School project

Мимико клубочком свернулась в кресле, читая какой-то яркий журнал, то и дело вертя его в руках. Нанако лежала на диване, закинув ноги на спинку и смеялась, переписываясь с кем-то. — Вы знали, что у морских коньков беременеют самцы? — произнесла она, поднимая брови. — Да ну! — удивленно подняла голову Мимико. — Даа, — рассмеялась Нанако, — я тебе статью скину! Сугуру тихо хмыкнул, слушая в пол уха. Новый проект был невероятно сложным и, он уже почти жалел о том, что согласился его выполнить. Суммы, которую за него предлагали, он явно не стоил. Телефон в руках дочери зазвонил, и она весело поприветствовала подругу, дергая ногами. Но вдруг ее голос изменился, а странная поза превратилась в обычную. — Серьезно? Мне очень жаль, Мива, — сочувствующе произнесла она. — Как одна? А почему… Пап! — Нанако убрала телефон от уха, чуть прикрывая динамик рукой. — Это Мива. Говорит, что ее родители срочно уехали в Осаку, к бабушке. Та сломала руку. Ей страшно оставаться одной дома ночью. — Скажи, что она может переночевать у нас, — не отвлекаясь ответил Сугуру. — Есть ведь гостевая комната. Нанако засветилась. — Мива, приезжай к нам! Останешься… Да как так? — брови нахмурились, и она вопросительно наклонила голову. — Что не так? — Сугуру наконец оторвался от экрана. — Говорит, не может. Во-первых, завтра с утра должен прийти курьер с какими-то архиважными документами. Ей нужно их принять и подписать. А во-вторых… — Нанако прикрыла трубку рукой и понизила голос до шепота, — у них собака, Мачико. Он старый, и у него артрит. Ветеринар сказал, что лишний раз лучше не тревожить, переезды для него — стресс. Она не может его бросить. Сугуру тихо вздохнул. — Скажи, что я поговорю с ее мамой. Спустя несколько минут он разговаривал с женщиной, голос которой звучал устало. Та подтвердила, документы действительно важны — договор по аренде земельного участка, их привезут для подписи рано утром. А компания не может перенести день доставки. И Мачико, старый пес, он полноценный член семьи. Она тысячу раз извиняется и будет невероятно благодарна, если девочки составят Миве компанию. — Все в порядке, — спокойно сказал Сугуру. — Я привезу их. А вы позаботьтесь о матери. Частный дом оказался в спокойном, хорошем районе. Встретившая их девушка была, как всегда приветливой. На крыльце, тяжело дыша, лежал седой лабрадор, который лишь лениво вильнул хвостом при виде гостей. — Документы ждем с пяти утра до обеда, — четко произнесла Мива, показывая Сугуру папку с копией договора и доверенностью от отца. Сугуру почувствовал, как внутри тает последняя льдинка беспокойства. — Хорошо. Нанако, Мимико — вы здесь, чтобы помочь, а не веселиться. Геолокация включена. И что мы делаем, если что-то случится? — Сразу звоним тебе! — в унисон произнесли они. Он потрепал их по головам, кивнул Миве и вернулся к машине. Прежде, чем уехать, он увидел, как девочки ласково погладили пса. Тот немного оживился от такого внимания, тычась в их ладони мокрым носом, и его хвост, с трудом, но все же отбил по полу несколько счастливых ударов. Дорога обратно была непривычно тихой. Солнце клонилось к закату, окрашивая улицы в медовые тона. Сердце забилось медленнее, а кровь будто загустела от идеи, что мелькнула в голове. Мелькнула, а потом прилипла и начала разрастаться, превращаясь в какое-то авантюрное, подростковое предвкушение. Он остановился на светофоре. И в эту секунду пальцы, лежащие на руле, вспомнили шершавую ткань куртки, а губы словно обожгло пламенем. Воспоминание ударило не в голову, а ниже — теплой, тяжелой волной в живот, заставив сердце простить удар, от которого перехватило дыхание. А что, если стереть границу, которую он сам возвел? Не откладывать на завтра. Не на когда-нибудь. Сейчас. Пока эта волна — смесь стыда и дикого желания — еще не схлынула, оставив после себя лишь удобное, безопасное сожаление. Следующий поворот был сделан на автопилоте, повинуясь новому, жгучему импульсу. Он даже чуть не рассмеялся, когда припарковал автомобиль возле яркой вывески с цифрами “18+”. Взяв гель, он улыбнулся девушке консультанту, которая похвалила его выбор и предложила купить упаковку презервативов этой же марки. Сугуру не знал размера потенциального партнера, поэтому взял свой. Да и кто знал, как повернется вечер? Может он пройдет в спокойном одиночестве. Даже если так, это покалывающее кожу ощущение, вернуло его в то время, когда он был подростком. Не в смущение первой покупки, а в то самое электрическое, немного дурацкое ожидание чуда перед свиданием. Неловкое и немного стеснительное. Ожиданием чего-то фееричного и забывающимся в этом чувстве. Сев обратно в машину и кладя пакет на пассажирское сиденье, он все же тихо рассмеялся. Самый смешной сценарий — если эта покупка так и пролежит нетронутой в дальнем ящике. Напоминая о том, как однажды он вспомнил о себе и все же решился отпереть пару замков. Выйдя из душа, Сугуру размял шею. На губах все еще было подобие глупой улыбки. Он упал на диван и откинул голову на спинку. Время на часах близилось к восьми вечера. Взяв телефон, он увидел сообщение от девочек с фотографией, как Мимико обнимает собаку лежа на мягком ковре. Глубоко вздохнув, он закрыл чат и ткнул пальцем на контакт, последнее сообщение от которого датировалось позапрошлым четвергом. Подумать только, он больше не написал ни разу. ________________________________________________________________________ Вы: Добрый вечер. ________________________________________________________________________ Пути назад не было и от этого сердце быстро застучало где-то в горле. Сугуру упивался этим чувством. Ответ, как и ранее — не заставил себя долго ждать. ________________________________________________________________________ Сатору Годжо: Добрый вечер, господин Гето. Что-то случилось? ________________________________________________________________________ Вы: Нет, все в полном порядке. Только что увез детей на ночевку к подруге. Вы: Хотел лишь узнать, заняты ли вы сегодня вечером? ________________________________________________________________________ На этот раз секундная стрелка успела сделать три полных оборота. Сугуру прикусил губу, все еще ощущая это идиотское покалывание. ________________________________________________________________________ Сатору Годжо: *фото* Сатору Годжо: Как-то так выглядит мой сегодняшний вечер ________________________________________________________________________ Фото оказалось селфи на фоне кипы бумаг, разложенных на большом столе. Справа были панорамные окна, с которых видны яркие огни города. Сатору подставил руку под подбородок, и выглядел немного уставшим. Взгляд скользнул по рубашке, пуговицы которой были привычно расстегнуты. Но сейчас немного больше обычного. Открывая вид на выпирающую ключицу и часть мышц груди. Сугуру усмехнулся. Внутри прокатилась знакомая, жгучая волна. Играть, так играть. ________________________________________________________________________ Вы: Очень жаль. Вы: *фото* Вы: Подумал, что вы можете составить мне компанию. ________________________________________________________________________ Сугуру опустил футболку, вновь скрывая мышцы пресса. И вновь стрелка сделала несколько мучительно медленных оборотов, прежде чем телефон часто завибрировал в подрагивающих от забытого азарта руках. ________________________________________________________________________ Сатору Годжо: Мне понадобится время Сатору Годжо: Полтора часа Сатору Годжо: Нужно ли заехать в магазин? Сатору Годжо: Хотите выпить? Сатору Годжо: Забудьте. Я разберусь ________________________________________________________________________ Сугуру заблокировал телефон и прикрыл глаза рукой, глупо улыбаясь. В квартире вновь воцарилась тишина, но теперь она была заряженной, как воздух перед грозой. И он сидел в ее центре, тридцатидвухлетний подросток, отсчитывающий секунды до этой нервозной, но такой желанной встречи. Он стоял в полумраке комнаты, глядя на освещенный фонарями тротуар. Тело было напряжено ожиданием. Внизу заглох двигатель черного «Мерседеса». Щелчок двери, четкие, неторопливые шаги по асфальту. Они приближались к подъезду, и с каждым шагом внутри что-то затягивалось, как тугая пружина, готовая выскочить. Он отошел от окна и направился к прихожей. Собственные шаги по паркету были бесшумными. Он остановился перед дверью, положил ладонь на холодный металл. Через него почти физически ощущалось присутствие по ту сторону. Дыхание было ровным, глубоким. Негромкий стук. Сугуру повернул ручку и открыл дверь. Сатору был без очков. Без привычной улыбки. В темных брюках и той же светлой рубашке. В руках — бутылка в бумажном пакете. Волосы растрепаны, будто он всю дорогу ехал с открытым окном. Они не поздоровались. Сугуру отступил на шаг, тем самым приглашая войти. Сатору переступил порог. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Они стояли в тесной прихожей, в метре друг от друга. Воздух стал густым, как мед, с нотками того самого аромата, который теперь врезался в память Сугуру наравне с вкусом чужих губ. Сатору не смотрел ему в глаза. Его взгляд, тяжелый и медленный, скользил. От влажных от недавнего душа черных волн, спадающих на плечи, к обнаженной ключице, видной в вырезе футболки, вниз — к свободным тренировочным штанам, посаженным низко на бедрах. Остановился на босых ногах. Потом так же медленно пополз вверх, задерживаясь на шее, губах… И только в самом конце встретился с его взглядом. В голубых глазах была почти болезненная концентрация. Вопрос, который он не решался задать вслух. Он стоял, крепко держа бутылку, и ждал. Сугуру видел это. Видел напряжение в челюсти, легкую дрожь в пальцах, сжимающих пакет. Этот дерзкий человек, разбрасывавшийся грязными шуточками, теперь стоял на его пороге, разоруженный одним его приглашением. Он сделал шаг вперед. Почувствовал исходящее от Сатору тепло, уловил, как резко вздымается грудь. Затем медленно поднял руку. Сатору не шевельнулся. Его веки дрогнули, когда пальцы Сугуру коснулись щеки. Кожа была прохладной от вечернего воздуха, но под ней чувствовался нарастающий жар. Сугуру провел большим пальцем по резко очерченной скуле, потом ниже, к уголку рта. Остановился на нижней губе, слегка надавив, будто подтверждая для себя реальность происходящего. Сатору прикрыл глаза. Из его груди вырвался почти неслышный выдох. Он наклонил голову, чуть прижавшись к его ладони. Сугуру почувствовал, как та самая пружина внутри лопнула. Все, что было дальше, произошло в одно мгновение, слилось в один непрерывный, жадный поток. Вторая рука вцепилась в волосы на затылке Сатору, притягивая ближе. Он поцеловал его — грубо, со всем накопленным ожиданием, благодарностью и этим дурацким, подростковым азартом. Сатору ответил немедленно. Открываясь, отдаваясь, с той же ненасытностью. Бутылка с глухим стуком упала на пол, покатившись куда-то под вешалку. Его руки нашли талию Сугуру, сжали, притянули вплотную, стирая последние миллиметры пространства. Они рухнули в стену прихожей — Сатору спиной, Сугуру всем телом прижимая его. Дыхание сплелось в один влажный, горячий клубок. Губы впивались друг в друга, встречаясь, скользя, отрываясь на миллиметр, чтобы снова впиться, высасывая остатки разума. Языки сталкивались — изучающе поглаживая, обвивая, попадая в капканы мягких, податливых губ и млея от посасываний. И от легких, предупредительных касаний зубами, которые тут же зализывались, словно извиняясь. Руки блуждали по телам. Пальцы Сугуру оттягивали белые волосы, открывая шею для своих губ, сминали ткань рубашки на груди, очерчивали мышцы и чувствовали бешеный стук сердца. Ладони Сатору скользили по его спине — то впиваясь в лопатки, прижимая ближе, то прочерчивая дорожки вдоль позвоночника, заставляя кожу под тонкой футболкой гореть. И только когда легкие обожглись от нехватки воздуха, а в висках застучала кровь, они оторвались друг от друга, чтобы судорожно, с хрипом вдохнуть. Их лбы соприкоснулись — горячие и чуть влажные. Глаза встретились в сантиметре друг от друга — темные, расплывчатые от желания, и голубые, потемневшие до цвета грозового неба. — Как… — голос Сатору сорвался, он попытался сглотнуть. — Как ты хочешь? — Просто… возьми меня, — хрипло и прерывисто сорвалось с губ Сугуру. И в тот же миг все перевернулось. Сугуру оказался прижат к стене, а между его бедер протиснулось чужое колено. Оно двинулось вверх, с грубым, восхитительным трением о уже заметный бугорок в штанах, выбивая из легких последний воздух. — Как скажешь, — прошептал Сатору, и его губы подхватили мочку уха. Как хорошо, что Сатору застегнул не все пуговицы на своей рубашке, такой ненужной в этот момент. Расстегнуть хотя бы еще одну Сугуру бы точно не смог — пальцы не слушались, дрожали, их единственным желанием было прикасаться к коже под ними снова и снова. Тонкая ткань мягко скользнула на пол, составив компанию его собственной футболке. Опираясь о прохладную стену, Сугуру чувствовал, как закипает. Влажные прикосновения губ сменялись укусами, которые, он знал, уже расцветали на его шее красными отметинами. Пальцы вплетались в белые волосы, то оттягивая эту голову прочь, то прижимая обратно, будто он все еще не мог решить — бороться или раствориться. Он хотел издать звук — один из тех, что давили грудь, — но все еще сжимал зубы, не сдаваясь. Руки, что минуту назад касались его с некоторой осторожностью, теперь сминали талию, притягивая вперед, заставляя снова и снова тереться о подставленное колено. Осторожность испарилась, уступив место ясной, хищной цели. Сугуру потерял границы своего тела. Оно превратилось в набор точек острого, почти болезненного наслаждения: шея под губами, ключицы под языком, соски, затвердевшие от грубого касания ладоней, бедра, сжатые так, что останутся синяки. Когда влажный язык скользнул по самому краю ушной раковины, его пробрала мелкая, предательская дрожь, и дышать стало нечем. Ноги подкосились, а голова безвольно упала на чужое плечо. — Боже, Сугуру… — низкий голос прозвучал прямо у его виска. — Как давно у тебя вообще не было секса? Сугуру не стал отвечать. Вместо этого он дотянулся до ремня на чужих брюках. Металлическая пряжка звякнула, расстегнувшись с первой, уверенной попытки. Его влажная от пота рука, юркнула внутрь, обхватывая возбужденный, уже липкий от смазки член. В глазах заплясали звезды, когда он услышал первый, сдавленный стон. Он прозвучал как щелчок — словно плотина, годами возводимая из запретов и страхов, дала первую, серьезную трещину. В ответ Сатору оттянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову, и вновь впился в его губы. Поцелуй стал смелее, глубже и грубее. Сугуру ответил легким, предупреждающим укусом. Кольцо из пальцев на члене Сатору сжалось сильнее, делая несколько уверенных движений снизу вверх, ловя каждый отклик в виде подавленного стона и напряжения мышц под своей ладонью. Когда опора между ног исчезла, Сугуру медленно, не отрывая взгляда, съехал по стене вниз, разрывая поцелуй. Он оказался на коленях, лицом к лицу с доказательством своего влияния. Его взгляд, темный и бездонный, был прикован к Сатору, к тому, как ресницы дрогнули, когда он сам приспустил штаны. Он не торопился. Сначала губы, влажные и чуть приоткрытые, лишь коснулись сочащейся головки. Затем язык — медленно, церемонно — провел по всей длине, снизу вверх, изучая рельеф, вкус, отдачу в виде судорожного вздоха и дрожи в бедрах. — Боже…блять… — вырвались сверху, больше стоны, чем слова. Рука еще раз распределила смесь слюны и смазки, скользнула ниже, к натянутой коже мошонки, заставив все тело Сатору содрогнуться. Он снова обвел головку, глядя прямо в глаза тому, кто стоял над ним, застыв в ожидании, — и насадился на половину длины, приняв его одним плавным движением. Сатору ударился ладонями о стену, спрятал лицо в сгибе локтя и издал протяжный, громкий стон. Сугуру чувствовал все: каждую пульсацию на своем языке, дрожь в мышцах перед собой, влажный солоноватый вкус, густой запах кожи и возбуждения. Он двигался, глубоко и ритмично, чувствуя, как собственное желание собирается внизу живота раскаленным шаром. Звуки становились влажнее, откровеннее, сливаясь с его собственным прерывистым дыханием. Он чувствовал, как контроль Сатору тает с каждой секундой, и это чувство было слаще любого вина. — Сугуру… — имя сорвалось с губ хриплым шепотом. А затем, сквозь прерывистое дыхание, прорвался сдавленный, нервный смешок и слова, вышедшие на грани потери рассудка: — Черт… Если бы я знал… Если бы я знал, что ты так сосешь… Взял бы тебя еще на том собрании. Прямо перед мамашей, что тыкала твое лицо себе в сиськи. — Голос сорвался на низкий стон, когда Сугуру специально замедлил движение. — Она бы сошла с ума… зная, куда это лицо… на самом деле нужно было тыкать… Сугуру медленно, с мучительной неспешностью, выпустил его изо рта. Резкий холодок на перевозбужденной коже заставил все тело Сатору содрогнуться неприятными мурашками, а его бедра инстинктивно, жалко качнулись вперед, безуспешно пытаясь вернуть потерянное тепло. Он поднял взгляд, поймал в голубых глазах растерянность и панику, увидел, как губы пытаются сложиться в извиняющуюся улыбку. И прежде чем тот смог вымолвить слово, Сугуру пальцем провел по своей нижней губе и тихо, почти ласково произнес: — В следующий раз… можешь не фантазировать. И, не сводя с него взгляда, снова взял его в рот — уже не с методичной страстью, а с безжалостной, мстительной жадностью, насаживаясь до самого основания, принимая все разом. Сатору вскрикнул, пальцы впились в волосы Сугуру, а голова ударилась о стену. Воздух вырвало из легких. Мир сузился до невыносимого, идеального тепла и давления, сжимающего его в самой чувствительной точке. Сугуру задвигался быстрее. С подбородка стекали струйки: смесь слюны и прозрачной смазки, которой становилось все больше с каждым толчком, с каждым подавленным стоном. Сатору закусил губу, когда увидел, как Сугуру, не останавливаясь, сжал через ткань штанов собственное возбуждение. Напряжение внизу живота стало тягучим, невыносимым, оттягивая всю кровь, весь разум к точке, где его засасывало в сладкое, горячее пекло. Он вцепился в черные волосы у самых корней и с силой, на грани боли, оторвал от себя этот рот. Между подрагивающей головкой и покрасневшими губами протянулась тонкая, блестящая нить. Взгляд Сугуру поплыл. Он чувствовал, что лицо перепачкано слюной, слезами и предэякулятом. И от этого зрелища, его партнера видимо накрыло новой, чудовищной волной возбуждения. Сатору пытался отдышаться, чтобы что-то сказать. Но он лишь увидел, как его член сжимают у основания, а головку снова кладут на розовый язык. Он смог только тяжело сглотнуть. Сугуру начал быстро, решительно надрачивать его рукой, а языком ловить каждую новую каплю, выступившую на прорези. Пары мгновений хватило, чтобы передумать. Сатору снова надавил на затылок, насаживая его на себя, уже не сдерживаясь и толкаясь бедрами во влажный, послушный рот и запрокидывая голову назад. Сугуру расслабил горло, полностью отдав инициативу, и его рука, наконец, юркнула под собственную одежду. — Сугуру… Я… блять, я… Тот издал лишь сдавленный, похожий на согласие звук, пуская вибрацию. Это было последней каплей. Сатору глухо вскрикнул, его бедра дернулись в последнем, неконтролируемом толчке, пальцы уже обеих рук впились в волосы Сугуру, прижимая к себе, а мир на миг обратился в белую, беззвучную вспышку. Сугуру принял все, не отрываясь, чувствуя пульсацию и тепло, растекающееся внутри. Он ждал, пока последние судороги не стихнут, пока пальцы в его волосах не ослабеют. Только тогда он медленно отстранился и провел тыльной стороной ладони по губам, стирая влагу. Сатору, опираясь о стену, пытался отдышаться. Взгляд блуждал по перепачканному лицу. И от этого зрелища, по телу пробежала новая, отдающая звоном в ушах волна возбуждения. Он чувствовал, как твердеет снова, и это казалось как чудом, так и неизбежностью. Он наклонился, его пальцы, еще дрожащие, снова коснулись щеки Сугуру, провели по скуле, собрали слезы с ресниц. — Показывай, где твоя спальня, — прохрипел Сатору. В голосе не было ничего, кроме сконцентрированного возбуждения. — Или я возьму тебя прямо здесь, у этой стены. Дверь захлопнулась, и в ту же секунду мягкий свет из окна выхватил из темноты две сливающиеся фигуры. Это было не похоже на объятия. Жажда прикосновений, накопленная за недели молчаливых взглядов и одиноких ночей, вырвалась наружу. Они вдавливались друг в друга, кусали, сминали кожу, будто пытались через боль и близость доказать себе реальность происходящего. Сугуру рухнул на кровать, и ее мягкость поглотила его, контрастируя с твердой, живой тяжестью, что накрыла сверху. Руки Сатору были везде. Они сжимали бедра, скользили по напряженным мышцам пресса, и когда, наконец, стянули последний барьер из ткани и обхватили его возбуждение — все внутри Сугуру схлопнулось, а потом взорвалось. Он выгнулся, постыдно толкаясь навстречу этому желанному прикосновению, и из его груди вырвался первый открытый, отчаянный стон. И его тут же поймали, поглотили, втянули в себя чужие губы. Сатору целовал так, будто пытался распробовать на вкус каждую частицу, запомнить и вобрать в себя все. А потом сместился, и его губы, влажные и жадные, поползли по щеке, скуле, вернулись к мочке уха, чтобы задержаться там и вновь ощупывать кончиком языка каждый миллиметр, высасывая разум и заменяя его белым шумом. От этого член сочился еще обильнее, пачкая руку на нем. — Блять… — выдохнул Сугуру, его затуманенный взгляд устремился в потолок. Собственный голос был чужим и далеким. — Смазка… Я кинул ее где-то здесь… — Все предусмотрел? — шепот опалил влажную, измученную лаской ушную раковину. Голос Сатору был низким, бархатным, и таким невозможно близким, что отдавался вибрацией в мышцах. Одна из его рук оторвалась от тела Сугуру, зашарила по простыне, и пальцы наткнулись на прохладный пластик. Щелчок крышки прозвучал в тишине комнаты оглушительно громко. За ним — влажное, неприличное хлюпанье выливающегося геля. Сугуру видел, как Сатору в полумраке поднес смазанные пальцы к своим губам и подышал на них, чтобы согреть. Этот простой, заботливый жест ударил куда-то под сердце, стук которого уже давно потерялся в сознании. Осторожное прикосновение. Прохладный, скользкий палец коснулся, обвел, вошел. Сугуру замер. Все его тело стало одним сплошным нервным окончанием. Он прагматично подготовил себя еще час назад, в тишине ванной, думая о чем-то далеком, чтобы не сойти с ума от ожидания. — Ты… готовился? — прошептал Сатору прямо под его губами. В этом читался не вопрос, а шок, благоговение и что-то дико возбужденное. Сугуру не ответил. Он растворился. В тягучей, сладкой растяжке, в чувстве наполнения, в том, как его собственное тело открывалось, принимало, требовало больше. Он подался бедрами навстречу, прогибаясь в спине. Сатору, вновь припал к его шее. Укусы сменились на мягкие, влажные мазки у основания горла, на пульсирующей вене, изредка продолжая оставлять метки, которые будут напоминать завтра. Пальцы Сугуру онемели от концентрации, которую он все еще пытался сохранить, чтобы не сойти с ума. Воздух стал раскаленным и густым, как в жерле вулкана. Второй палец присоединился к первому так же легко, и от этого в голове у Сугуру что-то зазвенело. — Я помню, что ты любишь доводить все до идеала, — Сатору опалил дыханием чувствительный сосок, прежде чем взять его в рот, тут же выпуская. — Но если третий войдет так же легко… я кончу, не успев заменить их собой. — В словах была дерзость, но голос чуть дрожал от сдерживаемого напряжения. И затем Сугуру увидел вспышку чистого, болезненного удовольствия, когда пальцы внутри наконец нашли тот самый комок нервов, а губы на соске совершили идеальное, прикусывающее движение. Его тело затрепетало, готовое сорваться в пропасть прямо сейчас. Но внутри стало пусто, а у основания члена сомкнулось стальное кольцо из чужих пальцев, препятствующее выходу за грань. Стон наслаждения превратился в жалкий, сдавленный скулеж. В унизительную и сладкую мольбу. — Я знаю, Сугуру, — прошептал ему в губы Сатору. Его глаза в полумраке стали двумя темными, бездонными озерами. — Я дам тебе это. Подожди еще немного. — Заткнись, боже, — прошипел Сугуру. Он впился пальцами в его плечи и одним резким движением перевернул их, седлая бедра. Власть сменилась. Воздух завибрировал по-новому. Он схватил уже вновь возбужденный, мокрый от смазки член Сатору, и его пальцы нащупали отброшенный в сторону флакон. Взгляд пронзил растерянное лицо внизу. — Презерватив. — Блять, — выругался Сатору. Осознание ударило по нему, как пощечина. — Он в кармане брюк. В прихожей. Я… Я схожу… — Плевать, — перебил его Сугуру. Он выдавил на ладонь холодный гель, размазал по длине, глядя, как Сатору закатывает глаза и выгибается от прикосновения. А потом прикрыл веки, сделал глубокий, последний осмысленный вдох — и начал опускаться. Медленно. Осторожно. Каждый миллиметр погружения был пыткой и наслаждением. Сугуру замирал, давая телу приспособиться, и чувствовал под ладонью дробную дрожь в бедре Сатору — не от холода, а от чудовищного, сдерживаемого усилия. Тот лежал, вжимаясь затылком в кровать, глаза прикрыты, а губы сжаты в белую полоску, чтобы не выпустить звук, который рвался из груди наружу. И от этого зрелища — от этой добровольной пытки — что-то в Сугуру расслаблялось, готовясь принять еще больше. Тугой узел внизу его живота спиралью закручивался до боли, готовый лопнуть, и лишь редкие искры растяжения удерживали его на этой стороне безумия. Он уперся ладонями в твердую грудную клетку под собой, почувствовал бешеный стук сердца — и дошел до конца. До самого основания. Воздух вышибло из легких. Голова закружилась, а мир перед глазами поплыл и сузился до одного ощущения: наполненности. Абсолютной, не оставляющей места ни для одной посторонней мысли. Его собственные ноги задрожали от предвкушения, от электрического тока, что пробежал от точки их соединения до самых кончиков пальцев на ногах. Он повел бедрами, сделал первое, пробное движение из стороны в сторону, и оба они издали мучительный, синхронный стон — один снизу, хриплый и глухой, другой сверху, сорвавшийся и звонкий. Сугуру навис сверху, и черные волосы рассыпались темным водопадом, отгораживая их лицом к лицу в шатре из прядей. Сатору впился пальцами в его бедра, и подался головой вперед, требуя поцелуй. Но Сугуру хотел растянуть этот миг. Он уклонился, и его губы, соскользнули по вспотевшей шее, к той самой выпирающей ключице, что белела на вечернем селфи. Он обхватил кость губами, провел кончиком языка по резкому изгибу, почувствовал под ней дергающийся нерв и соленый вкус кожи. Его рука поползла вниз, по разгоряченному животу Сатору, обошла свой собственный пульсирующий член, скользнула по бедру за спину, чтобы схватить за основание яичек, мягко сжав, — властно и интимно. Тело под ним вздрогнуло и выгнулось дугой. Из груди Сатору вырвался уже не стон, а сдавленный вой. — Сугуру… — его имя прозвучало как проклятие. Пальцы на бедрах впились до боли. — Сугуру, я сойду с ума, если ты не начнешь двигаться. Я… блять, я не выдержу… И Сугуру сдался. Не потому что проиграл. Потому что тоже достиг предела своего терпения. Он выпрямился, откинул голову назад, обнажив горло, и с глухим, хриплым выдохом пошел в движение. Первый толчок, глубокий и резкий, выбил из Сатору стон, который тот больше не пытался сдержать. Второй — заставил его взлететь навстречу бедрами. Третий — связал их в новый порочный дуэт, движения которого были почти идеально синхронными. Сугуру ускорялся, чувствуя каждую пульсацию, каждое движение внутри. Тело натянулось, как тетива, в долгом, беззвучном стоне. Он двигался прицельным, размашистым качанием бедер, находя глубину и угол, от которых его собственное дыхание срывалось на хрип. — Боже… посмотри на себя… — донеслось снизу, низким, бархатным голосом. В нем плясали искры дикого восторга. Руки заскользили по его мышцам груди. — Ты… блять… ты такой красивый… Комплимент, дикий и не к месту, ударил Сугуру прямо под кожу, разливаясь сладким, постыдным жаром. В ответ из его груди вырвался громкий, открытый стон, который он так долго держал в заточении. Контроль и тишина — отошли на второй план, более не имея власти. Сугуру навалился на него грудью, и они схлестнулись в поцелуе, разделяя прерывистые вздохи. Руки Сатору легли на талию, направляя, толкая на себя еще глубже. Они двигались вместе в каком-то диком, идеальном ритме. Сугуру толкался вниз, в горячую, влажную плоть, а Сатору встречал его на подъеме, закручивая бедрами, находя угол, от которого в глазах искрилось, а в ушах начинало звенеть. Звуки заполнили комнату — хлюпающие шлепки кожи, рваные вздохи, бессвязные ругательства, срывавшиеся с губ Сатору, и громкие беззастенчивые стоны Сугуру, которые он больше не пытался заглушить. Пот стекал с них ручьями, смешивался, склеивал кожу. Сугуру чувствовал, как его собственная спина выгибается, как мышцы живота сводятся в тугой, болезненно-сладкий комок перед самым краем. Он был на волоске. И знал, что Сатору — тоже. Сатору вплел пальцы в черные волосы и, с усилием, оторвал его лицо от своего плеча. То лицо, что он знал серьезным, насмешливым, уставшим — сейчас было искажено наслаждением до неузнаваемости. Глаза полуприкрытые, не фокусирующиеся, две темные дыры в маске экстаза. — Я… не могу… — прохрипел он, рука скользнула между их тел, обхватывая член Сугуру. — Вместе… пожалуйста… Сугуру… — Сатору… Прикосновение было последней каплей. Грубое, влажное, идеально попадающее в ритм их общих движений. Все внутри Сугуру схлопнулось, а потом разорвалось внезапной, опьяняющей и всепоглощающей волной. Он вскрикнул — тихо, сдавленно, и его тело затрепетало в последних, беспорядочных толчках, выжимая из себя все. — Сатору, Сатору… — в бреду зашептал он, небрежным мазком губ проходясь по линии подбородка. Услышав это и, почувствовав, как его изнутри сжимают в судорогах, Сатору, впился зубами ему в плечо, заглушая стон, и его бедра дернулись в последнем, отчаянном рывке, заполняя жаром. Тишина, что наступила, была оглушительной. Насыщенной запахом пота и секса. Дышать было нечем. Сугуру рухнул всем весом, и Сатору, не сопротивляясь, принял эту тяжесть. Его руки, что минуту назад впивались в талию и бедра, теперь просто обвили его, прижимая к потной груди. Они лежали так, прислушиваясь к тому, как два бешеных сердца постепенно сливаются в один, усталый, ленивый ритм. Единственным движением, как тихое эхо пережитого землетрясения, был мелкий тремор в мышцах. Спустя несколько долгих, тягучих минут, когда дыхание наконец перестало рваться из груди обрывками, Сугуру перевалился на бок, осторожно соскальзывая. Он перевернулся на спину и погрузил пальцы в свои мокрые от пота волосы, откидывая их со лба. Оргазм сладко отпускал, как отлив после высокой волны, медленно возвращая разум и сознание, которые тот унес с собой. В горле пересохло, а тело по чуть-чуть начинало отдавать — глухой, приятной, тянущей болью в мышцах, теплым покалыванием по коже. И тогда он почувствовал, как кончики пальцев Сатору коснулись его запястья, лежащего между ними на простыне. Провели по влажной коже до локтя, легонько сжали. Потом мягкие губы коснулись его плеча, того самого места, куда он впивался зубами. Сугуру зажмурился. Он думал, что познал за этот день все виды жара — жар стыда, жар желания, жар единения, жар взрыва. Но это тихое тепло, разливающееся от простого прикосновения к плечу после всего, что они сделали… Оно было другим. Оно было тем, от чего лед окончательно треснул с едва слышным, чистым звоном где-то глубоко внутри. — Эй, — хрипло позвал Сатору. Его голос был разбитым, но в нем уже пробивалась знакомая, игривая нота. Сугуру приоткрыл один глаз, наблюдая, как тот приподнимается на локте. Пот и беспорядок делали его почти неузнаваемым, но улыбка, медленно расползающаяся на лице, была стопроцентно его. — Что? — выдохнул Сугуру, и его собственный голос прозвучал невероятно низко. — Я тут подумал, — Сатору провел рукой по своему лицу, зачесывая влажные пряди. — За этот совместный проект, — он жестом очертил в воздухе пространство комнаты. — Мы бы забрали все три призовых места. И кубок. И, наверное, школьную доску почета под нас бы переделали. Сугуру не сдержался. Из его груди вырвался тихий, хриплый смешок, который тут же перешел в легкий кашель. Он потянулся и толкнул Сатору в плечо. — Дурак, — слова были произнесены беззлобно. С тем же оттенком усталой нежности, что был в прикосновении Сатору. Тот поднялся, пошатываясь, и потянулся так, что хрустнули суставы. На его теле в свете из окон проступали красные отметины — зеркальное отражение того, что, как знал Сугуру, было сейчас на его собственной коже. — Душ? Я, если честно, чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. В хорошем смысле. Он приглашающе протянул руку. Сугуру посмотрел на эту ладонь, на длинные пальцы, что мгновение назад мягко касались кожи, и взял ее. Позволил тому помочь себе подняться. Ноги немного подкашивались, и они стояли пару секунд, поддерживая друг друга, два слегка нелепых и совершенно выжатых человека. — Душ, — кивнул Сугуру, направляясь к двери и отпуская его руку. — Но мы не продолжаем… — Нет, конечно! — отозвался Сатору, и его глаза блеснули в полумраке едва уловимой, дерзкой искоркой.