Лёд и Пеплоцвет

--- Атмосфера на пустынной террасе, пропитанная ледяной яростью и шоком, была внезапно нарушена. Воздух слегка исказился, и из тени, отброшенной ледяной скульптурой, материализовалась фигура. Не весь Дотторе, конечно, но его сегмент – тот самый, что был на балу, в безупречном костюме и с маской учёного любопытства на лице. — Дамы, — его голос прозвучал мягко, почти вежливо, но в нём явственно слышался оттенок чистейшего, неподдельного развлечения. — Кажется, я прервал… приватный разговор? Всё в порядке? Розалина вздрогнула и резко отвернулась, быстро пытаясь стереть с лица следы растерянности и страха, наложив привычную маску высокомерия. Но её плечи были неестественно напряжены. Арлекино же отреагировала иначе. Она медленно, словно по команде, развернулась к Дотторе. Её лицо было всё таким же каменным, но в нём теперь читалась не пустота, а сосредоточенная, адресная холодность. Она смотрела на него не как на равного Предвестника, а как на проблему, требующую немедленного устранения. И она подошла. Не быстро, не угрожающе, а с мерной, неумолимой поступью, заставившей даже Дотторе слегка склонить голову в любопытстве. Она остановилась перед ним, и её взгляд, с чёрно-красным крестом в глубине, был лишён всего человеческого. — Второй Предвестник, — её голос был тихим, но каждое слово падало, как глыба льда. — Забирай свою шавку. Она явно жаждет твоего внимания для забавы. Наступила мёртвая тишина. Даже вечный полумрак в глазах сегмента Дотторе, казалось, дрогнул от чистого, неподдельного удивления. Такой прямой, такой грубой и при этом абсолютно холодной агрессии он от неё не ожидал. Это не была горячность Тартальи. Это был расчётливый ультиматум, облечённый в форму оскорбления. Розалина замерла, её глаза широко раскрылись – от шока, от унижения, от чего-то ещё. Арлекино не стала ждать его ответа. Она сделала ещё полшага вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и продолжила тем же ровным, не терпящим возражений тоном, словно отдавая приказ подчинённому. — И кстати. Будешь ещё раз ночью ходить и бродить возле Дома Очага – сотру тебя в клочья. Всех твоих сегментов, которые осмелятся приблизиться. Это не угроза. Это информирование о последствиях. Дотторе, оправившись от первого шока, приподнял бровь. Любопытство в нём перевесило лёгкое раздражение. — Что ты… Я к детям не прикасался. Просто изучал феномен социальной адаптации в контролируемой среде. Интересный опыт. — сотру в пепел, — заявила Арлекино, не удостоив его оправданий даже взглядом. Она произнесла это так, будто констатировала закон физики. — Понял? Сказав это, она, наконец, перевела на него свой ледяной взгляд, дав ему полную меру своей абсолютной, бескомпромиссной серьёзности. Затем, не дожидаясь кивка или ответа, она резко развернулась и прошла мимо, даже не взглянув на Розалину. Её уход был таким же безмолвным и неумолимым, как наступление зимы. На террасе воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёкой музыкой с бала. Дотторе медленно повернулся к Розалине, которая всё ещё стояла, будто парализованная этой демонстрацией силы. — Хм-м, — произнёс он наконец, и в его голосе снова зазвучало развлечение, смешанное с новым, живым интересом. — Вот это поворот. Ну и характер, Синьора… Вот что она за женщина. Прямо скажу, её методы эмпирического исследования… приобретают весьма агрессивную форму. Крайне занимательно. Розалина ничего не ответила. Она смотрела в пустоту, где только что стояла Арлекино. Страх от её холодности смешался с чем-то новым – с оглушительным осознанием её силы. Силы, которую та только что направила не на неё, а на Дотторе. Ради детей. И в этой силе было что-то пугающее и… гипнотизирующее. Дотторе видел в этом забаву. Розалина же видела нечто гораздо более сложное и опасное. И её собственный гнев начал медленно трансформироваться во что-то иное. Арлекино ушла. Её ледяной ультиматум, брошенный Дотторе, и та сокрушительная пустота, которую она оставила после себя, всё ещё висели в воздухе террасы. Розалина не могла сдвинуться с места. Казалось, все силы покинули её. Не было даже ярости — только глубокая, всепоглощающая усталость и чувство полной проигранности. Она проиграла в игре, которую сама же начала. Проиграла с таким сокрушительным треском, что даже пламя внутри казалось всего лишь тлеющим пеплом. Она машинально вернулась во дворец, но не в свои покои. Она направилась в один из безликих гостевых номеров, больше похожих на шикарную тюремную камеру. Без звонка слуге она сама нашла на мини-баре самый крепкий шнапс и налила полный бокал. Потом ещё один. Алкоголь, обычно не оказывавший на неё должного эффекта, сегодня жёг горло и лишь немного притуплял остроту мысли. Она сидела в винтажном кресле из тёмного дерева, закинув голову на спинку и закрыв лицо руками. В тишине комнаты слышался лишь треск дров в камине и её собственное прерывистое дыхание. Тихое щелканье дверного замка заставило её вздрогнуть, но она даже не опустила рук. Она знала, кто это. И в её нынешнем состоянии ей было почти всё равно. Дотторе вошёл бесшумно. Его взгляд, полный того же хищного, отстранённого любопытства, скользнул по её фигуре, по почти пустой бутылке, по позе полного поражения. Для него это была не трагедия, а новая фаза эксперимента. Интересная, интимная. — Оставили тебя твои ледяные амбиции? — спросил он без предисловий, приближаясь. Его голос звучал ровно, без сочувствия. Розалина не ответила. Она просто опустила руки, и её потухший взгляд уставился в пламя камина. Дотторе сел на широкий подлокотник её кресла, слишком близко, нарушая любое личное пространство. Он изучал её профиль, затем медленно, почти клинически, протянул руку и коснулся пальцами её шеи, чуть ниже линии волос. Она не отстранилась. Было ли это согласием, или просто глубочайшей апатией? — «Пеплоцвет»… — прошептал он, наклоняясь к её коже, как будто вдыхая аромат её духов и горящего изнутри сердца. — …и правда пахнет пеплом. И одиночеством. Он действовал без спешки, как исследователь, регистрирующий реакции. Его губы коснулись её виска, затем уголка губ. Розалина замерла. В её оцепенении было что-то механическое, почти покорное. Когда он настойчивее прижал свои губы к её, она на секунду ответила — не страстью, а давно забытым, отчаянным рефлексом забыться, раствориться, перестать быть собой. Но этот импульс длился мгновение. Её разум, затуманенный алкоголем и отчаянием, вдруг пронзила ледяная искра осознания. Рука Дотторе скользнула с её шеи, опустилась ниже и медленно, испытующе легла на её колено, пальцы начали рисовать отвлечённые круги по тонкой ткани платья. И это прикосновение — не страстное, а изучающее, как будто он оценивал материал или мышечный тонус, — стало последней каплей. Розалина резко дёрнулась, оторвав губы и отклонившись назад, вглубь кресла. В её глазах, наконец, вспыхнуло что-то живое — не желание, а острая, физическая неловкость и отвращение к самой себе. Дотторе не стал настаивать. Он просто отклонился, наблюдая за ней с тем же научным интересом. — Что случилось? — спросил он без раздражения, лишь с лёгким недоумением. — Тебе же это нравилось. Вернее, твоё тело демонстрировало нейтральную терпимость к стимулу, которая в данной социальной контекстной рамке может быть интерпретирована как… молчаливое согласие. Он говорил о ней, как об объекте. И это было в тысячу раз хуже любого насилия. Розалина смотрела на него, и по её щеке скатилась единственная, быстрая, яростная слеза, которую она сразу же смахнула. — Убирайся, — прошептала она хрипло. И в этом шёпоте не было ни власти Синьоры, ни кокетства Розалины. Это был голос сломленной женщины, выдыхающей последнее, что у неё осталось — право попросить, чтобы её оставили в покое. Дотторе медленно поднялся, поправив манжеты. Его эксперимент дал неожиданный, но весьма информативный результат: точка разрыва, момент, когда даже самая отчаявшаяся душа отшатывается от чистой, безэмоциональной дегуманизации. — Как пожелаешь, — сказал он, и в его тоне слышалось лёгкое разочарование, как у ребёнка, у которого отняли самую интересную игрушку. — Но помни наше предложение о партнёрстве. Твой… ресурс… всё ещё представляет значительный интерес. Особенно в таком уязвимом состоянии. И он вышел, оставив её одну в комнате, где теперь пахло не только пеплом и алкоголем, но и горечью унижения, которое было страшнее всего, что она испытывала за последние столетия. И где-то на дне этого унижения, холодной грозой, начинала подниматься новая, страшная мысль: в своей попытке досадить Арлекино, она едва не упала в пропасть, из которой, возможно, не было возврата. И единственным, кто увидел её на самом краю, был тот самый ледяной взгляд, от которого она так отчаянно бежала.