Непримиримые берега

Глава 8: Снег и обещание Мглистые горы встретили нас не просто холодом, а всепоглощающей, белой яростью. Снег бил в лица острыми иглами, ветер выл в расщелинах, как загнанный зверь, пытаясь сорвать нас в пропасть. Каждый шаг был битвой. И в этой слепящей, ледяной пустоте связь между нами стала единственным компасом. Он шёл впереди, как и всегда, его светлый силуэт едва виднелся в снежной пелене. Но теперь он не просто выбирал путь. Он оборачивался. Чаще, чем было необходимо. Его взгляд, синий и резкий даже сквозь метель, находил меня в строю, проверяя. И каждый раз, встречая мой взгляд, он делал едва заметный кивок — всё в порядке, иди за мной. И я шёл. Зная, что если он сорвётся, я брошусь за ним, не думая. И он — за мной. Боромир и Гимли, сцепившись локтями, боролись с ветром. Хоббиты жались к Гэндальфу, который, казалось, раздвигал бурю силой воли. А между нами с Леголасом протянулась невидимая нить, тугая и живая. Однажды, когда я поскользнулся на обледенелом выступе, его рука схватила мою предплечье раньше, чем я успел понять, что падаю. Его хватка была железной. — Смотри под ноги, дунадан, — прошипел он, его лицо было так близко, что снег таял на наших ресницах, смешиваясь. — Я не потащу тебя через все горы. Но он не отпускал. Не сразу. Его пальцы вдавились в мою кожу сквозь толстую ткань, и в его глазах, помимо раздражения, был чистый, неприкрытый страх. Страх за меня. Он отпустил мою руку только когда убедился, что я снова стою твёрдо, и его пальцы разжались медленно, нехотя, словно расставались с чем-то ценным. Мы шли дальше. И с каждым часом буря становилась только злее. Снег превратился в ледяную крупу, которая резала лицо. Дыхание хоббитов стало прерывистым и хриплым. — Нам нужно укрытие! — крикнул Боромир, и его голос был почти унесён ветром. — Или мы замёрзнем здесь! Леголас, стоя на краю узкой тропы, всматривался в белое марево. Его поза была напряжённой, ушей, скрытых капюшоном, наверняка были подняты, ловя то, что не слышали мы. — Впереди есть скальный навес! — отозвался он, его голос, чистый и сильный, прорезал вой ветра. — Двести шагов! Держитесь вместе! Он двинулся первым, прокладывая путь сквозь сугроб по пояс. Я шёл следом, расчищая его следы для остальных, чувствуя, как ледяная влага просачивается сквозь сапоги и портки. Холод пробирался к костям, к самой ране, которая ныла глухой, назойливой болью. Укрытие оказалось неглубокой пещерой, выбитой в скале ветром. Но оно спасало от прямого удара стихии. Мы ввалились внутрь, задыхаясь, отряхиваясь от снега, похожие на заледеневших призраков. Гэндальф с трудом развёл крошечный, жалкий огонь, который больше чадил, чем горел, но его пламя стало центром вселенной. Леголас скинул промокший плащ и сразу же, не глядя на других, подошёл ко мне. В его руках был кусок относительно сухой ткани из его собственной сумки. — Дай сюда, — приказал он тихо, кивнув на мои обледеневшие руки. — Сам оботрись, — буркнул я, но протянул руки. Он быстро, почти грубо, принялся стирать с них ледяную корку, растирая кожу до жжения. Его собственные пальцы были ледяными, но работали с методичной яростью. Потом он опустился на корточки и принялся за мои сапоги. — Леголас, хватит, — я попытался отстраниться, смущённый его публичной заботой. — Сиди смирно, — он даже не взглянул на меня, его пальцы уже развязывали ремни. — Если у тебя отнимутся пальцы на ногах, ты станешь обузой для всех. А я не собираюсь нести тебя на спине через перевал. Он говорил громко, нарочито резко, чтобы все слышали. Чтобы это выглядело как практическая необходимость. Но его руки, снимающие с меня промокшую обувь и растирающие онемевшие ступни своими сухими, холодными ладонями, говорили о другом. Они дрожали. Не от холода. Каждое его прикосновение было тщательным, почти нежным, несмотря на суровую маску. Он отжал воду с моих порток, достал из своего невероятного запаса пару сухих шерстяных носков (откуда? как?) и натянул их на мои ноги с сосредоточенным видом лучника, натягивающего тетиву. Вся братия наблюдала за этой сценой, притихшая. Гимли хмыкнул, но без обычной насмешки. Боромир смотрел с тяжёлым, нечитаемым выражением. Мерри и Пиппин перешёптывались. — Спасибо, — пробормотал я, когда он закончил. Наши глаза встретились. В его взгляде была все та же буря — забота, ярость, страх и что-то тёплое, глубокое, что он позволял себе показывать только в такие моменты, под прикрытием «практической необходимости». — Не благодари, — отрезал он, отворачиваясь и принимаясь выжимать свой собственный плащ. — Просто не умри. Это испортит мне всё впечатление от похода. Ночью буря не стихла. Она выла снаружи, напоминая, что мы лишь гости в этом царстве льда и смерти. Охранники выставлялись по двое. Наша с Леголасом вахта выпала на предрассветные часы, когда холод становился особенно пронизывающим. Мы стояли у входа в пещеру, спиной к тёплому дыханию спавших товарищей, лицом к белой тьме. Плечом к плечу. Он был неподвижен, как изваяние, вслушиваясь в звуки бури. Я же смотрел на него. На профиль, освещённый слабым отсветом угасающих углей. На снежинки, застрявшие в его ресницах. — Твоя рана, — внезапно сказал он, не оборачиваясь. — Она ноет. Это не был вопрос. — Да, — признался я. Врать ему было бесполезтно. Он молча протянул руку. В его ладони лежали две знакомые тёмные ягоды. — Последние, — пояснил он. — Больше не будет, пока не спустимся в долину. Я взял ягоды. Наши пальцы не коснулись. Он специально положил их так, чтобы не коснуться. — Почему ты их носишь с собой? — спросил я, глотая горьковатую мякоть. Он долго молчал, глядя в бурю. — Потому что знал, что горы будут суровы к смертным, — наконец ответил он. — И… потому что не мог вынести мысли видеть, как ты страдаешь. Даже если бы пришлось слушать твоё ворчание ещё целый век. Он сказал это так просто, так безоружно, что у меня сжалось горло. Он не смотрел на меня, его щёки покраснели не от мороза. — Леголас… — я начал, но слов не было. Были только чувства, слишком огромные для этой ледяной щели. — Не говори, — быстро оборвал он, и в его голосе снова зазвучала лёгкая паника. — Не сейчас. Не здесь. Просто… постой со мной. И я встал. Не просто рядом. Я придвинулся так близко, что наше тепло смешалось. Он не отодвинулся. Через несколько минут его голова, совсем по-человечески, устало склонилась мне на плечо. Он вздрогнул от этого собственного движения, но не убрался. Я поднял руку и осторожно, давая ему время отстраниться, обнял его за плечи, притянул к себе. Он замер, потом позволил себе обмякнуть, издав тихий, почти неслышный вздох. Его рука неуверенно обвила мою талию под плащом. Мы стояли так, сцепившись, как два деревца на краю пропасти, отрастая друг от друга против бешеного ветра. Буря бушевала снаружи, неся смерть. Но здесь, в этой точке, где наши тела соприкасались, было тихо и тепло. Было убежище. — Когда мы выберемся отсюда, — прошептал я ему в волосы, — я найду способ отблагодарить тебя. За ягоды. За всё. Он слабо фыркнул, его дыхание коснулось моей шеи. — Постарайся, чтобы это не было ещё одним камнем в логове троллей. Я рассмеялся тихо, и он отозвался едва уловимым содроганием — своим беззвучным смехом. — Обещаю, — сказал я. И мы стояли, не двигаясь, пока не сменила нас следующая пара. И даже когда мы разошлись к своему скудному ложу, тепло того объятия осталось со мной. Как заряд. Как клятва. Что бы ни ждало впереди — Мория, тени, война — у нас есть это. Тихое место меж бушующих стихий. Друг в друге. А утром нас ждал перевал. И решение, которое изменит всё. Решение спуститься в тёмные недра земли. В Морию.