Лёд и Пеплоцвет

Зимний дворец в Снежной сиял, как гигантская ледяная скульптура, озарённая изнутри тысячью огней. В честь праздника Её Снежного Величества Царицы Фатуи давали бал, и в огромном бальном зале, под сводами, украшенными хрустальными сосульками, кружились Предвестники, офицеры и приглашённая знать. Воздух был густ от запаха морозного воздуха, духов, дорогого вина и невысказанных сделок. Арлекино стояла у колонны, наблюдая. Её чёрно-белый мундир, украшенный на этот день серебряным галуном, был безупречен. Она была как живой шахматный ферзь на краю доски, анализируя передвижения фигур: Пульчинелла вел утомительную беседу с каким-то графом, Пьеро с загадочной улыбкой наблюдал за танцующими, а Тарталья явно искал на балу кого-нибудь, с кем можно было бы поспорить. И среди этого кружева света и теней была она. Розалина. Она сияла, как самая опасная драгоценность в коллекции Царицы. Её платье цвета замерзающей крови и свежего снега облегало статную фигуру, а в светлых волосах, уложенных в сложную причёску, сверкали бриллианты, похожие на льдинки. Она медленно обходила зал, её улыбка была холодной и безупречной, её реплики заставляли мужчин смеяться неестественно громко, а женщин — злобно щуриться. Она была в своей стихии — центром всеобщего внимания, ледяной королевой бала. Арлекино следила за ней взглядом, отмечая каждую улыбку, брошенную ею другому. В её груди, под слоями мундира и дисциплины, копошилось странное, незнакомое чувство. Это была не ярость и не страх. Это было… раздражение. Неэффективное, отвлекающее. Она назвала его в своём внутреннем каталоге: «Наблюдаемая реакция на нецелевое распределение внимания объекта «Синьора»». Ревности она это не называла. Пока нет. Именно в этот момент в зал вошёл он. Дотторе. Не весь, конечно. Только одна из его сегментов — элегантный мужчина в безупречном костюме и маске, скрывающей верхнюю часть лица. Он не привлекал внимания толпы, но пространство вокруг него как бы вымирало, становилось тише, холоднее. Его сегмент скользнул между гостями, как тень, и его путь был безошибочно прямым. Он направился к Розалине. Арлекино выпрямилась, все её чувства мгновенно обострились. Цель контакта: неизвестна. Контекст: публичное мероприятие. Риск: высокий. Дотторе что-то сказал, склонившись. Розалина на мгновение замерла, её безупречная маска дрогнула, обнажив что-то вроде холодного интереса, смешанного с брезгливой осторожностью. Затем она кивнула и, извинившись перед окружающими, отошла с ним в сторону, к одной из арочных ниш, скрытой полупрозрачной ледяной шторой. Они стояли близко. Слишком близко для светской беседы. Дотторе что-то шептал, его губы почти касались её уха. Розалина слушала, её лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие веер, побелели в суставах. Она что-то коротко ответила, резко качнув головой. Казалось, она отказывает. Тогда Дотторе сказал ещё что-то, и в его жесте, когда он слегка развёл руки, была смертельная убедительность. Арлекино не осознавала, что сделала шаг вперёд. Рука её сжалась в кулак. Та холодная, раздражающая «реакция» в груди вдруг вспыхнула острым, жгучим углём. Это был уже не просто «сбой». Это был сигнал тревоги. Примитивный, нелогичный, мощный. Её. Розалина что-то ещё сказала, её взгляд на секунду метнулся по залу — и остановился на Арлекино. Их взгляды встретились сквозь толпу и пространство зала. В глазах Розалины Арлекино прочла не призыв, не насмешку, а что-то вроде… предупреждения? Или усталого признания, что её тоже загнали в угол? Затем Розалина резко кивнула Дотторе и, не глядя на него больше, развернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе. Дотторе остался стоять в нише, его маска повернулась в ту сторону, где только что стояла Арлекино. Казалось, он улыбнулся под ней. Потом и он растволся во тьме за колоннами. Бал продолжался. Музыка лилась, пары кружились. Но для Арлекино мир сузился до двух точек: места, где только что стояла Розалина, и ледяной пустоты, оставленной ушедшим Дотторе. Она нашла её позже, на пустой, холодной террасе, выходившей в ночной сад. Розалина стояла, прислонившись к балюстраде, глядя в темноту, где сверкали лишь ледяные цветы. — Что он хотел? — спросила Арлекино без предисловий. Её голос прозвучал резче, чем она планировала. Розалина не обернулась. — О, много чего. Данные о пламени… доступ к определённым артефактам из моей личной коллекции. Его обычные коллекционные интересы. — И? — настаивала Арлекино, подходя ближе. — И я отказалась, — коротко бросила Розалина. — Пока что. — «Пока что»? — в голосе Арлекино прозвучали стальные нотки. Розалина наконец повернулась к ней. Её лицо в лунном свете было усталым и прекрасным. — Он напомнил мне, что у него есть доступ к архивам Сумеру. К тем, где хранятся записи о… о том, что было до. О Риккерте. Об обстоятельствах его гибели. Точных обстоятельствах. — Зачем? — её голос прозвучал резко, как удар об лёд. Розалина медленно обернулась, приподняв бровь. — «Зачем» что именно, дорогая? — Не играй в слова. — Арлекино сделала шаг вперёд, и её лицо, обычно бесстрастное, было искажено холодным, презрительным раздражением. — Весь вечер. Ты кружишься вокруг этих... фигур в мундирах и фраках. Улыбаешься им, ловишь их взгляды, позволяешь им думать, что у них есть шанс. Зачем? Тебе что, больше нечего делать? Разве у тебя нет обязанностей, целей, кроме как собирать дешёвые комплименты и топить мужское тщеславие в своём высокомерии? Это был не анализ. Это был выплеск. Выплеск того самого жгучего, нелогичного чувства, которое она не могла контролировать и потому облекала в форму сурового, почти начальственного осуждения. Розалина замерла. Её собственное раздражение вспыхнуло в ответ. — О, прости, я и не знала, что ты назначена надзирателем за моим досугом. Или, может, ревностным хранителем моего времени? — она язвительно улыбнулась. — Бал — это поле боя, дурочка. Информация течёт там, где льётся вино и болтают языки. Каждый из этих «фигур» — источник, связь, потенциальный рычаг. — Рычаг? — Арлекино фыркнула, и в этом звуке была неподдельная горечь. — Ты не собирала информацию с Дотторе. Ты шепталась с ним. В тени. Слишком близко. Это был не сбор данных. Это был... сговор. Или флирт. Оба варианта одинаково глупы и опасны. Вот он, корень её ярости. Не просто внимание к другим, а именно эта близость с Дотторе. С тем, кто был опасен, непредсказуем и... не был ею, Арлекино. — Ах, вот оно что, — прошептала Розалина, и её глаза сузились. В них вспыхнуло понимание и новая, острая игра. Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума. — Тебе не понравилось, с кем я шепталась? Боязно, что кто-то умнее и... интереснее может отвлечь моё внимание от твоих поучительных лекций о целесообразности? — Его «интерес» к тебе имеет исключительно практическое, вероятно, анатомическое значение, — отрезала Арлекино, но её голос потерял часть уверенности. Она стояла слишком близко, и знакомый запах ледяных цветов и скрытого жара сбивал её с толку. — В отличие от твоего? — Розалина парировала мгновенно. — Твоего чистого, бескорыстного, строгого интереса? Который проявляется только в том, чтобы кричать на меня на пустой террасе? Очень убедительно, Слуга. Ты ведёшь себя не как равный коллега, а как... как ревнивая девочка, которая увидела свою игрушку в чужих руках. Холодное презрение Розалины повисло в воздухе лезвием. Она уже сделала шаг, чтобы уйти, когда голос Арлекино остановил её. Но это был уже не шёпот, не лезвие, заточенное на боль. Это был плоский, окончательный, циничный приговор, вынесенный сквозь стиснутые зубы. — Ну что ж. — Арлекино выпрямилась, и все эмоции разом испарились с её лица, оставив лишь пустую, почти скучающую маску. Она посмотрела на Розалину не как на женщину, которую только что пыталась ранить, а как на неудачный эксперимент. — Раз уж тебе так не терпится, чтобы кто-то разобрал твоё горе по косточкам…— Скучно, Дама? — продолжила она тем же леденящим, голосом потом, издевательски растягивая слова. — Всё тоскуешь о своём погибшем рыцаре? И теперь пытаешься заполнить пустоту вниманием любого, кто бросит на тебя взгляд? Даже если это Дотторе? Он-то уж точно разберёт твою тоску по косточкам, но не для утешения. Для коллекции. Она сделала маленькую, театральную паузу, наслаждаясь ледяным ожиданием в спине Розалины. —Тогда трахайся с Дотторе. Он, я уверена, найдёт твою тоску анатомически любопытной. А может, и вскроет что-нибудь новенькое для своей коллекции. Удачи. И, бросив эту фразу не как оскорбление, а как холодную, равнодушную констатацию самого низкого и пошлого исхода, Арлекино развернулась и ушла первой. Её шаги по мерзлому камню отдавались чёткими, быстрыми ударами, отмеряющими дистанцию от всего этого — от бала, от шепота в нише, от уязвимости в приюте, от невыносимой боли в глазах Розалины. Она не просто послала её. Она списала её. Перевела в категорию нестоящего внимания мусора, путь которого ведёт прямиком в патологоанатомический театр Дотторе. Арлекино слегка наклонила голову, будто оценивая собственную мысль на предмет эффективности, нашла её удовлетворительной и, не добавив больше ни слова, развернулась. Её уход был не бегством и не демонстративным хлопком дверью. Это было простое прекращение взаимодействия, потому что тема была исчерпана. Шаги замерли вдали, ровные и быстрые. Розалина осталась стоять. Весь её гнев, всё её ледяное презрение, вся подготовленная язвительная отповедь — всё это замерло и рассыпалось в прах перед этой… холодностью.