Непримиримые берега

Глава 7: Утро после Рассвет застал нас там же, на площадке. Мы не проспали его. Мы встретили, стоя в тех же объятиях, которые за ночь из трепетных стали привычными, необходимыми. Первые лучи солнца позолотили его волосы, и он в моих руках казался созданием из самого света. Хрупким и невероятно сильным. Он первый осторожно отстранился. Не резко, а медленно, неохотно, как будто покидая единственное тёплое место в ледяном мире. Его глаза, теперь цвета неба на рассвете, встретились с моими. В них не было паники или сожаления о ночи. Была тихая, ошеломлённая ясность. И стыд? Нет. Смущение. Глубокое, эльфийское смущение от такой наглой, человеческой близости. — Теперь ты знаешь, — прошептал он, отводя взгляд на свои босые ноги на холодном камне. — Теперь ты знаешь, какая я слабость. Я взял его за подбородок, мягко, но не позволяя уклониться, и заставил снова посмотреть на меня. — Я знаю, какая у тебя сила, — поправил я. — Сила довериться. Он позволил себе крошечную, почти неуловимую улыбку. Она изменила всё его лицо, сделав его молодым, без той древней печали, что лежала на нём обычно. — Нас ждут, — сказал он, но не двигался с места. — Пусть ждут, — пробормотал я, проводя большим пальцем по его нижней губе. Он замер, дыхание сбилось. — Ещё минуту. И я поцеловал его. Не как в сказках — нежно и целомудренно. А как на краю пропасти — жадно, с отчаянием и облегчением, со всей яростью, которая так долго копилась между нами и теперь нашла иной выход. Его губы были прохладными и удивительно мягкими. Он не отвечал сразу — он застыл, будто поражённый молнией. Потом раздался тихий стон — звук капитуляции, — и он ответил. Неумело, почти робко, но с такой искренней, дрожащей отдачей, что у меня потемнело в глазах. Его руки вцепились в складки моего плаща, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, найти опору в этом головокружительном падении. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижался лбом к моему плечу, пряча пылающее лицо. — Это… было неправильно, — выдохнул он, но его руки всё ещё сжимали мой плащ. — Нет, — возразил я, целуя его висок, вдыхая его запах, который теперь стал моим. — Это было единственное, что было правильно за всё это время. Снизу донёсся зов рога — сбор. Леголас вздрогнул. Маска не вернулась, но появилась решимость. Он выпрямился, поправил мою складку на груди (жест удивительно интимный и обладающий) и сделал шаг назад. Уже не беглец. А союзник. Мой. — Тогда… до вечера, дунадан, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти озорная нотка. Старое оскорбление стало тайной лаской. — До вечера, принц, — кивнул я, и мы разошлись разными тропинками, чтобы сойтись у ворот уже перед лицом всех. --- Сбор был хаосом. Гимли громко проверял своё снаряжение, хоббиты суетились вокруг пони, Боромир говорил что-то Гэндальфу. Леголас стоял рядом с отцом, слушая последние наставления. Он снова выглядел безупречным и отстранённым. Но теперь я видел знаки. Лёгкий румянец на скулах, который не могла вызвать утренняя прохлада. Как его взгляд, скользнув по мне, тут же отскакивал, но в уголке его губ играл тот самый, только мне видимый, намёк на улыбку. Элронд произнёс напутственную речь. Его глаза остановились на нас с Леголасом, и в его мудром, печальном взгляде я прочитал понимание. И предупреждение. Это усложнит всё, — словно сказал он. Но кто я такой, чтобы спорить с сердцем? Мы двинулись в путь. Леголас шёл впереди, как и положено следопыту. Его походка была лёгкой, но я знал, что он чувствует мой взгляд между лопаток. Как раскалённое железо. Первый привал был у подножия холмов. Пока другие разводили костёр и распределяли вахты, я подошёл к ручью наполнить фляги. Он был уже там, сидя на корточках и ополаскивая руки. Я встал рядом, наши плечи почти соприкоснулись. — Всё ещё думаешь, что это безумие? — спросил я тихо, наблюдая, как вода стекает с его длинных пальцев. Он посмотрел на наше отражение в воде — два силуэта, тёмный и светлый, так близко. — Больше, чем когда-либо, — признался он. — Но я, кажется, начинаю любить это безумие. Он встал и, проходя мимо, на мгновение положил свою мокрую, холодную руку мне на запястье. Прикосновение длилось секунду. Но оно обожгло, как клеймо. Обещание. Напоминание. Вечером, когда лагерь погрузился в тревожный сон, а Гэндальф курил трубку у края света от костра, я лежал, глядя в звёзды и слушая его дыхание. Он лежал в трёх шагах, спиной ко мне, но я знал, что он не спит. Его плечи были неестественно напряжены. Я подождал, пока храп Гимли перешёл в равномерное посапывание, и тихо встал. Не приближаясь к нему, я просто прошёл мимо, в сторону небольшой рощицы, будто по нужде. Я не оглядывался. Но сделал десять шагов и замер, прислушиваясь. Тихий, беззвучный шаг позади. Потом ещё один. Он шёл за мной. Среди деревьев, в лунной тени, я обернулся. Он стоял, закутанный в свой плащ, лицо скрыто капюшоном. — Ты не должен был приходить, — сказал он беззвучно, лишь шевеля губами. — Ты не должен был следовать, — так же беззвучно ответил я. Мы смотрели друг на друга. Затем он сбросил капюшон. Его лицо было бледным пятном в темноте. — Я не могу… дышать, когда ты так далеко, — вырвалось у него, словно признание в преступлении. И этого было достаточно. Я закрыл расстояние между нами, прижал его к стволу старого дуба и снова поцеловал. Теперь уже без нежности, с голодом, который только разгорелся за день наблюдений и притворства. Он ответил тем же, его руки впились в мои волосы, притягивая ближе, его тело выгнулось навстречу. Мы были как два воина после долгой битвы, находящие отдушину не в отдыхе, а в другом, более жгучем противостоянии. — Тише, — прошептал он мне в губы, когда мой поцелуй переместился на его шею, на ту самую тонкую, бьющуюся жилку. — Они услышат… — Пусть слышат, — проворчал я, но ослабил хватку, только чтобы прижать его к себе, чувствуя, как его сердце колотится о мою грудь. Мы стояли так, просто дыша друг другом, пока дикий пыл не сменился тёплой, спокойной уверенностью. — Завтра будет трудный переход, — сказал он, его губы касались моей щеки. — Тебе нужен сон. — Ты мой сон, — ответил я, и это было так банально и так правдиво, что он тихо рассмеялся, спрятав лицо у меня на шее. — Человеческая поэзия ужасна. — Зато честна. Мы вернулись в лагерь разными тропами, с разницей в несколько минут. Но когда я улёгся и закрыл глаза, я чувствовал его взгляд на себе. И знал, что засыпая, я улыбаюсь. Как дурак. Как счастливый, обречённый дурак, у которого теперь есть что терять. И ради чего сражаться не на жизнь, а насмерть. А впереди были Мглистые горы. И Мория.