Непримиримые берега

Глава 4: Тихие признания в камне Лекарь, старый эльф с лицом, как измятый пергамент, только покачал головой, увидев мою рану. Он не задавал вопросов. Либо Леголас уже успел с ним поговорить, либо в Имладрисе умели хранить чужие тайны. Процедура очищения и перевязки прошла в молчании, наполненном лишь жгучим ароматом мирры и моими сжатыми зубами. Боль от прикосновений была острой, чистой, почти благой — она отвлекала от хаоса в голове. Меня оставили в той же комнате, но теперь на столе у кровати стоял кувшин с водой, чашка и… маленькая деревянная шкатулка. Я открыл ее. Внутри лежало несколько тех же темных, сморщенных ягод. И больше ничего. Ни записки, ни объяснений. Просто факт. «Ешь. Это не отравит». Я захлопнул шкатулку так, что треснула крышка. Эта двусмысленность была невыносима. Оскорблять, спасать, подставляться, а потом подбрасывать горечье лекарство, как милостыню псу? Я швырнул шкатулку в угол, где она ударилась о стену с глухим стуком. Вечер наступил, принеся с собой не покой, а лишь усилившееся беспокойство. Воздух в комнате казался спертым. Я встал — осторожно, уже наученный горьким опытом, — и вышел на маленький балкон, выходивший не в сады, а на северную сторону дома, к скалам и стремительному потоку, падавшему с уступа в темноту ущелья. И там, в нише, образованной двумя сросшимися стволами древнего плюща, сидел он. Леголас. Не в зале, не на стене, а здесь, в этом укромном, почти необитаемом уголке. Он не смотрел на водопад. Он смотрел на что-то у себя в руках, быстро и точно двигая пальцами. В слабом свете звезд я разглядел — он чинил тетиву. Не свою, боевую, а запасную, кропотливо сплетая эльфийский шелк и жилы. Он не поднял головы, когда я вышел. Но его плечи напряглись. — Комнаты для гостей тесны? — спросил я, опираясь о косяк. Голос прозвучал хрипло. — Шум падающей воды заглушает другие шумы, — ответил он, не глядя. Его пальцы не остановились. — Слишком много голосов в залах. Слишком много… ожиданий. Это было настолько неожиданно признанием в уязвимости, что я на мгновение онемел. Принц, явившийся с посольством, уставший от ожиданий? — И ты прячешься, — констатировал я. Наконец он поднял на меня глаза. В лунном свете они казались серебристыми, призрачными. — Как и ты. Только я — от избытка внимания, а ты — от его недостатка. — Он отложил тетиву. — Или я ошибаюсь? Этот вопрос, заданный тихо, без насмешки, пронзил меня глубже любого клинка. Он снова видел. Видел то одиночество, которое я носил с собой как доспехи. Одиночество наследника без королевства, скитальца без дома. — Что тебе нужно от меня, Леголас? — спросил я, и в моем голосе прозвучала неподдельная усталость. От игр, от двусмысленностей, от этого тянущегося между нами напряжения. — То ты сравниваешь меня с ослом, то подставляешь плечо. То бросаешь ягоды в угол, как вызов. Определись. Он медленно встал. Он был босиком, я заметил. Его ступни, бледные на темном камне, казались нечувствительными к холоду. Он подошел ближе, остановившись в шаге. От него пахло ночным воздухом, деревом и той же горькой миррой, что жгла мою рану. — Мне нужно понять, — сказал он так тихо, что слова едва не потонули в рокоте воды. — Я прибыл сюда, ожидая увидеть либо слабого потомка падшей династии, либо фанатика, жаждущего короны. Я приготовился к презрению. Я не приготовился… к этому. — К «этому»? — я не отступал, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — К тому, кто бросает камни, — прошептал он. Его взгляд упал на мою повязку, затем поднялся к моим глазам. В его синеве бушевала настоящая буря — замешательство, гнев на самого себя, и что-то еще, от чего у меня перехватило дыхание. — К тому, чья ярость честна. Кто ненавидит так же открыто, как и сражается. В моем мире все давно научились скрывать. Замораживать. Ты же… ты горишь, Арагорн. И я не знаю, что с этим делать. Тушить этот огонь или… Он не договорил. Его рука непроизвольно дернулась, будто он хотел коснуться моей груди, где под рубашкой билось сердце. Но остановился в сантиметре. Его пальцы сжались в кулак. — Или обжечься, — договорил я за него, и звук собственного голоса показался мне чужим, хриплым от напряжения. Мы стояли так, разделенные сантиметрами и целыми мирами невысказанного. Шум водопада был подобен белому шуму, заглушающему все, кроме бешеного стука крови в висках. В его глазах я видел ту же борьбу, что терзала меня. Влечение к чужому, опасному, живому. Ужас перед этим влечением. — Это безумие, — выдохнул он, и это было признанием. — Да, — согласился я. — Но битва сегодня утром… это не было безумием. Это работало. Он кивнул, почти неосознанно. Наш союз в бою был единственным неоспоримым фактом во всей этой путанице. — Элронд собирает Совет завтра на рассвете, — сказал Леголас, отступая на шаг, будто дистанция могла что-то исправить. — Будет решаться судьба Кольца. Нашей судьбы. — И нам снова придется быть рядом, — понял я. Не как врагам. Как союзникам. Со всей этой новой, невыносимой осведомленностью друг о друге. — Да, — его лицо снова стало маской ледяного принца, но теперь я видел трещины в этом льду. Видел усилие, с которым он его надевал. — Так что научись, наконец, слушать команды. И не попадайся под стрелы. Мои или чужие. Он развернулся, чтобы уйти, и на этот раз я не сдержался. — Леголас. Он обернулся. В его взгляде читался вопрос и… предупреждение. — Ягоды, — сказал я, глядя прямо на него. — Они помогли. Спасибо. На его непроницаемом лице промелькнуло что-то вроде шока, затем — быстрой, сметенной мгновенно уязвимости. Он кивнул, коротко и резко. — Не обольщайся, дунадан. Я просто берегу инструмент, который может еще пригодиться. И он растворился в тени галереи, оставив меня одного с ревущей водой и с гулкой, оглушительной тишиной внутри. Инструмент. Ложь была настолько очевидной, настолько жалкой попыткой отгородиться, что от нее не стало легче. Стало только больнее. Потому что если он чувствовал потребность лгать… значит, правда была для него слишком опасной. Я посмотрел на темный проем, где он исчез, и понял, что завтрашний Совет будет для меня испытанием куда более страшным, чем любая битва с орками. Потому что теперь мне предстояло сидеть рядом с ним, с этим живым воплощением моего смятения, и делать вид, что между нами ничего нет. Кроме долга. И ненависти, которая с каждым часом все больше походила на что-то иное, от чего не было лекарства. Даже горького.