School project

Пятница началась ровно так, как и должен начаться день, в котором ничего не произойдет. Сугуру проснулся раньше обычного, без будильника. Комната была заполнена рассеянным серым светом, который появляется в пасмурные дни и словно стирает границы времени. Он сделал кофе и устроился за рабочим столом. Монитор зажегся, осветив его лицо холодным синеватым светом. Работа шла сама собой — письма, правки, уточнения. Пальцы стучали по клавиатуре четким, бездушным ритмом. Он отвечал заказчикам, отмечал задачи, двигался дальше. Кофе успел остыть, прежде чем он вспомнил о нем. Телефон лежал рядом, экраном вверх. Один раз взгляд все же скользнул по нему — неосознанно, на автомате. Никаких новых уведомлений. Сугуру перевернул устройство экраном вниз и больше к нему не возвращался. Вечером девочки вернулись из школы, ворвавшись в квартиру с шумом, стуком рюкзаков и запахом влажного уличного воздуха. Они принесли с собой целый мир — сплетни о контрольной, цитаты из нового сериала, горячий спор о том, кто лучше играет в волейбол. Сугуру слушал, кивал, помешивая ужин на плите, и чувствовал, как ледяные цепи внутри понемногу тают от этого привычного, живого тепла. Позже, когда ужин был съеден, а на кухне царил уютный, мирный беспорядок, Мимико принесла расческу и без слов вручила ее ему. Он понимающе кивнул. Они устроились в гостиной — он на диване, она, поджав ноги, перед ним на полу. Нанако тут же пристроилась сзади, сорвала с его волос резинку и принялась их расчесывать своими, уже умелыми, старательными движениями. Сугуру не сдержал тихого смеха. Пальцы привычно разделяли темные пряди Мимико, начиная плести нетугую, аккуратную косу. Все дневное напряжение, навязчивые мысли и внутренние зажимы исчезали вместе с этим монотонным, умиротворяющим процессом. Вокруг царила уютная тишина, наполненная только шелестом расчески и ровным дыханием. — Пап, — тихо позвала Мимико, чуть повернув голову. — А ты не думал найти кого-то? Ну, знаешь… как было раньше. Пальцы Сугуру на секунду замерли, зацепившись за прядь. Как было раньше. Фраза прозвучала так невинно, но сразу отозвалась в висках тупой, старой болью. Легкие наполнились едким дымом прошлого. Он увидел оранжевые отблески на мокром асфальте, танцующие в лужах возле патрульных машин.

***

Догорающие языки пламени отражались в темных глазах. Мощные струи воды из шлангов, что змеями тянулись через улицу, — тушили дом, от которого уже почти ничего не осталось. — Сугуру? Что ты здесь делаешь? Знакомый голос вырвал его из оцепенения. Он обернулся и встретился взглядом с человеком в заляпанной грязью и пеплом полицейской куртке, с лицом, застывшим в маске профессиональной усталости. — Увидел столб дыма, а потом номер твоей патрульной машины, поэтому остановился, — он сдержанно улыбнулся. — Ты в порядке? — Я в полном. Но вытащили не всех. Взгляд скользнул к машине скорой помощи. В открытых дверях, завернутые в серые одеяла до подбородка, сидели две крошечные фигурки. Босые ножки, испачканные сажей, неподвижно свисали вниз. Дети не плакали. Даже не шевелились. Просто смотрели в пустоту перед собой широко распахнутыми глазами, в которых не было ничего. Один сплошной, немой шок. — Их… есть кому забрать? — спросил Сугуру, и голос прозвучал сдавленно от застрявшего кома в горле. Тот пожал плечами, отводя взгляд к горящему дому: — Не выяснял. Не до того. — Можешь выяснить? — Сугуру повернулся, взяв его за локоть, и посмотрел прямо в глаза. — Пожалуйста. Он почувствовал, как его слегка приобнимают, а затем, за спиной, скрыто от посторонних глаз, шершавая, холодная ладонь сжала его руку. Крепко, переплетая пальцы. — Ради тебя, — прошептал тот, в усталом голосе вдруг мелькнула знакомая, колючая нежность. — все что угодно. Резко отпрянув, мужчина поправил полицейский головной убор и ухмыльнулся уголком губ, разворачиваясь к машине скорой помощи. В итоге оказалось, что у девочек не осталось родственников, которые могли бы приютить их у себя. Либо они не хотели выходить на связь. Поэтому почти сразу, детей отправили в детский дом. Сугуру, ведомый каким-то неконтролируемым помешательством, день и ночь уговаривал партнера помочь ему в установлении опеки над этими детьми. С его доходом и молодостью, — едва ли кто-то разрешил бы это сделать. Но для работника органов, замолвить свое слово — было раз плюнуть. — Тебе всего двадцать два, — смеялся тот, опираясь на край кухонного стола и крутя в пальцах пустой стакан. — Понимаешь, на что ты себя обрекаешь? Твоя жизнь угробится. — Их жизнь угробится, если они будут расти без семьи, — хмуро парировал Сугуру, стараясь не повышать голос, чтобы быть более убедительным. — Может, поделишься своим материнским инстинктом с теми мамашами, которых я каждый день увожу в обезьянник? — в голосе сквозили насмешка и легкое раздражение, но оно уже таяло, уступая место привычке потакать его странным порывам. И он помог. Бумаги были подписаны. И в их жизнь вошли две маленькие, испуганные тени. Так начался совершенно другой, хрупкий и волшебный мир. В квартире воцарилась гармония. Воздух наполнился запахом детского шампуня и сладких блинчиков на завтрак. В стенах раздавался звонкий смех, волшебные истории сказок и тихая колыбельная. Сугуру учился быть отцом у плиты, над детскими книжками с яркими картинками, сидя на полу посреди игрушек. А он приходил поздно, пахнущий улицей, холодом и чужими бедами, выпивал рюмку виски и, приглушив голос, рассказывал за ужином страшные, захватывающие истории, от которых у девочек замирало дыхание. Иногда по ночам, когда дети наконец засыпали, они украдкой целовались на кухне, как подростки, глуша смех в ладонях. В его объятиях еще чувствовалась та самая сила, уверенность и нежность, что когда-то пленила Сугуру. Счастье, что казалось невозможным в их скрытых и запретных отношениях — окутало пледом, согревая и лаская мягкостью. Сугуру посвятил всего себя этому новому миру, стараясь быть светом для двух маленьких комочков страха, что постепенно доверяли и раскрывались. Что осторожно обнимали его и юлой вертелись вокруг, пока он старательно пытался сосредоточиться на цифрах кода, мечтая о высокой зарплате и работе на себя. Но старый мир начал загнивать без внимания. Он медленно и неотвратимо пачкал теплую атмосферу сыростью, липким чувством недосказанности и запахом чужих духов вперемешку с алкоголем. — Ты снова пьян? — Сугуру скрестил руки на груди, осматривая его с порога. Рубашка была застегнута криво, верхние пуговицы расстегнуты, открывая несколько свежих, аккуратных красных отметин на коже. — Совсем не много, — взгляд скользнул по нему, замирая на губах. — Дело было сложное. Но я еще в седле, — он многозначительно улыбнулся, устанавливая зрительный контакт. — С кем ты был? — Брось, — взмах руки и легкий толчок плечом, когда проходил мимо. — Я же не допытываюсь, с каким резистором ты сегодня флиртовал. Хотя детям ты уделяешь куда больше внимания, чем мне. Сугуру правда старался. Он раздавал любовь, как воду в пустыне — всем поровну, до последней капли. Он закрывал глаза, прощал, верил, что это просто тяжелый период. Что как только девочки подрастут, все наладится. Он любил этого человека. Любил до замирания сердца, до мурашек по коже, до тишины в опустевшей постели по ночам. Любил — до того самого вечера, когда раздался окончательный и громкий хлопок входной двери. Последние слова эхом отскакивали от стенок черепа. Они осколками льда вмерзли в память, отдавая холодной болью при каждом неверном движении мысли. — Было весело, Сугуру. Но если бы я хотел семью — завел бы отношения с женщиной. Настоящую семью, понимаешь? И он остался один. В тишине, что нарушали только всхлипывания двух шестилетних девочек, сидевших в дверях его комнаты и не понимающих, почему папа плачет, сидя на полу у кровати. Девочек, что в тот момент переживали его потерю, как свою собственную.

***

Сугуру медленно вздохнул. Воздух в легких снова стал теплым, пропахшим домашним уютом и покоем. Под его пальцами струились мягкие пряди волос. Он аккуратно доплел косу до конца и завязал резинку. — Знаешь, — начал он мягким тоном, — есть такая работа — садовник. Он сажает дерево, зная, что плоды появятся не скоро. Может, через годы. Он поливает его, защищает от ветра, лечит, если заболеет. И не бросает, если сезон выдался засушливым. Он отпустил косу и положил ладони на плечи Мимико. — Я когда-то решил стать таким садовником. И взял два самых ценных в мире саженца. Вся моя вода, все мое солнце, все мое внимание — только для них. А если начну делить воду с кем-то еще… — он слегка сжал ее плечи, — сад может завянуть. Нанако, закончив заплетать его волосы в небрежный, но милый узел, обвила его шею руками сзади и прижалась щекой к виску. — Но иногда второй садовник может ведь помочь с уходом за садом, — тихо произнесла она. — Потому что если всю жизнь одному сидеть в саду, можно и самому овощем стать. Мимико звонко рассмеялась, рассеивая напряжение: — Ты вообще не умеешь держать атмосферу! — Я просто не люблю грустные разговоры! — оправдалась она, вскакивая с дивана. Сугуру обернулся, не скрывая собственного смеха. — Ну, вы сами его начали! — Да, но мы не думали, что ты устроишь нам лекцию о садоводстве, — он скрестила руки на груди и надула губы. И вдруг, будто только что вспомнив, оживилась. — Ой точно! Мегуми написал. Зовет нас завтра к ним. — Для проекта? — уточнил Сугуру. — Ага, — подключилась Мимико, поднимая голову от телефона. — Он сказал, что ты лучше всех понимаешь, как там все должно крутиться. И что без тебя они с отцом будут ковыряться там до второго пришествия. Внутри все-таки что-то екнуло, но было проглочено очень быстро, благодаря недавним воспоминаниям о прошлом. Он сдержанно кивнул. — Хорошо. Передайте, что я буду.