились и оба прикрыли глаза, отдаваясь ощущениям. Медленно, робко, словно оба впервые узнали, что у них вообще существуют губы, словно ни один из них никогда не использовал их до этого и просто не понимал, что делать. Оби-Ван помнил губы мастера другими – сухими, слегка холодными, уставшими и с трудом шевелящимися. Сейчас всё было иначе. Они были слегка обветрены ветром, но они были нежными. Даже слишком нежными для человека, который всю свою жизнь был воином. Вкус, который Кеноби помнил с того самого дня смешивался со вкусом выпитого горького алкоголя и солоноватым привкусом его собственных слёз. Но он готов был поспорить, что слаще вкуса в этой жизни просто не существовало. Джинн не помнил себя таким робким и осторожным. Был ли он когда-то с кем-то столь же нежен? Едва ли. А если и был, то это стёрлось из памяти, не оставляя после себя ничего. Они были мягкими – губы этого глупого, но такого мудрого мальчишки. Пожалуй все эти 45 лет он жил ради этого момента. Ради того, чтобы просто почувствовать и вкусить то, что было закрыто на огромные замки морали. Сила трепыхала, Квай-Гон почувствовал это синхронно с Оби-Ваном, у которого, кажется, подкосились ноги. Он схватил парня что было силы, прижимая к себе сильнее за голову, чтобы не потерять это мгновение. Сила увеличивала каждое ощущение и, лишь спустя секунды, позволила сделать поцелуй глубже и Джинн, повинуясь ей, приоткрыл губы. Оби-Ван ворвался в чужой рот беспокойным вихрем, которому не терпелось насытиться, почувствовать, уловить эту вибрацию, которая подчёркивалась Силой как увеличительным стеклом. Он пытался вобрать в себя максимум, запомнить вкус, ощущения. Он изучал каждую секунду с любопытством ребёнка, прикусывая, прижимаясь, касаясь языком, губами, зубами, всем, чем было можно. Квай-Гон был менее тороплив, он касался с нежностью, с которой свежее махровое полотенце касается влажной кожи, старался окружить падавана той заботой, нежностью и трепетом, которым не давал волю долгие пять с половиной лет. Он целовал его так, как не целовал никого и никогда, жадно, чувственно. Пожалуй это было не похоже ни на один из предыдущих поцелуев, а их за сорок с лишним лет накопилось немало. Он был выстраданным до каждого миллиметра кожи, до каждого неловкого вздоха и сжатого, еле слышного стона. Он пьянил, жёгся, тут же охлаждал, он проникал глубоко в самые зажатые места тела, позволяя им расслабиться. Наконец расслабиться. Кеноби не заметил, когда его руки сжались в волосах Квай-Гона сильнее, когда он притянул его ближе, когда их тела соприкоснулись — грудь к груди, бёдра к бёдрам, и в этом соприкосновении не было ничего, кроме отчаянной, бесконечной жажды. Он хотел быть ближе. Ближе, чем это возможно. Ближе, чем позволяет кожа. Ближе, чем позволяют тела. Квай-Гон ответил тем же. Его руки, которые ещё секунду назад лежали на талии Оби-Вана, сжались, притягивая его вплотную, и в этом движении была такая сила, такая ярость, такая нежность вперемешку со страхом, что у падавана перехватило дыхание. Он чувствовал, как пальцы мастера впиваются в его спину, как дрожат эти руки — руки, которые никогда не дрожали. Руки, которые держали меч в сотнях битв, которые спасали жизни, которые были опорой для стольких людей. Сейчас они дрожали. Дрожали от него, боясь отпустить хотя бы на секунду. Оби-Ван приподнял колено, опирая его на бедро Квай-Гона так, словно он пытался забраться на него как на вершину горы и Джинн, что сам еле стоял из-за выпитого алкоголя, рефлекторно схватил Кеноби под коленной чашечкой, удерживая его от попытки окончательного падения на мастера. В ногах появилась какая-то стальная стать, что удерживала на ногах, словно сплетаясь с полом едиными корнями, поддерживая, пытаясь не нарушить момент призрачного счастья, что казалось таким далёким. Оби-Ван прикусил губу Джинна слишком сильно и тот издал приглушённый, неестественный полурык-полустон. Кеноби отдалился всего на секунду, словно проверяя всё ли в порядке. - Больно? Я… прости,- слегка напуганно шептал Оби-Ван в чужие губы, наконец открыв ясные, как чистое небо глаза. - Замолчи, - практически простонал ему в губы джедай, приоткрыв затуманенные глаза, - Просто, не отдаляйся… Джинн притянул Кеноби обратно одним лёгким движением ладони, захватывая его в поцелуй снова, боясь упустить даже секунду, даже миллиметр, и Оби-Ван поддался, ощущая как лицо слегка щекочат волоски бороды мастера, что была у него всегда, сколько он себя помнил. Рука скользнула по шее к щеке и к уголкам глаз, собравшимся лёгкими возрастными морщинками, мягкими, неровными, родными до дрожи в пальцах. Пальцы горели огнём, там начинала путь Сила, пробегаясь по каждому позвонку мурашками, отзываясь бабочками в животе. Теми, которые, как казалось самому Оби-Вану, за эти четыре месяца попросту подохли, отравившись угарным газом его собственного саморазрушения. Кеноби обвил его ногами, прижимаясь всем телом, и это движение было таким естественным, таким правильным, будто он делал это тысячи раз. Будто они всегда были так — сплетённые, неразделимые, одно целое. Он чувствовал, как сердце Квай-Гона бьётся где-то рядом с его собственным — тяжело, гулко, сбивчиво. Не так, как бьётся сердце мастера. Не так, как бьётся сердце джедая. Так, как бьётся сердце человека, который ждал. Который боялся. Который наконец позволил себе быть живым. Это был не тот поцелуй, который показывают в голофильмах — красивый, отточенный, идеальный. Это было нечто другое. Их носы сталкивались, дыхание сбивалось, губы находили друг друга не с первой попытки, и в этой неловкости, в этой неидеальности таилась хрупкая истина. Потому что они не учились целоваться. Они учились быть собой. Друг с другом. Без масок. Без страха. Квай-Гон отстранился на долю секунды, чтобы вздохнуть, и их лбы соприкоснулись. Оби-Ван смотрел в его глаза — покрасневшие, мутные, но такие живые, такие настоящие. В них не было ничего, кроме него. Только он. Всегда только он. — Оби-Ван, — сказал он, и голос его был хриплым, почти неслышным. — Я... — Не надо, — прошептал Оби-Ван, прикладывая пальцы к его губам. — Не говори. Пожалуйста. Не сейчас. Квай-Гон замолчал. Он смотрел на Оби-Вана, и в его взгляде было всё, что он хотел сказать. И Оби-Ван понимал. Он всегда понимал. С первого дня, с первого взгляда, с первой искорки в Связи. Он понимал всё. Ждал. Надеялся. И теперь, когда это наконец случилось, слова были не нужны. Они не могли оторваться друг от друга. Каждый раз, когда их губы расставались, чтобы сделать вдох, Оби-Ван тут же тянулся обратно, и Квай-Гон отвечал с той же жадностью, с тем же отчаянием, будто боялся, что это мгновение может исчезнуть, раствориться, оказаться сном. Их руки блуждали по спинам, по плечам, по лицам — изучали, запоминали, не могли насытиться как мучимый жаждой не мог насытиться водой. Они двигались к спальне медленно, почти не осознавая этого. Шаг, поцелуй, ещё шаг — и снова губы находят губы, снова дыхание сбивается, снова мир за окнами перестаёт существовать. Квай-Гон чувствовал, как ноги заплетаются — от алкоголя, от усталости, от того, что Оби-Ван был так близко, что это кружило голову. Они ввалились в спальню, не размыкая объятий. Квай-Гон ощутил ногой край кровати и опустился на неё, увлекая Оби-Вана за собой. Падаван оказался у него на коленях, обвивая шею руками, прижимаясь всем телом, и это было так правильно, так естественно, что Квай-Гон на мгновение забыл, как дышать. — Оби-Ван, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип — Тсс, — Оби-Ван прижал палец к его губам, и в этом жесте было что-то такое, от чего сердце Квай-Гона пропустило удар. — Не говори ничего. Пожалуйста. Он потянулся к краю туники Квай-Гона, и его пальцы дрожали — мелко, едва заметно, но Квай-Гон чувствовал эту дрожь каждой клеткой. Он не мешал. Не мог. Потому что всё, что он мог, это смотреть на Оби-Вана, чувствовать его руки, его дыхание, его близость, и понимать, что это реально. Что это не сон, не пьяный бред, не очередная иллюзия, которую создаёт измученный разум. Что он здесь, его пальцы бегают по его плечам, они тёплые, они живые. Туника скользнула вниз, открывая грудь, и Оби-Ван замер. Он смотрел на шрамы — старые, давно зажившие, которые он знал наизусть, которые видел сотни раз в лазаретах, на тренировках, в редкие мгновения, когда Квай-Гон позволял себе быть уязвимым. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он мог смотреть. Мог касаться. Мог наконец сделать то, о чём мечтал годами. Шрам на плече, похожий на его собственный, резанные рамы чуть ниже, на груди, тугой комок шрамов в выемке в центре грудной клетки, несколько длинных, исполосивших тело вдоль и поперёк и тот, самый глубокий, на левом боку, место, которое чуть не забрало его навсегда в ту злосчастную ночь на Телосе. Он так боялся. Он так боялся, что потеряет его навсегда. И эти плечи, шрамированные местами настолько, что под ними, казалось, просто не было живых мест. Кеноби смотрел, нежно касаясь пальцами каждого. Верхние, что были ближе к лицу, он целовал, ласково касаясь мягкими губами твёрдых рубцов на коже, пуская по телу наставника дорожку мурашек. На каждом полученном шраме была высечена история, каждый хранил в себе память, ту память, которую нёс этот суровый человек, смотрящий на него с тем самым неведомым трепетом своими ангельски-голубыми глазами. Джинн прильнул лицом к плечу падавана, аккуратно касаясь носом и губами мягкой, бледной кожи и Оби-Ван тихо засмеялся от щекотки, которую приносило касание бороды и волос. Глаза мастера на секунду застыли на следе, оставленным той самой девушкой прямо посреди шеи, словно она пыталась показать своё присутствие единственным возможным способом. Он приподнял ладонь и аккуратно накрыл это место двумя пальцами, словно пытаясь этим жестом вымолить прощения за всё, что сделал не так. Оби-Ван изучал тело учителя с детальной жадностью, опускаясь губами всё ниже и ниже, пытаясь ни упустить ни миллиметра этой чувствительной кожи, которая отзывалась на каждое его прикосновение. Квай-Гон сидел неподвижно, чувствуя, как губы Оби-Вана касаются его кожи, как его дыхание обжигает грудь, как его пальцы гладят старые раны, словно пытаясь стереть боль, которую они причинили. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то огромное, всепоглощающее, то, что он не мог контролировать. Желание. Жажду, которая не имела ничего общего с алкоголем. Он хотел его. Хотел так, как не хотел никого и никогда. Хотел прижать к себе, зарыться пальцами в его волосы, целовать его губы, его шею, его плечи, каждый шрам, каждую родинку. Хотел забыть обо всём — о Кодексе, о Совете, о том, что завтра наступит утро. Хотел просто быть с ним. Стать единым целым так, как не позволяло ни одно прикосновение, ни один поцелуй. Но в голове, сквозь туман алкоголя и желания, звучал голос. Тихий, настойчивый, тот самый, который он пытался заглушить годами. Голос джедая. Голос мастера. Голос того, кто знал, что правильно, а что — нет. — Оби-Ван, — сказал он хриплым, срывающимся голосом. — Остановись. Пожалуйста. Оби-Ван поднял голову медленно, словно боясь, что подними он голову, ему тут же прилетит болезненная, твёрдая пощёчина. В его глазах горело что-то, что заставило сердце Квай-Гона сжаться – словно надежды парня в один момент рухнули, оставляя трепет, который можно было разрушить любым неуместным словом или движением. — Почему? — спросил он, и его голос задрожал. — Вы… не хотите? — Хочу, — Квай-Гон закрыл глаза, чувствуя, как слова даются с трудом. — Я хочу больше, чем ты можешь себе представить. Но не так. Не сейчас. Оби-Ван замер. Его руки, которые только что гладили грудь Квай-Гона, замерли, и в этом замирании было что-то пугающее. — Я пьян, — сказал Квай-Гон, открывая глаза и встречаясь с ним взглядом. —Это не... это не то, как должно быть… Не в первый раз. Оби-Ван смотрел на него, и в его глазах медленно, очень медленно, угасал огонь. Не надежда — надежда осталась. Но то отчаянное, жадное желание, которое толкало его вперёд, начало утихать, сменяясь чем-то другим. Пониманием. Принятием. А лицо падавана расплылось в робкой, мягкой улыбке. — Я не хочу, чтобы ты потом жалел, — продолжил Квай-Гон, и его рука поднялась к лицу падавана, пальцы коснулись щеки, провели по скуле. — Я не хочу, чтобы это было... так. Оби-Ван молчал. Он чувствовал, как внутри него борется разочарование и понимание, как тело всё ещё горит, как сердце колотится где-то в горле. Но он видел глаза Квай-Гона — мутные, красные, но такие честные. И в этой честности, пожалуй, было достаточно, чтобы позволить просто отступить. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был тихим, но спокойным. — Хорошо. Квай-Гон выдохнул — так глубоко, будто всё это время не дышал. Его лоб коснулся лба Оби-Вана, и они сидели так, чувствуя дыхание друг друга, тепло, которое исходило от их тел. — Прости, — прошептал Квай-Гон, и в его голосе было столько сожаления, столько нежности, что у Оби-Вана сжалось сердце. — Не за что извиняться, — ответил Оби-Ван, и его пальцы запутались в волосах Квай-Гона, гладя, успокаивая. — Вы правы. Не так. Он медленно сполз с колен Квай-Гона, и их тела на секунду расстались. Кеноби сел спиной к изголовью кровати и, с удивлением заметил как огромная фигура медленно опускается к его ногам, оплетая ступни и щиколотки, сворачиваясь в маленького, болезненного эмбриона. Оби-Ван приподнялся на подушке чуть выше и приоткрыл рот от удивления. На спокойном как скала лице появились слёзы. Явные, сверкающие искрами при лунном свете. Квай-Гон плакал. Этот джедай, на лице которого Кеноби видел слёзы лишь раз – плакал. Он свернулся у его ног маленьким калачиком и застонал. Это был не привычный горловой стон, что срывался с уст в момент обработки болезненных ран, это был скорее писк. Он скулил, словно раненный зверь, который только что потерял всю свою стаю и остался совершенно один – подбитый, забытый, не нужный. В груди защемило, словно какой-то нерв неудачно встал между мышцами. - Мастер… - прошептал Оби-Ван, наклоняясь к Джинну ближе, ласково касаясь локонов его волос, - Квай-Гон… Он не ответил, лишь скукожился еще сильнее, сжимая в ладонях ступню ученика, осторожно касаясь её губами. Ему было больно. Физически больно от того, что творилось внутри, в бесконечной тоске, в которой он был один так много лет, что не помнил когда было иначе. Он был самым сильным так долго, раз за разом пытаясь не показывать эмоций, не давать слабины, не позволять себе ничего лишнего. Он потерял ученика, он привык терять друзей, однажды он чуть не потерял своего собственного мастера. Он терял товарищей, планеты, города, чтобы в конце концов потерять дом. Войны? Привычно. Смерти? Обыденно. Предательства? Старо как мир. И в этом всём он привык быть один, всегда один, это одиночество обрело форму его лица, эта отстранённость приняла форму его тела. Так явно, что сейчас, получив ту трепетную ласку от кого-то, кого должен был оберегать сам, он просто не выдержал, сломался как прутик, который сумел удержать всех, кто прошёл по нему, но не сумел удержать самого себя. Оби-Ван смотрел, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент, который был столь трепетным, что казался нереальным. Джинн звучно вдохнул воздух полной грудью и также звучно выдохнул. В этот момент Кеноби решился. Он осторожно поменял положения, выпутывая свои ноги из тисков Квай-Гона и прилёг рядом, собирая себя в комок, накрывая Джинна своим телом. Секунда. И Джинн кинулся к Оби-Вану, что было мочи и это прикосновение развязало ему не только эмоции, но и язык. - Я думал, что потерял тебя. Никто, слышишь? Никто никогда тебя у меня не заберёт, - шептал Джинн, смотря на Кеноби пустыми, заплаканными глазами, пытаясь отряхнуть ресницами слезы, сочащиеся из глаз, - Я вырву тебя зубами у кого угодно. Если ты скажешь, я сделаю всё. Только больше так не уходи. Я тебя защищу, я тебя уберегу, я обещаю. Даже с того света я найду способ, я к тебе пробьюсь, я тебе всегда помогу, ты меня слышишь? Мой мальчик… Оби-Ван не мог сказать ни слова, он лишь гладил Джинна по спине, голове, рукам, пытаясь утихомирить его внутренних демонов, которые жрали его изнутри, бились в агонии, пытались сломить. Кеноби никогда не думал, что этот момент настанет, но в этой хрупкости было что-то настолько интимное, что Оби-Ван невольно слушал как Сила трепетно скулит, вторя голосу мастера, обнажённого в руках падавана. Откуда-то из подкорки сознания пришли строчки, он не знал откуда он их помнил, но это было единственным, что, как казалось Кеноби, могло успокоить. Он собрался с духом и, прижав к себе содрогающееся тело наставника как можно сильнее, покачивая как младенца, тихо запел. - Force, I’m one… Force, I’m two… Force, I’m three… Force, I’m four, - Он ласково прижался к Джинну, соединяя их лбы, - Force, I'm five hundred miles from my home Кеноби не знал, что умеет петь, он, разумеется пытался, но в те годы голос его ещё не сломался до конца, а сейчас, касаясь нот хрипловатым мужским голосом, он весьма хорошо попадал в ноты, но, что было в разы важнее, тело под его ладонями наконец прекратило содрогаться. Оно успокоилось. Джинн не заснул, но тихое пение под ухом, впервые за долгие годы, позволило отпустить контроль и он просто обмяк, прижимаясь к тому, кто был для него дороже всего на свете. Прижимаясь к этому юноше с русо-рыжими волосами, голубыми глазами и маленькой родинкой на правой щеке. И впервые в жизни чётко ощутил что такое дом. Сон охватывал обоих, сплетая тела в объятиях. Морфей делал свою работу хорошо, особенно тогда, когда оба были слишком измотаны эмоциями, словами и бесконечными попытками понять и себя и друг друга. Они заснули, прижимаясь друг к другу. Не укрываясь, не подложив подушки, лишь пытаясь насытиться тем, чего все эти годы так сильно не хватало.