По ту сторону зелёного и алого

"Змеи не всегда ядовиты"

Иногда Гермионе казалось, что Хогвартс дышит иначе по ночам. Не так, как раньше — когда коридоры казались бесконечными, а стены надёжными. Теперь замок будто прислушивался. Запоминал. Хранил слишком много тайн, чтобы оставаться прежним. Она стояла у высокого окна в одном из старых коридоров, там, куда редко заходили студенты. За стеклом медленно опускался туман, обнимая башни и дворы, стирая границы между землёй и небом. В такие моменты мир казался проще — без факультетских цветов, без криков о предательстве и верности, без правильных и неправильных решений. Гермиона машинально положила ладонь на живот — жест был почти незаметным, выученным, интимным. Она не сразу осознала, что делает это не из тревоги, а из привычки. Из принятия. — Ты опять здесь, — раздался голос за спиной. Она не вздрогнула. Никогда не вздрагивала, когда это был он. — Здесь тихо, — ответила она, не оборачиваясь. — И никто не смотрит так, будто пытается решить, на чьей я стороне. Шаги остановились рядом. Блейз не спешил. Он вообще редко делал что-то поспешно — в этом была его сила и его проклятие. — Они всё равно пытаются, — сказал он спокойно. — Просто теперь делают это за спиной. Гермиона усмехнулась — устало, но без горечи. — Пусть. Я уже не собираюсь им что-то доказывать. Он встал рядом, опираясь плечом о стену. В отражении стекла они выглядели странно: гриффиндорская отличница с книгами под мышкой и слизеринец, в котором по-прежнему было слишком много тени. Когда-то этот контраст был оружием. Теперь — просто частью их общей истории. — Ты когда-нибудь жалеешь? — вдруг спросила она. Вопрос повис в воздухе. Она не уточняла — не нужно было. Они оба знали, о чём речь. О первой ночи, начавшейся с ненависти. О словах, которые нельзя было забрать назад. О выборе, сделанном не из любви, а из боли. О том, как легко оказалось перейти черту — и как невозможно потом вернуться. Блейз долго молчал. Он всегда отвечал только тогда, когда был уверен. — Иногда, — наконец сказал он. — Я жалею, что всё началось так. Гермиона повернула голову и посмотрела на него. В его лице больше не было той холодной отстранённости, которая когда-то выводила её из себя. Не было и язвительной усмешки. Только спокойствие. Уверенность. И что-то ещё — тихое, глубинное. — Но я никогда не жалел, что это было с тобой, — добавил он. Она закрыла глаза. Когда-то она была уверена, что любовь должна быть правильной. Одобренной. Понятной. Такой, о которой легко рассказать друзьям и родителям, не боясь осуждения. Она ошибалась. Любовь пришла из тени — в коридоре, где не должно было быть никого. В момент, когда она хотела только одного - перестать чувствовать. И осталась. — Забавно, — сказала Гермиона тихо. — Я ведь ненавидела тебя. — Я помню, — хмыкнул он. — Ты делала это очень убедительно. — А ты был именно таким, каким я считала всех слизеринцев. — Самодовольным, холодным и опасным? — И слишком уверенным в себе. Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему. — Прогресс. Обычно список длиннее. Она позволила себе улыбку. Небольшую. Настоящую. Где-то внизу раздался приглушённый смех — студенты возвращались в гостиные. Алый и зелёный мелькали в тумане, но больше не резали глаз. Не вызывали автоматической реакции. — Если бы мне сказали год назад, — медленно произнесла Гермиона, — что я буду стоять здесь… с тобой… и чувствовать себя на своём месте… — Ты бы составила список аргументов, почему это невозможно, — закончил он за неё. — Минимум на три пергамента. Блейз повернулся к ней. Его взгляд был внимательным, цепким — таким же, как тогда, в начале. Но теперь в нём не было угрозы. — А теперь? Она посмотрела на окно, на туман, на отражение двух людей, которые слишком многое пережили, чтобы притворяться. — А теперь я знаю, — сказала она спокойно, — что иногда неправильный выбор — единственно верный. Он кивнул. Змеи не всегда ядовиты. Иногда они просто защищают своё. Гермиона глубоко вдохнула и сделала шаг вперёд — навстречу коридору, который вёл обратно в замок. В настоящее. В будущее. — Пойдём, — сказала она. Блейз пошёл рядом. А где-то далеко, на шестом курсе, в гриффиндорской гостиной, смех и поцелуй стали началом истории, которую никто из них тогда ещё не был готов понять.