Непримиримые берега

Глава 5: Совет и тишина между словами Зал Совета в Имладрисе был полон, но я ощущал лишь одно присутствие. Леголас сидел на два места левее, позади трона, на котором восседал его отец, Трандуиль. Мой лесной принц превратился в статую. Прямая спина, руки сложены на коленях, взгляд устремлен куда-то в пространство между Элрондом и Гэндальфом. Он не смотрел на меня. Не смотрел ни на кого. Он был идеальным, отстраненным эльфийским послом. И это бесило меня до ярости. После той ночи, после его полупризнаний и моих собственных дурацких «спасибо», эта ледяная отрешенность была пыткой. Я сидел среди людей, рядом с Боромиром, чей голос гремел уверенно и громко, и чувствовал, как каждый нерв натянут, как струна, направленная в сторону эльфа. Я ловил краем глаза малейшее движение: как он поправил прядь волос, как его пальцы слегка постукивали по колену в такт речи Сарумана (неужели он нервничал?), как его горло сглотнуло, когда Фродо, маленький и испуганный, выступил вперед. Когда хоббит сказал: «Я понесу Кольцо», воздух в зале застыл. И в этой тишине, прежде чем кто-либо успел отреагировать, я увидел, как Леголас впервые повернул голову. Не ко мне. К Фродо. В его глазах, таких острых и ясных, не было холодности. Была мгновенная, бездонная жалость. И понимание. Глубокое, трагическое понимание цены этого выбора. Это длилось долю секунды. Потом маска вернулась на место. Но этого было достаточно. Этого всплеска подлинности, этой трещины. Я понял, что его отстраненность — не высокомерие. Это щит. Самый крепкий, какой он смог найти. Споры разгорелись с новой силой. Боромир говорил об оружии, Гимли — о долге, Элронд — о невозможности пути. Леголас молчал. И его молчание звенело в моих ушах громче любых криков. Что он думал? Что он чувствовал, слушая, как люди и гномы говорят о судьбе мира, в котором его народ уже прощается? Я не выдержал. Когда наступила небольшая пауза, я встал. Не для громкой речи, а просто чтобы размять онемевшие ноги, чтобы посмотреть на него под другим углом. Я прошел к колоннаде у задней стены зала, делая вид, что рассматриваю древние фрески. Стоял спиной к собранию, но всем существом чувствовал его. И знал, что он чувствует меня. Через несколько минут легкое, едва уловимое движение воздуха, смешанный запах кедра и холодного металла. Он стоял в арке, в полушаге сзади и слева, глядя не на меня, а на ту же фреску — изображение падения Нуменора. — Ты не говоришь, — произнес я тихо, так, чтобы никто, кроме него, не услышал. — Мой отец говорит за Лихолесье, — его голос был безжизненным шепотом. — У меня нет иных слов, кроме его. — Ложь, — выдохнул я, поворачиваясь к нему. Мы были скрыты колонной от остальных. — У тебя есть свои. Я слышал их у водопада. Он вздрогнул, словно я дотронулся до открытой раны. Его глаза, наконец, встретились с моими. В них была тревога. Предостережение. — Забудь то, что было у водопада, — прошептал он. Но в его шепоте не было силы. Была мольба. — Это было слабостью. Мигом помрачения. — Для меня — нет, — сказал я твердо, забыв обо всем: о Совете, о Кольце, о приличиях. В этот миг существовал только он и эта невыносимая дистанция между нами, которую я был готов разбить. — Для меня это была единственная за все это время правда. Его губы слегка приоткрылись от шока. Он отступил на полшага, его спина уперлась в холодный камень колонны. Он был в ловушке — между мной и собранием эльфов и владык. И в этой ловушке его пассивность, его привычка отступать и замораживаться, сыграла со мной злую шутку. Он не набросился. Он поддался. Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам, и в нем вспыхнул такой голод, такая неподдельная, испуганная жажда, что у меня перехватило дыхание. — Арагорн… не надо, — его голос сорвался. Это была не просьба эльфа-принца. Это был шепот человека, который боится самого себя. — Здесь… нельзя. — Где можно? — спросил я еще тише, наклоняясь чуть ближе, вторгаясь в его пространство, в его священную дистанцию. — В бою? Когда мы снова будем прикрывать спины друг другу? Или никогда? Он закрыл глаза, длинные ресницы отбросили тень на бледные щеки. Он дышал неровно, и я видел, как быстро бьется пульс в тонкой жилке на его шее. Он был прекрасен в этой борьбе. И беззащитен. И это знание сжигало остатки моего рассудка. — Я не знаю, — признался он, и это было самое честное, что он сказал за весь день. В этот момент с основного места раздался голос Гэндальфа, призывающий к порядку. Леголас открыл глаза. В них уже не было паники. Была решимость. Худая, отчаянная решимость уйти. — Нас ждут, — сказал он, и его тон снова стал формальным, но в нем дрожала невысказанная дрожь. — Судьба мира важнее. И, проскользнув мимо меня, так близко, что рукав его туники едва коснулся моей руки, он вернулся на свое место. Он снова стал статуей. Но теперь я знал. Я знал, что под мрамором бьется живое, трепетное сердце. И что оно откликается на мое. Я медленно вернулся к своему месту, чувствуя, как каждый взгляд в зале (а особенно — проницательный, тяжелый взгляд Элронда) будто прожигает меня насквозь. Совет продолжался. Решалось, кто пойдет в Мордор. А в моей голове стучала лишь одна мысль, одна опасная, эгоистичная клятва: что бы ни решил Совет, я пойду. И он пойдет. И эта дорога, долгая и смертельная, будет нашим единственным шансом. Шансом выяснить, что скрывается за его щитом и моей яростью. Даже если это убьет нас. Когда Элронд объявил состав Братства, и имя «Леголас» прозвучало в числе девяти хранителей, наш взгляд встретился на долю секунды. В его глазах не было страха перед дорогой. Был ужас перед нами. И что-то еще… темное, тайное облегчение. Игра началась. И ставки стали неизмеримо выше.