Лёд и Пеплоцвет

В ту же ночь, но в другом месте, буря бушевала в другой душе. Арлекино вернулась в «Дом Очага». Тишина коридоров, обычно дарующая покой, сегодня давила. Детские спальни были тихи, всё было под контролем. И в этой идеальной, выверенной тишине её собственная ярость и боль ревели с оглушительной силой. Ей было надоело. Надоело анализировать, надоело сдерживаться, надоела эта карусель из ревности, оскорблений и ледяных стен. В своей аскетичной комнате, лишённой украшений, она остановилась перед зеркалом. В своём отражении она видела не Предвестника, а женщину, доведённую до предела. Безрассудный импульс, тот самый, что она так тщательно подавляла, нашептывал простое решение. Она достала крепкий алкогольный напиток — редкий коньяк, хранимый для официальных приёмов. Её организм, не привыкший к ядам и изменённым состояниям сознания, плохо переносил такое. Но в этом и была цель. На следующую ночь, когда нервы снова натянулись до предела, она выпила. Выпила всё, что было в графине, грубо, почти с вызовом. Эффект был мгновенным и разрушительным. Пол, казалось, наклонялся. Мысли спутались, уступая место тупой, всеобъемлющей боли в висках и жгучему желанию, в котором больше не было места расчёту. Она смотрела в зеркало на своё запятнанное, потерянное отражение и не видела «Слугу». Она видела лишь пустоту, которую мог заполнить только один человек. Её ноги понесли её сами, будто магнит тянул их по знакомому, ненавистному и желанному маршруту — в покои Синьоры во дворце. Она вошла без стука, её движения были неточными, а взгляд мутным. Комната была освещена лишь лампадой у кровати. И на этой кровати, в спутанных шелках ночной сорочки, лежала Розалина. Она спала, но её сон был тревожным, брови сведены, губы чуть приоткрыты. Она выглядела не ледяной королевой, а раненой, беззащитной. — Арлекино? — Розалина проснулась от её присутствия, её голос был хриплым от сна и недавних слёз. Она села на кровати, сжимая простыню у груди, её глаза широко раскрылись от изумления и неуверенной надежды. Арлекино стояла, покачиваясь, держась за дверной косяк. Голова раскалывалась, мир плыл. Но она улыбалась. Это была не её холодная, сдержанная улыбка. Это была пьяная, сломленная, искренняя гримаса боли и раскаяния. — Прости меня, — выдохнула она, и голос её был грубым, надтреснутым. — Розалина... Я... была не в себе. И прежде чем та успела ответить, Арлекино шагнула вперёст и рухнула на колени у кровати, обхватив её руками. Её объятия были неловкими, сильными, почти отчаянными. Затем её губы нашли губы Розалины в поцелуе, который был не битвой и не расчётом. Он был признанием. Признанием поражения, боли и той всепоглощающей тяги, которую она больше не могла отрицать. Словно что-то внутри перещёлкнуло. Арлекино, всё ещё движимая алкогольной отвагой и глубинным желанием, с силой втолкнула Розалину обратно в матрас. Она смотрела на неё сверху, её дыхание было прерывистым, а в глазах, сквозь хмельную пелену, бушевала настоящая буря — ярость на себя, страх потерять и жажда, наконец, всё исправить. — Розалина, я... — она пыталась говорить, но слова путались. Вместо них были прикосновения — неловкие, но полные намерения, поцелуи в шею, плечо, ладонь, которая не отталкивала её. Она искала подтверждения, прощения, забвения в её коже, в её тепле. И тогда, сквозь собственное потрясение и нахлынувшую волну эмоций, Розалина услышала то, чего ждала, казалось, целую вечность. Не идеально, не поэтично, а сбивчиво, пьяно, по-детски прямо. — Люблю тебя. Это прозвучало не как красивая фраза, а как вырвавшаяся наружу, самая сокровенная и тяжёлая правда. И в этот момент все её обиды, вся боль от жестоких слов на террасе, весь страх перед Дотторе — всё это рассыпалось. Розалина обняла её, впустив в свои объятия всю её пьяную тяжесть, всю ярость и всю любовь. — Я знаю, — прошептала она ей в волосы, целуя её висок, где пульсировала боль. — Я знаю. Я тоже. Я тоже люблю тебя. Их миром стала теперь только эта постель, где ледник наконец растаял, обнажив не пустоту, а бурлящий, живой океан чувств, а пламя перестало жечь, найдя, наконец, то, что могло его согреть, не поглотив. --- Первые лучи зимнего рассвета, бледные и холодные, проникли сквозь щели в шторах, разрезая полумрак комнаты. Арлекино проснулась не от света, а от резкого, тошнотворного удара в виски и смутного, тревожного чувства дезориентации. Она открыла глаза. Потолок был не её. Запах в воздухе — смесь дорогих духов, алкоголя и чего-то тёплого, интимного, чуждого — был не её. А затем её взгляд упал на спящую фигуру рядом. Розалина. Её светлые волосы рассыпались по подушке, лицо в сне было безмятежным, а обнажённое плечо выбивалось из-под шелкового одеяла. Арлекино села на кровати, и одеяло сползло, подтвердив её худшие опасения. Они были голыми. Память представляла собой разбитое, бессвязное калейдоскоп: её собственная пьяная походка, платье на полу, смутный образ слёз на лице Розалины, прикосновения, которые во сне казались страстными, а наяву вызывали лишь леденящий ужас. Сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Смущение, острое и всепоглощающее, смешалось с паникой. Что я наделала? Что я здесь делаю? Движимая чистейшим животным инстинктом — бежать, — она сорвалась с кровати, едва не споткнувшись о разбросанную одежду. Свою рубашку и брюки она нашла на полу, платье Синьоры висело на спинке кресла. Она одевалась быстро, почти грубо, запихивая ноги в брюки, застёгивая пряжки мундира с дрожащими пальцами. Каждое прикосновение ткани к коже напоминало ей о другой, нежелательной близости, и её тошнило. Шум разбудил Розалину. Она потянулась, её глаза медленно открылись, и в них, ещё сонных, мелькнула удивлённая, а затем — тёплая, мягкая нежность при виде Арлекино. — Арлекино… ты… — её голос был хриплым от сна, полным надежды. Но тот, кто стоял посреди комнаты, уже не был пьяной, раскаявшейся женщиной. Это была Арлекино, Четвёртый Предвестник. Её лицо было высечено из льда, поза — прямой и жёсткой, как армейская линейка. В её глазах не было ни смущения, ни нежности. Там была только паника, спрятанная за стеной ледяной формальности. — Наши отношения должны быть строго деловыми, Восьмая Предвестница, — её голос прозвучал резко, отрезающе, как удар ножниц. Он был лишён всяких интонаций, кроме команды. — Вчерашний инцидент был… непростительной ошибкой, вызванной неподобающим состоянием. Он не должен повториться и не будет иметь последствий для нашей работы. Розалина застыла, приподнявшись на локте. Нежность на её лице разбилась, как хрустальный бокал. — Но… подожди. Ты же сама… — Извини за всё, — перебила её Арлекино, уже направляясь к двери. Она даже не посмотрела на неё. — Меня ждут дела в Доме Очага. Я опаздываю. И, не дав Розалине произнести ни слова, она вышла, плотно захлопнув за собой дверь. Её быстрые, чёткие шаги замерли в коридоре, оставив в комнате гробовую тишину. Розалина осталась одна посреди смятой постели, которая ещё хранила тепло их тел. Она медленно опустила голову на подушку, вцепившись пальцами в шелк. Сначала было недоумение, потом боль, а затем — медленное, холодное понимание. Арлекино не просто сбежала. Она отменила всё, что было. Стерла это, как досадную оплошность в отчёте. Для неё эта ночь была не откровением, а «инцидентом». Ошибкой, которую нужно забыть и изолировать. А она, Розалина, снова оказалась одна. Но на этот раз не просто одинокая, а отвергнутая после самой искренней близости, которую она знала за последние столетия. И эта боль была острее любой другой. Потому что исходила от единственного человека, чьё равнодушие могло её ранить. Да, они любили друг друга. Но любовь Арлекино так пугает её саму, что единственный способ справиться — отрицать её существование, превратить в «инцидент» и «ошибку». А для Розалины, которая наконец позволила себе поверить в взаимность, это похоже на вторую потерю — потерю не рыцаря, а самой надежды. Она лежала в постели, и холодное понимание сменялось медленным, ядовитым огнём. Не яростью, а решимостью. Если Арлекино хочет играть в деловые отношения — она научится этим правилам. Но она не откажется. Она не позволит ей просто вычеркнуть эту ночь. Ведь в отличие от Арлекино, она помнила. Помнила каждое сбивчивое слово, каждый неловкий, но искренний поцелуй, каждую секунду, когда ледяная стена между ними не просто треснула, а рухнула. Она медленно встала с кровати, её силуэт на фоне окна был статен и полон новой, холодной силы. Она подошла к зеркалу, встретив свой собственный взгляд. «Хорошо, Слуга», — прошептала она беззвучно. — «Ты хочешь войны? Ты её получишь. Не ту, что на террасе. Другую. Ты сказала, что наши отношения должны быть деловыми. Прекрасно. Я стану самой важной, самой неотъемлемой и самой опасной деловой партнёршей в твоей жизни. Ты построишь между нами стену? Я буду знать каждый её камень. Ты захочешь забыть? Я буду напоминать тебе на каждом совещании, каждым взглядом, каждой деловой бумагой, требующей твоей подписи рядом с моей». Она улыбнулась своему отражению. Это была не улыбка влюблённой женщины. Это была улыбка стратега, который наконец понял слабость противника. Слабость, которую та пыталась скрыть под маской равнодушия.