Лёд и Пеплоцвет

--- Ледяной дворец сиял под бледным солнцем Снежной безмолвным, подавляющим великолепием. В тронном зале, где даже воздух казался хрустальным, на троне из чёрного льда восседала Царица. Её красота была отточенной и опасной, как лезвие, а взгляд — абсолютно непроницаемым. Рядом, чуть в тени, стоял её верный канцлер, Пьеро, его маска скрывала любые мысли, но поза выражала безоговорочную преданность. Тарталья вошёл, его шаги гулко отдавались по мрамору. На его плечах не было ни снега, ни усталости — только заряженная, кипучая энергия после успешной миссии. Он не стал кланяться низко, лишь склонил голову в почтительном, но не раболепном поклоне. Царица терпела его дерзость, потому что ценила его прямолинейную силу. — Ваше Величество, — его голос звонко разнесся под сводами. — Я вернулся. И я здесь, чтобы получить следующее задание. Желательно… сложное. — В его голосе звучал неподдельный, почти детский азарт. Он не скрывал, что жаждет бросить вызов кому-то из сильнейших — будь то незыблемый Капитано или холодная и опасная Арлекино. Царица медленно перевела на него свой ледяной взгляд. Она не одобряла и не порицала его пыл. Она лишь учитывала его как переменную в своих расчётах. — Твоё рвение отмечается, Одиннадцатый, — произнесла она, и её голос был чист и холоден, как горный ручей. — Но сейчас битвы не в приоритете. Пьеро, надеюсь, все Предвестники понимают, что за Сердце Бога в конечном счёте пойдут лишь самые полезные и управляемые инструменты. — Она сделала едва заметную паузу, давая словам осесть. — Тарталья. Твоя следующая задача — совместная операция со Синьорой в Ли Юэ. Подготовка почвы. Ты обеспечиваешь безопасность и… отвлекающий манёвр, если потребуется. Её задача — тоньше. На лице Тартальи на мгновение мелькнуло разочарование. Работать с Синьорой означало интриги, тонкие игры и отсутствие честного боя. Но приказ Царицы не обсуждался. — Как прикажете, — кивнул он, скрывая досаду под маской почтительности. Когда его шаги затихли в коридорах, в тронном зале воцарилась тишина. Царица, казалось, немного расслабила плечи, а в глазах Пьеро, обращённых к ней, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее теплоту. — Он слишком пылок для Предвестника, не находишь, Анастасия? — тихо произнёс Пьеро, опуская официальный тон. В уединении зала он позволял себе обращаться к ней по имени, данному при рождении, которое никто другой уже не смел произносить. Царица — Анастасия — позволила себе лёгкий, усталый выдох, который не был бы слышен никому, кроме него. — Он — идеальный меч, Пьеро. Острый, прямой и жаждущий быть пущенным в ход. Но меч не думает. Нам же нужна лишь выгода. Ты ведь всегда это понимал лучше всех. — Поэтому мы и создали Фатуи, дорогая Анастасия, — мягко ответил Пьеро. — Чтобы собрать все острые мечи, все хитрые умы и все пылающие сердца под одним знаменем… и направить их туда, куда нужно нам. Анастасия позволила себе короткую, почти невесомую улыбку, полную грустной мудрости и железной воли. — Некоторые из этих «сердец» слабы для финальных задач. Но это неважно. Пока они полезны на своём этапе. Мы справимся, дорогой. Мы всегда справлялись. Их взаимопонимание было полным, выкованным за долгие годы совместного правления в тени и на свету. Они были двумя половинками одного механизма, цель которого была гораздо больше, чем амбиции любого отдельного Предвестника. --- Спустя время, покидая свою лабораторию в другом крыле дворца, Дотторе почти столкнулся с быстро идущим Тартальей. Его маска учёного выразила мимолётную усмешку. — Опаньки, — произнёс он с фальшивой живостью. — Кто здесь у нас, рыжий мальчишка, бежит сломя голову? Уже нашли себе игрушку для битья? Тарталья нахмурился, но лишь слегка усмехнулся в ответ, не останавливаясь. — Не видел Капитано? Я здесь по делу — задание в Ли Юэ. — В Ли Юэ? — Дотторе приподнял бровь. — Интересно. Но знаешь, мальчик, гоняться за сильными, чтобы сразиться… это амбиции существа, которое ещё не осознало своего истинного места. Не считай себя сильнейшим. Сила бывает разной. И моя… куда глубже твоей примитивной ярости. — Это что, угроза? — Тарталья остановился и обернулся, в его глазах вспыхнули знакомые искры азарта. — Не твоё дело, Учёный. Занимайся своими экспериментами и клонами. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь, оставив Дотторе в коридоре. Сегмент учёного проводил его взглядом, полным холодного интереса. "Эмоциональная, нестабильная переменная, — подумал он. — Но иногда именно такие переменные создают самый интересный хаос для наблюдения". И он уже представлял, как эта "переменная" может столкнуться с другими — например, с ледяной яростью Арлекино, если та узнает, что её "переменная" под названием Синьора отправляется на задание с этим необузданным юнцом. Перспектива становилась всё увлекательнее. --- Мост, переброшенный над ледяной пропастью, был пустынен поздней зимней ночью. Лунный свет, отражаясь от снега, освещал всё вокруг холодным, призрачным сиянием. Тарталья шёл, погружённый в мысли о предстоящем задании с Синьорой, которое казалось ему пустой тратой времени. Именно тогда он увидел Его. Рядом с гигантскими, заиндевевшими елями, стоял Капитано. Не тренировался, не двигался. Он просто стоял. Его огромная, закованная в тёмные доспехи фигура казалась не человеком, а частью пейзажа — скалой, вечным стражем на краю мира. Снег тихо падал на его плечи и маску, не тая. От него исходила не просто физическая мощь, а аура абсолютной, незыблемой тишины и непоколебимой воли. Тарталья замер. Все его досада и нетерпение мгновенно испарились, сменившись тем самым, почти юношеским восхищением, которое он испытывал только к сильнейшим. Он смотрел, зачарованный. Вот он — настоящая сила, — пронеслось в его голове. Не интриги, не магия пламени, а это. Абсолют. Я хочу стать таким. Он даже не осознал, что замедлил шаг и прижался к тени опоры моста, наблюдая. Он не шпионил со злым умыслом — он учился. И в этот момент одиннадцатый, бесстрашный Предвестник Фатуи, почувствовал неловкое, давно забытое чувство — смущение. Рядом с этой монументальной фигурой он сам ощущался мальчишкой, шумным и неотёсанным. — Выходи. Некрасиво прятаться, Одиннадцатый. Голос Капитано прозвучал негромко, но с такой плотной, низкой частотой, что слова будто возникли не снаружи, а прямо в грудной клетке у Тартальи, заставив её содрогнуться. В его тоне не было ни гнева, ни насмешки. Была лишь констатация факта, унизительная в своей простоте. --- Капитано медленно, без единого лишнего движения, повернулся к нему. Его маска, скрывающая лицо, была обращена прямо на Тарталью. Он сделал несколько шагов. Каждый его шаг был тяжёл и отмерен, будто движущаяся гора. Он остановился так близко, что Тарталье пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с пустотою его взгляда из-под маски. Близость была невыносимой, и Тарталья почувствовал, как по спине пробегает холодок — не страха, а ошеломляющего, почти физического давления. Потом Капитано наклонился. Он не присел, а просто склонил свою исполинскую фигуру, и его маска оказалась рядом с ухом Тартальи. Когда он заговорил, его шёпот был подобен скрежету ледников, низким и безжалостно тихим: — Что ты трясёшься, как трус? Ты носишь ту же печать, что и я. Так веди себя соответственно. Тарталья застыл, чувствуя, как жар стыда и ярости заливает его лицо. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, но сердце колотилось о рёбра с бешеной силой. Вдруг Капитано выпрямился, и его рука в латной перчатке молниеносно схватила Тарталью за запястье. Хватка была не болезненной, но железной, не оставляющей сомнений в том, кто здесь контролирует ситуацию. — Хочешь стать сильнее? — голос Капитано прозвучал уже громче, но по-прежнему беззвучно, как натиск снежной лавины. — Так докажи. Свободной рукой он плавным, почти небрежным движением выхватил из ножен у пояса свой огромный, простой на вид меч. Лезвие не сверкало — оно, казалось, поглощало лунный свет. Он не направил его на Тарталью. Вместо этого он вложил эфес меча в его захваченную руку, заставив пальцы юноши сомкнуться вокруг рукояти. Холод металла пронзил кожу. — Потренируйся со мной. Покажи, на что годится твоё «уважение к силе». В этот момент Тарталья оказался в ловушке. Его рука, держащая меч Капитано, всё ещё была в его хватке. Сердце бешено колотилось уже не от смущения, а от дикого, противоречивого вихря эмоций: это было и унижение, и невероятная честь, и слепящее желание схватиться, доказать, сразиться. Но его гордость, уже задетая, восстала. Он с силой дёрнул руку, и Капитано, как будто лишь проверяя силу его сопротивления, отпустил захват. Тарталья отступил на шаг, всё ещё сжимая в руке чужой меч. На его лицо наползла дерзкая, защитная ухмылка, призванная скрыть бурю внутри. — Мне не нужны ваши уроки, — выпалил он, стараясь, чтобы голос звучал презрительно и уверенно. — Я и без вас стану сильнее. Сам. Он с силой воткнул меч Капитано в снег у своих ног, как бы возвращая его, и повернулся, чтобы уйти, демонстрируя полное пренебрежение к предложению. Но каждый его мускул был напряжён в ожидании ответа — удара, насмешки, чего угодно. Ответ пришёл не сразу. Капитано молча подошёл, выдернул свой меч из снега и вложил его в ножны одним точным движением. — Как знаешь, — произнёс он наконец. Его голос снова был ровным, лишённым разочарования или гнева. — Но помни: силу нельзя украсть или выпросить. Её можно только взять. И пока ты отворачиваешься от протянутой руки, ты лишь отдаляешь эту цель. Сказав это, он развернулся и скрылся в ночи так же тихо, как и появился, оставив Тарталью одного на мосту, сжимающего кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ухмылка соскользнула с его лица, сменившись выражением яростной, сконцентрированной решимости. Он проиграл эту маленькую стычку. Проиграл, не обменявшись ни одним ударом. Но семя было посажено. Теперь его цель обрела не только образ, но и путь — тяжёлый, унизительный и единственно верный. И он поклялся себе, что больше никогда не отвернётся от протянутой руки, какой бы суровой она ни была. Вот эта короткая, но важная сцена размышлений Тартальи. Она идеально передаёт его внутренний конфликт — вспышку гордости, сменившуюся горьким сожалением и осознанием упущенной возможности. --- Тарталья зашагал прочь от моста, его шаги сначала были резкими, почти бегущими, полными желания дистанцироваться от места собственного унижения. Но чем дальше он уходил в холодную ночь, тем медленнее становилась его походка, а пылкая ярость в груди остывала, оставляя после себя горький, едкий осадок. Он шёл по заснеженной тропе, и в его голове, словно навязчивый такт, звучали его же собственные, глупые слова: «Мне не нужны ваши уроки. Я и без вас стану сильнее. Сам.» — Вот я идиот, — прошипел он в пустоту, и его голос, обычно звонкий и уверенный, звучал приглушённо и устало. — Он больше со мной не заговорит. Он настолько сильный… и гордый. А я… я просто глупый мальчишка. Каждое слово было ударом по самому себе. Он представил себе стоическую, незыблемую фигуру Капитано, его простые, неоспоримые действия. Тот предложил ему путь. Не снисхождение, не похвалу, а прямой, честный вызов. А он, Тарталья, так жаждавший силы, в момент истины это предложение отшвырнул, прикрывшись хрупкой, детской гордыней. Теперь этот шанс ушёл. Капитано не был тем, кто предлагал что-то дважды. Тарталья почувствовал острую, почти физическую боль упущенной возможности. Он сам возвёл стену между собой и той самой силой, которой поклонялся. Он шёл на задание в Ли Юэ, но мысли его были далеко. Вместо предвкушения схваток с милейшенами или стражами Ритуал ухода, он думал о том, как стоял с мечом Капитано в руке, как его сердце бешено колотилось не от страха перед врагом, а от благоговения перед учителем. Теперь ему предстояло идти рядом со Синьорой, с её холодными интригами, в то время как он мог бы сейчас, в эту самую минуту, учиться чему-то настоящему у настоящего воина. Он сжал кулаки, но уже без злости. С решимостью. — Ладно, — пробормотал он себе под нос, глядя на заснеженные вершины впереди. — Значит, так. Я стану сильнее. Сам. А когда стану… тогда он сам заговорит со мной. Как с равным. Это осознание не принесло покоя, но дало новую, более холодную и целенаправленную энергию. Его мальчишеская обида превращалась в твёрдую, взрослую цель. Он больше не будет «глупым мальчишкой». Он станет такой силой, которую даже Капитано не сможет игнорировать. И следующая их встреча, поклялся он себе, будет проходить на его условиях. Или не будет вообще.