Последняя партия

Подвал радиостанции (Karen 3 — Småland) Подвал радиостанции напоминал убежище перед концом света. Люди метались, словно загнанные звери: таскали обогреватели, срывали с крючков куртки, вытаскивали из ящиков пледы. Кто-то говорил слишком громко, кто-то — вообще не говорил. Воздух был тяжёлым, холодным и пропитанным страхом, от которого першило в горле. Нэнси стояла у стены, будто её забыли. Словно она уже не была частью этого мира. Слёзы стекали по её лицу медленно, почти лениво. Она не всхлипывала — не было сил даже на это. Внутри было пусто. Хуже, чем боль. Пустота означала, что что-то уже умерло. — Нэнс… Голос Джонатана прозвучал осторожно, будто он боялся, что любое резкое движение окончательно её сломает. Он подошёл ближе, прижимая к себе стопку одеял — смешно бесполезных перед тем, что надвигалось. Нэнси подняла на него взгляд. В её глазах не было паники — только усталое принятие. Джонатан протянул ей руку. Она смотрела на неё несколько долгих секунд, словно сомневалась, стоит ли вообще держаться за что-то в мире, который всё равно рушится. Потом всё-таки сжала его пальцы. Её плечи дрогнули. — Ты же понимаешь… — прошептала она, запрокидывая голову, чтобы слёзы не захлестнули её окончательно. — Он не остановится. Никогда. Джонатан судорожно выдохнул. Он хотел соврать. Хотел сказать, что всё будет хорошо. Но слова застряли где-то между страхом и правдой. — Мы спасли Холли… — Нэнси говорила быстро, будто боялась, что если замолчит, то развалится. — Но остальных детей — нет. Она сжала его руку до боли. — Если не Холли, он выберет другого. Ещё одного. Потом ещё. Голос сорвался. — Мы опоздали. Слёзы хлынули сильнее. — Всё это бессмысленно, Джонатан. Мы уже проиграли.  Джонатан медленно поднял руку и провёл большим пальцем по её щеке, стирая слёзы, как будто мог стереть и саму боль. Его прикосновение дрожало. — Если всё уже кончено… — тихо сказал он. — Если мы всё равно умрём… Он наклонился ближе, заставляя её смотреть на него. — Тогда давай хотя бы не будем умирать сломленными. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Лучше бороться и пасть, чем даже не попытаться. Лучше умереть, зная, что мы сделали всё, чем жить с мыслью, что сдались. Он почти усмехнулся — криво, отчаянно. — Пусть в этом аду мы будем героями. Хотя бы друг для друга. Вместе. Нэнси хрипло усмехнулась и прижалась лбом к его лбу. — Герои… — прошептала она. — В мире, который нас уже похоронил. — Зато героями, — ответил Джонатан. — Вместе, — опередила она Чуть в стороне Стив стоял, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. Он смотрел на Нэнси и Джонатана, и внутри что-то рвалось, скрежетало, ломалось. Дастин заметил это и тихо хихикнул: — Ревнуешь? — Нет, — резко бросил Стив. — Конечно нет, — усмехнулся Дастин. — Нэнси моя подруга, — процедил Стив. — И бывшая, — тут же добавил Дастин. Стив выдохнул сквозь зубы, будто сдерживал крик. — Да, бывшая, — сказал он жёстко. Он поднял палец, не давая Дастину договорить. — Но если ты хоть что-то понимаешь в любви, то знаешь: это не про «моё». Его голос дрогнул, и это было страшнее крика. — Я всё ещё люблю её. Но если она счастлива с другим… значит, так правильно. Дастин фыркнул: — Никогда не думал, что услышу такие слова от тебя. Стив толкнул его плечом, слишком резко. — Заткнись. Дастин рассмеялся — коротко, нервно. Смеяться было проще, чем признать, что всем им страшно. Когда в комнату вошли Оди, Кали и Хоппер, разговоры стихли. Хоппер прокашлялся. — Девочки собираются войти в сознание Холли. Он тяжело посмотрел на всех. — Если там есть другие дети… это наш шанс. — Мы не можем ждать, — жёстко сказала Эл. — Макс, ты с нами. Они сели на пол перед Холли. Холод пробирался сквозь одежду, словно сам подвал был живым и враждебным. Эл, Кали и Макс сцепили руки. Пальцы дрожали, но никто не отпускал. Дастин настроил радиоприёмник. Статический шум разрезал тишину, затем выровнялся — монотонный, давящий, почти болезненный. Эл закрыла глаза. И в этот момент стало страшно по-настоящему. Потому что если она не вернётся — никто не знал, что будет дальше. А если вернётся… Возможно, будет уже слишком поздно. Они очнулись резко, словно их выбросило из пустоты. Лес встретил их удушающей тишиной. Воздух был густым, влажным, пропитанным запахом гниющих листьев и железа — как будто кровь впиталась в саму землю. Свет едва пробивался сквозь переплетённые ветви, и даже он казался больным, выцветшим. Они были втроём. Эл, Макс и Кали. И они были не одни. Вокруг них стояли дети. Слишком много детей. Они образовывали неровный круг — неподвижные, молчаливые, с опущенными плечами и пустыми глазами. Их лица были серыми, как пепел, губы — синеватыми, а взгляды не фокусировались ни на чём конкретном. Они не дышали так, как должны дышать живые люди. Их грудные клетки поднимались с задержкой, будто воздух входил в них с опозданием. Макс первой сделала шаг назад. — Это… — её голос сорвался. — Это та тропа. Она узнала её сразу. Тот же изгиб деревьев. Тот же камень, похожий на разломанный череп. То же чувство, будто лес медленно смыкается за спиной. Они пошли вперёд. Дети двинулись следом. Ни звука. Ни хруста веток. Ни шороха. Будто их ноги не касались земли. И тогда раздались шаги. Позади. Медленные. Тяжёлые. Намеренные. Макс резко обернулась, и холод ударил в грудь, выбивая воздух. — Генри… Он шёл за ними, не прячась. Его силуэт размывался между деревьями, но присутствие было неоспоримым. Он знал дорогу. Он создал её. Шаги ускорились. Сердце Макс колотилось так сильно, что казалось — оно вот-вот разорвёт рёбра изнутри. Они почти бежали. Дети не отставали. Тропа вела вниз, туда, где земля была разорвана, где зияла пещера  Они остановились. Первый шагнул вперёд — и замер. Пещера пугала его. Даже сейчас. Даже после всего, что он сделал. Даже после всех сломанных жизней. Его дыхание сбилось. На лице мелькнуло нечто похожее на страх — быстро, почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать его. Он ненавидел это. Он не мог войти. Но он никогда не сдавался. — Значит, по-другому, — сказал он глухо. Кровь хлынула из его носа резко, тёплая, густая. Она стекала по губам, капала на землю, и лес будто отзывался — ветви дрожали, тени сгущались. Реальность содрогнулась. — Оди! Уилл! Голоса прорвались сверху, словно крюки, впивающиеся в сознание. Мир Эл начал ломаться. Её трясли. Сильно. Безжалостно. Лес расплывался, деревья вытягивались, лица детей искажались. Шум нарастал, превращаясь в визг, от которого хотелось закрыть уши. Она сорвала повязку. Возвращение было болезненным. Уилл лежал на полу. Без сознания. Его тело выгибалось неестественно, рывками, словно кто-то дёргал его за невидимые нити. Руки и ноги судорожно сокращались, позвоночник выгибался дугой, будто его ломали изнутри. Глаза были закрыты. Но под веками — движение. Быстрое. Паническое. Глазные яблоки метались, как у загнанного зверя. Он не кричал. Его рот был приоткрыт, но из него не выходило ни звука — только хриплое, прерывистое дыхание, словно каждый вдох причинял боль. Эл рухнула рядом с ним на колени. — Нет… нет-нет-нет… Её руки дрожали, когда она коснулась его плеч. Кожа была холодной и влажной. — Господи, Уилл… — прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не хотела… Я не знала, что так будет… Её глаза наполнились слезами — не облегчением, а ужасом. Она чувствовала это. Чужое присутствие. Чужую боль. Ломающее давление, которое медленно, методично рвало Уилла на части изнутри. Он был там. В ловушке. И она привела его туда. Дом Хоппера (Seasons in the Sun - Black Box Recorder) Прошёл день. Дом Хоппера жил своей обычной жизнью — скрипели ступени, тикали часы, где-то на кухне остывал чай. Но для Оди время остановилось. Оно больше не двигалось вперёд — только кружилось по замкнутому кругу, возвращая её к одному и тому же моменту. Уилл так и не очнулся. Оди сидела у себя в комнате, на самом краю кровати. Ноги свисали вниз, едва касаясь пола. Она машинально трясла ногой — слишком быстро, слишком нервно, словно пыталась стряхнуть с себя напряжение, но оно только накапливалось. В голове снова и снова всплывала одна и та же мысль: Это я. Не Генри. Не Изнанка. Не случай. Она. Хоппер несколько раз останавливался у двери. Он хотел войти, хотел принести завтрак, хотел сказать хоть что-то. Но каждый раз его рука так и не поднималась, чтобы постучать. Джойс смогла. Она взяла тарелку с вафлями — тёплыми, пахнущими домом и нормальной жизнью, которой сейчас не существовало. Она остановилась у двери и тихо открыла её. Оди дёрнулась от звука. Слишком резко. Как будто ждала удара. — Оди… — мягко позвала Джойс. Эл медленно повернула голову. Глаза были красными, воспалёнными, но сухими — она уже выплакала всё, что могла. Осталась только тяжесть. Джойс села рядом, аккуратно поставив тарелку на прикроватную тумбочку. — Не вини себя, — сказала она почти шёпотом. И Эл сорвалась. — Не винить?! — голос резко взлетел, надломленный, злой. — Как я могу не винить себя, если он лежит без сознания из-за меня?! Она вскочила, сделала шаг вперёд, словно пыталась убежать от собственных слов. — Это была моя идея! — продолжила она. — Я настояла. Я сказала, что справлюсь. Она ударила себя ладонью по груди. — Я взяла на себя ответственность — и провалилась. Джойс осторожно положила руку ей на плечо. — Ты не могла знать, что всё пойдёт так, — сказала она. — Никто из нас не мог. — А должна была! — выкрикнула Эл. Её голос сорвался. — Я всегда должна знать. Я привыкла контролировать. Привыкла думать, что могу всё удержать. Она покачала головой, словно споря сама с собой. — Я не просчитала риски. Я действовала на эмоциях. Из страха. Из злости. Она сжала кулаки. — И теперь он в коме. Её голос стал тише. — И дети… — добавила она. — Те дети в Изнанке. Она подняла взгляд, полный ужаса. — Я даже не знаю, живы ли они. Не знаю, что с ними сейчас. Не знаю, чувствуют ли они боль. Она тяжело сглотнула. — Как они выберутся? — прошептала она. — Что если они не найдут выход? Что если они думают, что мы их бросили? — Ты пыталась помочь, — мягко сказала Джойс. — Я навредила, — тут же ответила Эл. Её голос был глухим. — Я сделала хуже. Я всегда делаю хуже, когда думаю, что знаю лучше всех. В комнате повисла тишина. Давящая. Джойс вздохнула и заговорила снова — медленно, почти осторожно. — Оди… то, что я скажу, может показаться жестоким. Эл напряглась. — Ты можешь сидеть здесь и наказывать себя, — продолжила Джойс. — Можешь снова и снова прокручивать момент, где всё пошло не так. Она посмотрела ей прямо в глаза. — Но это не вернёт Уилла в сознание. И не вытащит детей из Изнанки. Она положила руку Эл на спину и медленно провела ладонью вверх и вниз — как делала бы мать. — Или ты можешь встать и попытаться исправить ошибку. Не отрицая её. А приняв. Джойс мягко улыбнулась — устало, но искренне. — А сейчас поешь. Ты не сможешь спасти никого, если сама сломаешься. Она поднялась и вышла, тихо прикрыв дверь. Оди осталась одна. Она смотрела на тарелку с вафлями так, будто это было напоминание о жизни, к которой она больше не имела права. Потом медленно взяла одну. Руки дрожали. Она ела механически, без вкуса. И всё это время в голове звучала одна и та же мысль — уже не крик, а холодное обещание: Я больше не имею права на ошибку.