Беги, Мёрфи!..

      Мы прошли лазарет и свернули в жилой коридор.       — Надеюсь, кошмары тебя отпустят, Мёрфи. Спокойных двух часов сна…       — Ну уж нет, замком. Я сейчас точно хрен усну. Да и вы наверняка тоже. Давайте не будем оттягивать и поговорим прямо сейчас про Т-гейт и все ваши странные на него реакции.       — Почему тебя это так остро волнует? — замком впервые говорил со мной раздражённо, даже зло.        — Вы прекрасно понимаете, почему! — ответил я, не зная, какими словами ему донести, что он разбивает мне сердце своими тайнами… о ком?        — Мёрфи, я не хочу об этом говорить. Мне трудно переживать это ещё раз.       — Реально? Я тоже о многом не хотел говорить, прикиньте! А некоторые мысли и чувства не озвучил бы даже под страхом Амацумары. Но меня раз за разом вскрывали и выворачивали наизнанку грёбаным лимбическим индуктором. И вы смотрели все сеансы, так ведь, замком? — меня несло, я говорил отвратительные вещи, но почему-то чувствовал, что нам надо выяснить эти сраные секретики, и потом станет проще и легче — и мне, и ему.       Он молчал, глядя в пространство поверх моей головы.        — Вы требуете, чтобы я приходил с малейшей фигнёй и всё вам выкладывал. А сами посылаете меня куда подальше с одним простым вопросом, который я хочу о вас узнать. Как мне после этого вам доверяться?       — Выглядит справедливо, но…       — Ага, давайте, скажите, что это другое…. — я почти припёр его к стене, выставив руку рядом с широким плечом в белой сорочке. Там, под мышкой, чуть виднелась кобура с табельным оружием — то ли дань форме,  то ли у него обязанность защищать меня вне базы любой ценой.       Замком продолжил молчать.       — Кстати, о вашем требовании приходить с проблемами. Давайте считать, что я прямо сейчас пришёл к вам с огромной проблемой. Мне очень беспокоит ваши отношения с Т-гейтом. Да так, что я ни о чём думать не могу. И не успокоюсь, пока всё не выясню… Вы ведь верите, что не успокоюсь?       — Это…. подло, Мёрфи.       — Здесь вообще всё подло, замком. Кроме вас. Пусть вы и считаете иначе.       Я уткнулся лбом в его плечо и почти прошептал:       — Мне и правда нужно это знать…  Неожиданно он коснулся рукой моих отросших волос, чуть потрепал едва оформившиеся кудряшки.       — Хорошо, Мёрфи. Ты победил.        Замком аккуратно отстранил меня и пошёл по коридору дальше.        Я было подумал, что мы идём в его кабинет, но нет — мы прошли мимо и я уже знал, куда.       Он не стал включать свет, лишь достал из какой-то старой тумбочки простую свечу (где он её взял вообще?) вынул из кармана зажигалку и живой, дрожащий от его дыхания огонёк осветил хламовню, сделав обстановку загадочной и немного нереальной. Он сел на старый матрас в знакомую позу спиной к стене — таким я его увидел после гибели Эльяшива. Я пристроился рядом и принялся ждать.       Потом замком достал сигарету. Долго смотрел на неё. Чиркнул зажигалкой и затянулся.       Заговорил неожиданно:       — Это он приучил меня курить. Когда я сижу с сигаретой, мысленно с ним говорю…       Он… Он, блядь! Я ведь точно не знал, что замком Кински по мужикам. Сам, конечно, шутил про бывших и прочее от балды, просто прикалываясь — он же понимал, что я гей и что влюблён в него до смерти. Поэтому и юмор у меня голубоватый. Лейла же не считала его натуралом только по одной причине — от её прекрасного юного тела может отказаться только импотент или пидор. На импотента Кински не тянул ни одной клеткой своего божественного организма. Значит, вывод (для Лейлы) очевиден!       То есть, настоящий “бывший” замкома Кински связан с телепортатором… И, наверное, история будет невесёлая.       — Он был настоящий ураган. Строил весь военштаб, гонял медиков, даже перед самым высоким начальством ничуть не напрягался. Никакой субординации… И это не выглядело хамством или распущенностью — просто такова была его суть. Он горел, как пламя Прометея, заставляя пылать всё вокруг. Он был самым живым и настоящим, кого я знал. Замком говорил так тепло и вдохновенно — это резало меня на куски.       — И он имел полное право! Наконец Корпусу попал в руки сверхценный и самый полезный из всех выбитых на тот момент. Чёртова телепортация… Кодовое имя его хибана — “Эхо”. И он владел им играючи, как Менахем. А самое удивительное — научштабу удалось подобрать к этому хибану теоретический математический аппарат.        Да уж, вот свезло так свезло. Начальство Корпуса поди яйцеголовых в жопы целовало и по потолку от радости бегало. Эгида и Эхо… Блядь. Если бы я смотрел такой сериал по голо, они были бы моими любимчиками, и я бы надеялся в душе, что они поженятся… Но мы не в ёбаном сериале.       — А ещё… — тихо продолжил замком, — именно он многого добился для остальных цуруги. Раньше во взрослых отделениях всех держали по отдельности, запрещали разговаривать, общаться. Везде была строгая секретность, никакой информации для цуруги. Базы больше походили на тюрьмы для подопытных. Он добился, чтобы научштаб организовал базовые курсы по введению в реальное положение для цуруги, чтобы не чувствовали себя в вакууме. Выбил головизор и всякие развлечения для досуга, типа игровых модулей.       Он поднёс сигарету к губам и чувственно затянулся, прикрыв глаза. “Когда я сижу с сигаретой, мысленно с ним говорю…”. В тот раз он курил и рассказывал ему про Эльяшива. А я тогда припёрся со своим тупым “чем вас поддержать, замком”... Вторгся туда, где был нахер не нужен.       Я смотрел на замкома. Легче было отвернуться и просто слушать, не видеть, как он мягко улыбается, как мерцает чем-то совершенно незнакомым мне его взгляд. Но я должен вобрать это в себя, выжечь гнилую пену ревности — пусть дико больно, почти невыносимо…       Замком чуть улыбнулся, будто был немного смущён:       — И всё же вынудил Корпус убрать запрет на общение, дружбу и… секс. Без всяких ограничений, в разумных пределах, конечно. Много ли молодёжи надо? Одним  — либидо удовлетворить, другим — стресс сбросить. Третьим — почувствовать, что они всё ещё живы.       Я в очередной раз порадовался, что родился на пятнадцать лет позже.       — Меня перевели из “интерната” в одну группу с ним, когда ему было двадцать,. Он уже пару лет будоражил весь Корпус, наводя свои порядки. Мы были вместе три года. До момента, когда должен был начать угасать его хибан, а научштаб не построил первый прототип Т-гейта.       Дальше замком говорил, делая довольно большие паузы. Словно смертельно больному, ему надо было наскрести ещё немного сил после каждой фразы, чтобы успеть сказать ещё хоть что-то.       — После успешных испытаний его забрали и держали отдельно. Пришлось просверлить череп, вживить в мозг множество контактов… Он шутил, что стал похож на стриженного по пьяни морского ежа.       Замком тихо рассмеялся, будто всхлипнул.        — Меня пускали к нему каждый день — иначе он отказывался работать. Мы подолгу разговаривали, спорили о новейших теориях кагами и Амацумары, просто лежали рядом и молчали. Потому что оба знали — дальше будет только хуже. А потом наступил день, когда выявились первые признаки угасания хибана.        Я чуть не заткнул уши — так жутко мне вдруг стало. Наверное, я уже догадался, что будет дальше, но слышать этого не хотелось… Пусть бы эти двое так и оставались лежать рядом, слушая дыхание друг друга… Но я сам это начал — значит придётся пропустить через себя каждое слово. Ведь в любом случае, замкому Кински сейчас в немыслимое количество раз труднее и больнее.       — Научштаб разработал методику сохранения хибана, типа стазиса — у них был хибан, похожий на Зиро Коли Саенко. Беда в том, что это путь в один конец. Выход из стазиса всегда заканчивается смертью мозга… Но Корпусу хибан Эхо был необходим. Даже не Корпусу. А всей планете. Тогда ещё верили, что в ближайшие год-два найдётся какое-нибудь решение.       Замком снова затянулся. Его профиль в свете свечи был идеально романтичным. Но ситуация была хуёвой, душащей нещадно не только романтику — любое светлое чувство…        — От Эхо потребовали, чтобы он отдал свой хибан человечеству, добровольно уйдя в стазис навсегда, пока биологическая система не износится окончательно, доживая свой срок. Для человека, так любящего жизнь и привыкшего подчинять всё сущее своей воле созидателя, это было невыносимо. Никто не знал, насколько сохраняется в стазисе мыслительная деятельность, растворяется ли сама личность в небытии или бьётся о прутья вечной невидимой клетки.        Эхо, да и я, догадывались, что это всё и закончится, но… Конечно, до последнего отказывались верить. Когда самое высокое начальство научштаба потребовало от Эхо решения, он был совершенно разбит. Вхождение в стазис с активированным хибаном может быть только полностью осознанным и добровольным, иначе цуруги просто отправляется на смерть, без всякой пользы. Я рядом с ним наслушался всех вариаций речей, на которые заставлял тебя не обращать внимания, Мёрфи. За те дни я понял, на что они способны, чтобы промыть мозги.       Тогда Эхо попросил меня принять это решение за него…       …Я сидел в тихом ахуе. Если бы замком… вернее, просто Тадеуш Кински любил бы меня до безумия и мы трахались три года… и он смотрел на меня тем нежным преданным взглядом — как бы я взял и переложил всю ответственность за свою смерть на него?!       — Мы оба знали, что выход только один. Что если он всё же откажется, то он сам не сможет жить дальше нормально. Но Эхо всё равно сказал мне, что просто не может с гордо поднятой головой, как герой, войти в капсулу, чтобы остаться там навсегда в неизвестности и небытии. Я должен был его попросить об этом. Выбрать — продолжать жить вместе, работать с Т-гейтами, пока его хибан окончательно не угаснет… или остаться жить одному, с осознанием того, что он, возможно, кричит где-то в темноте и пустоте, не в силах больше выносить это небытие.       Уже очевидно, какое я принял тогда решение. То, что это был выбор без выбора, не делает его менее тяжёлым. Мы провели вместе последнюю ночь, я вёл его за руку в блок, где находится помещение с капсулой. Я смотрел ему в глаза до последнего, пока не включили стазис…       …Блядь… Блядь… Мне ещё никогда так остро не хотелось взять свои ёбаные слова обратно. Вот бы мне этого всего не знать. Пусть замком бы мне ничего не рассказывал… Я сжал зубы так, что заныли виски.       — Эхо сейчас в самой охраняемой базе Корпуса, далеко отсюда. Первые два года меня пускали к нему — наверняка исследовали его реакции. Потом вынесли запрет. Мол, опасаются саботажа с моей стороны. Вдруг я не выдержу и решу раз и навсегда прекратить страдания своего… друга.       Замком криво усмехнулся — меня от этого звука подкинуло, будто чем-то острым ткнули в солнечное сплетение.       — Так что, Мёрфи, в основе конструкции Т-гейта лежит живой человек. Вернее, не лежит, а висит в двухметровом цилиндре, в позе эмбриона. Его взгляд пуст, но… научштаб до сих пор не знает, что чувствует человек в стазисе. Известно лишь одно — когда я участвую в телепортации, никого после не выворачивает наизнанку от рвоты, не лопаются капилляры в глазах и мир не кажется двухмерным, звуки не задваиваются в первые минуты. Поэтому я верю что…       Он не закончил фразу, но я, конечно всё понял. Поэтому он здоровается со своим Эхо, когда входит в Т-гейт. И наверняка думает, что Эхо нежно переносит его через тысячи километров, баюкая в объятьях…       — Я вышлю тебе основы теории телепортации и конструкции Т-гейтов.        Меня словно запоздало накрыло всеми теми побочками телепортации, о которых я только что узнал от замкома. Я огромным усилием подавил всю ебанину чувств, мыслей и реакций, чтобы закончить этот жуткий разговор со всем уважением к замкому Кински и его возлюбленному. Эгида и Эхо… Звучит, как пара, о которой слагают легенды. Возможно, когда-нибудь, после нашей победы над Амацумарой, этот сюжет станет самым используемым в голо и играх…       — Спасибо вам. Для меня ваша откровенность очень ценна. Я запомню каждое слово и буду обращаться с тем, что вы мне рассказали, очень бережно…       Замком хмыкнул, спрятал погасшую сигарету в круглой жестяной банке из той же тумбочки.       — Добровольно бы я тебе ничего не рассказал. Ты меня вынудил, Мёрфи.        — Мне жаль, что вам было неприятно. Но я не буду извиняться за то, что вынудил. Я рад, что мы поговорили… Вам же сейчас легче стало?       Он опустил голову, размышляя.       — Пожалуй, да. А тебе?  — Он внезапно повернул лицо ко мне и посмотрел прямо в глаза. — Ты всё выяснил, что хотел?       Ну а я не смог выдержать его взгляд, жалкий трус…       — Пожалуй, ещё один вопрос, замком… А Эльяшива к моменту угасания его хибана ждала та же участь? Перестать жить и сделаться вечным генератором солитонов нейтралино для нужд Корпуса?       Он свёл брови, помолчал с минуту.       — Думаю, да. Нейтралино для «Кайроса» феноменально ценный ресурс, чтобы выпустить его из рук и дать исчезнуть. Корпус этого бы не допустил.  Замком уставил застывший взгляд в пространство, потом оживился и сказал обычным голосом:       — Зато за тебя я не волнуюсь, Мёрфи. Твой хибан не поддаётся теоретическому описанию и без твоего уникального тела совершенно бесполезен для Корпуса.       Я невольно улыбнулся, хоть тема была не весёлая. Замком Кински сказал “я за тебя не волнуюсь”, вместо более ожидаемого “можешь за себя не волноваться”... Это самое приятное, что я услышал сейчас в хламовне. Ну, кроме факта, что замком Кински по мужикам.