Пепел

Как всегда я жду ваши отзывы! А то на самом деле я тут с ума схожу, расписывая эту трешанину. Я даже Ло'ака не любила, пока не начала писать этот фанфик... И вообще я хотела писать про Нетейама, но по техническим причинам фанфик немного застрял @_@ По этому мне теперь приходится писать это, проверяя каждую часть : а не вышли ли персонажи из канона характера и вписывается ли эта трешанина во вселенную. Ибо я ненавижу, когда персонажи не в своем характере. И да - это впервые, когда я разрушаю " канонную " пару. Обычно я про персонажей с парой не пишу. Это исключение. Я не перевариваю Цирею. Она для меня красивая визуальная картинка, но как персонаж она СЛИШКОМ Я кстати даже не знаю на сколько длинным может выйти эта работа, потому что я элементарно не придумала, как ее закончить! Есть шансы, что она может заморозиться до выхода следующего фильма (если он выйдет) 😱 иначе я буду писать до тех пор пока они не умрут. Автор выговорился. Всем приятного чтения. Мне нужна и важна ваша поддержка и ваше мнение. ☺️ _________________________________________ Ло’ак почувствовал, как по его позвоночнику стекает холодный пот, хотя утреннее солнце уже начинало нещадно припекать плечи. Он сидел, сгорбившись, и неистово ковырял пальцами влажный песок, боясь поднять взгляд. Его мир, выстроенный на законах чести Салли и чистоте песен Эйвы, трещал по швам под весом каждого её слова. ​— Ты... ты часто касалась своего живота, — начал он, и его голос был похож на надтреснутый стебель. — Когда говорила моему отцу, что тебе нужен я. И вчера. И сегодня. Ты всё время проверяешь... это. ​Он замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок. Ло’ак ожидал, что она разозлится, но К’саари лишь прикрыла глаза, подставляя лицо соленому ветру. Её лицо в этот миг стало пугающе задумчивым. ​— Когда тебя заполняют... — начала она медленно, и каждое слово падало в тишину пляжа, как капля яда в чашу с водой. — Раз за разом. До изнеможения, до самых краев. Когда мужчины твоего клана входят в тебя один за другим, не глядя в лицо, пока ты захлебываешься ядом порошка, дымом костров и собственным бессилием... ты привыкаешь к этой тяжести. Ты чувствуешь себя полной, распертой изнутри чужой волей. ​В этот момент воображение Ло’ака, подстегнутое её монотонным, безэмоциональным голосом, предательски вспыхнуло багровым цветом. Он против своей воли начал представлять. ​Перед глазами возникла картина: К’саари, брошенная на жесткую подстилку в пепельном тумане, её тело, придавленное массивными, потными фигурами воинов. Он видел, как её израненные бедра судорожно сжимаются, как её наполняют густой, липкой и чужой жизнью, пока она не превращается в бездонный сосуд для их похоти. В его ушах стоял хлюпающий звук грязи и тяжелое, животное дыхание тех, кто не знал имени великой матери. Он представлял, как эта масса чужого семени внутри неё становится тяжелым грузом, заставляя её снова и снова касаться живота в поисках ответа — прижилось ли там новая жизнь или «пустырь» остался бесплодным. ​Его затошнило. Настоящая, физическая тошнота скрутила желудок. Этот образ осквернял саму суть жизни, превращая священный дар в грязную механику. ​— И каждый раз ты гадаешь о результате всхода, — продолжала К’саари, словно не замечая, что парень рядом с ней едва дышит. — Станет ли эта полнота новой плотью или просто вытечет пеплом в песок. Так что, наверное... это неосознанная привычка. Рука сама ложится туда, где была тяжесть. ​Она повернула к нему голову, и её взгляд — холодный, прямой и лишенный всякого стыда — пригвоздил его к месту. ​— Твое семя ведь я тоже обещала попробовать, — добавила она, и эти слова прозвучали не как заигрывание, а как мрачное пророчество. — Мне интересно, каков на вкус огонь Торук Макто, когда он проливается внутрь. Будет ли он таким же горьким, как дым, или в нём есть что-то еще. ​Ло’ак резко вскинул голову. Его глаза расширились, в них плескался первобытный ужас вперемешку с чем-то темным, что он не смел признать. Каждое слово К’саари было как удар кнутом, сдирающий с него кожу. Он смотрел на неё, и в его мозгу билась только одна мысль: как она может говорить об этом так спокойно? ​Он был предан идеалам своей семьи, он верил в связь душ, хоть и не так как его мать или Кири, но К’саари сейчас выворачивала его наизнанку. Его бросало то в жар, то в холод. В его взгляде на долю секунды промелькнуло то самое запретное, мучительное влечение — отравленное пеплом её рассказов, но оттого еще более острое. Он представил себя на месте тех теней, и этот образ заставил его содрогнуться от отвращения к самому себе. ​Ло’ак тяжело задышал, его хвост нервно хлестал по песку, взметая пыль. Он хотел закричать, закрыть ей рот, чтобы не слышать этой чудовищной правды, но вместо этого он просто сидел, раздавленный откровением. Он осознал, что К’саари — это не просто израненная девушка, это живой памятник насилию, которое она приняла как единственную форму существования. И теперь она предлагала ему войти в этот круг — не как спасителю, а как участнику. Ло’ак молчал. Его сознание было парализовано, забито густыми, маслянистыми образами, которые К’саари воздвигла перед ним своими словами. ​Перед глазами стояла она — распластанная, безвольная, принимающая в себя одного воина за другим. Он представлял, как эта жижа внутри нее остывает, как она чувствует ее вес, когда встает, и как привычно кладет руку на живот, проверяя, не пустила ли корни новая жизнь в этой оскверненной почве. ​Слишком много грязи. Она вновь вылила ее на него ведрами и юноша чувствовал, как этот ил забивает ему глотку. Но он сам спросил... ​Он неожиданно вскочил на ноги, едва не сбив К’саари своим резким движением. Песок взметнулся облаком, а в глазах юноши вспыхнуло то безумное, дикое пламя, которое обычно предвещало его самые безрассудные поступки. Его трясло от ярости, смешанной с глубоким, физическим отвращением. ​— Даже не надейся что-то от меня получить! — выкрикнул он, и его голос сорвался на надрывный, почти болезненный крик. — Слышишь меня?! ​Он стоял над ней, его грудь ходила ходуном, а хвост нервно хлестал по воздуху, как у разъяренного икрана. Его праведность, впитанная с молоком матери и приказами отца, восстала против нее единым фронтом. ​— В жизни к тебе не прикоснусь! Никогда! — Его слова резали воздух, полные такой брезгливости, что, казалось, само солнце должно было померкнуть. — Я не один из твоих скотов! Я не буду наполнять тебя своей жизнью, чтобы ты потом «гадала о всходах»! Ты... ты просто... ​Он не нашел слов. Ситуация словно повторялась. Позавчера... сегодня. Ло'ака трясло от одной мысли, что его собственная искра может смешаться с тем месивом, о котором она рассказывала. ​К’саари сидела неподвижно. Она даже не подняла руки, чтобы защититься от его крика, не дрогнула под его яростным взглядом. Она смотрела на него снизу вверх, и ее лицо оставалось абсолютно спокойным, безэмоциональным. Эта маска равнодушия пугала больше, чем любая агрессия. ​Для нее его крик был лишь шумом прибоя. Она просто смотрела, как «лесной мальчик» пытается отмыться от правды, которую он уже вдохнул. Ло’ак тяжело, со свистом дышал, чувствуя, как в легких жжет от морского воздуха. Напряжённое тело продолжало трястись. Но где-то в глубине души, под слоем ярости, жгло осознание: Он сам спросил. Она лишь открыла дверь в свой ад, потому что он в нее постучал. Это была его вина, его любопытство, его слабость. ​Но это ее лицо... Это проклятое, застывшее, спокойное лицо раздражало его сильнее, чем любая ложь. ​— Ты... почему ты молчишь?! — Его голос сорвался на хрип. — С тобой делали это! Тебя использовали как кусок мяса, тебя набивали своим семенем, как мешок, а ты сидишь и рассказываешь об этом, как о погоде?! Ни одной слезы? В тебе вообще осталось хоть что-то живое?! ​Он кричал на нее, выплескивая всю свою боль, всё свое непонимание того, как можно сохранить рассудок в такой грязи. Он ждал, что она разозлится, что ударит его ножом, что закричит в ответ. Но К’саари лишь смотрела на него своими пустыми глазами, и это безразличие было для него хуже смерти. Она приняла свою участь настолько глубоко, что даже его праведный гнев не мог пробить эту броню. ​— Что с тобой не так?— взорвался Ло’ак. ​В порыве неконтролируемой злости и бессилия он подался вперед и с силой толкнул её в плечо. Его ладонь врезалась в ее холодную кожу, и К’саари, не ожидавшая такой грубой вспышки, не удержалась. Ее тело, до этого напряженное как струна, легко поддалось. Она завалилась набок, сменив сидячее положение на лежачее, и глухо ударилась спиной о жесткий песок. ​Девушка осталась лежать, раскинув руки, глядя в бесконечное голубое небо Пандоры. Она даже не попыталась смягчить падение. Ее волосы рассыпались по песку, смешиваясь с серыми крупицами пепла, которые она принесла с собой. ​Ло’ак замер, глядя на нее сверху вниз. Его рука всё еще дрожала. Он только что толкнул ту, чье тело и так было покрыто невидимыми шрамами от тысяч таких же толчков. Он хотел причинить ей боль, чтобы она хоть что-то почувствовала, но, увидев ее, лежащую, с тем же отсутствующим выражением лица, он почувствовал, как к горлу подступает новая волна тошноты — на этот раз от самого себя. К’саари лежала на песке, ощущая затылком его колкую сухость. Она не пыталась подняться или закрыться руками. Небо над Ава’атлу было таким пронзительно синим, таким чистым — совсем не похожим на вечное серое марево над их пустынными, пепельными равнинами Мангкван. ​Крики Ло’ака всё еще звенели в её ушах. Они пробиваясь сквозь выстроенные ею стены, но ранили странно. Это не был свист стрелы или грубая брань воинов. Она кожей чувствовала, что он злится не на неё — он злится из-за неё. Из-за той грязи, что она впустила в его голову. Из-за несправедливости её существования, которую он, в своей чистоте, не мог переварить. ​В груди, там, где под ребрами давно поселился холодный камень, вдруг что-то дрогнуло. Этот крик лесного мальчика, его ярость и даже этот грубый толчок отозвались в ней призрачным эхом из другой жизни. Из детства, когда мать еще была жива и когда в их доме пахло не гарью, а сушеными травами. Мать тогда так же отчаянно и яростно защищала её, когда К’саари разбивала коленку или когда старшие дети смеялись над её слабостью. ​Это было то самое чувство, которое заставило её тогда, в лесу пойти за ним. Она видела, как этот мальчишка, сам едва стоя на ногах от страха, переживал за сестер. В нём была эта безумная, жертвенная забота, которой К’саари не видела в своих краях. Там каждый был сам за себя. А здесь... здесь он кричал на неё, потому что ему было больно за неё. ​Ло’ак стоял над ней, его тень накрывала её тело. Он тяжело дышал, и она слышала, как его гнев постепенно сменяется удушающим осознанием того, что он только что сделал. ​— Со мной всё хорошо, — тихо произнесла К’саари. ​Её голос был лишен прежней колючести. Она по-прежнему не переводила взгляда с неба, следя за тем, как медленно плывут облака. Её плечо, в которое он её толкнул, ныло, но эта физическая боль была ей понятна и привычна. ​— Ты не виноват, — добавила она еще тише. — Ты просто... другой. Ты не умеешь слушать о смерти так, будто это рассказ о дожде. ​Она медленно перевела взгляд на него. Теперь в её глазах не было пустоты или вызова. В них отражалось то самое забытое тепло, смешанное с бесконечной печалью. Она видела, как его трясет, видела его ужас перед самим собой, и ей внезапно захотелось, чтобы он перестал себя мучить. ​— В твоем мире так не принято, я знаю. У вас есть песни, есть Эйва, есть... — она запнулась на мгновение, — любовь. А у нас есть только пепел. Ты просто ударил пепел, Ло’ак. Ему не больно. Ло’ак смотрел в её глаза, и в этот миг тишина на пляже стала оглушительной. Вся его ярость, вся брезгливость, которая только что заставляла его кричать до хрипоты, испарилась, как капля воды на раскаленном камне. Осталась только эта странная, невыносимая тяга — болезненная, пульсирующая в самых кончиках пальцев. ​Его взгляд скользнул по её губам, по нежной коже щеки, которой он касался недавно. Он вдруг осознал с ужасающей ясностью: если он сейчас останется, если позволит себе задержаться в этом взгляде еще на вдох — он пропадет. Он просто рухнет рядом с ней в этот пепельный песок. Он вцепится в эту девчонку так, что его не отдерут даже палящие лучи солнца. Он даст ей всё. Сделает то, чего никогда не делал и не должен был хотеть. Его огонь, его верность — он готов был швырнуть это в её бездонный «пустырь», лишь бы она перестала смотреть в небо этим пустым взглядом. ​Это было предательство. Самое страшное предательство самого себя. ​В голове вспыхнул образ Циреи — чистой, жемчужной, той, что первой «увидела» его настоящего под кожей изгоя. Цирея была светом, а К’саари... К’саари была бездной, которая манила его сорваться вниз. ​— Нет... — выдохнул он, пятясь. ​Ло’ак резко развернулся, едва не споткнувшись. Он вновь бежал прочь от неё, вгрызаясь ногами в вязкий песок, не оглядываясь. Его сердце колотилось в горле, как пойманный лесной зверек. ​Он ворвался в воду, поднимая фонтаны брызг, и рванулся к своему илу, который ждал его у мелководья. Животное почувствовало панику хозяина и тревожно застрекотало. Ло’ак буквально запрыгнул на илу, его пальцы судорожно вплелись в нейронную косу. ​Уходи. Просто уходи. Не смотри назад, — билось в его мозгу. ​Он не мог себе этого позволить. Не мог стать еще одной тенью в её жизни, даже если эта тень хотела бы её защитить. Он понимал, что если он коснется её сейчас, то грязь, о которой она говорила, навсегда станет его реальностью, и он никогда больше не сможет смотреть в глаза своему отцу или Цирее. ​Илу рванул вперед, разрезая бирюзовую гладь океана. Ло’ак гнал его на пределе сил, чувствуя, как соленый ветер выедает слезы из глаз. Он бежал не от К’саари — он бежал от той части себя, которая только что захотела добровольно утонуть в её пепле. К’саари медленно перевернулась на бок, подтягивая колени к груди. Песок лип к её влажной коже, но она этого не замечала. Она обхватила себя руками, впиваясь пальцами в собственные плечи так сильно, что на коже оставались бледные отметины. ​Внутри неё, там, где годами выстраивалась холодная крепость безразличия, сейчас пульсировала живая, тягучая боль. Это была не та боль, к которой она привыкла — не след от ранения или хриплое дыхание над ухом. Это была нежность. Горькая, неуместная, почти физически невыносимая нежность к лесному мальчишке, который только что проклял её и сбежал. Она хотела заглушить это чувство, раздавить его, как ядовитое насекомое, но оно лишь глубже пускало корни. Она пожалела, что позволила ему увидеть её улыбку. ​Ло’ак гнал илу всё дальше в открытый океан. Он нырял глубоко, позволяя толще воды давить на барабанные перепонки, надеясь, что эта соленая масса вымоет из его памяти голос К’саари. Он хотел очиститься, вытравить из себя то темное влечение, которое едва не заставило его остаться на том берегу. ​Когда он наконец вынырнул, тяжело хватая ртом воздух, то увидел на горизонте три знакомых силуэта на илу. ​— Ло’ак! — звонкий голос Тук долетел до него вместе с брызгами. ​Сестры и Цирея приближались быстро. Их лица выражали смесь облегчения и тревоги. Кири, как всегда, смотрела глубже остальных — её взгляд был пытливым и обеспокоенным, она сразу почуяла, что брат вернулся не просто с прогулки. ​— Мы обыскали всё поселение! — крикнула Кири, поравнявшись с ним. — Паук сказал, что ты сорвался среди ночи. Что произошло? ​Цирея подплыла ближе всех. Её глаза, цвета чистейшей лагуны, светились искренним беспокойством. Она протянула руку, желая коснуться его запястья, и Ло’ак невольно вздрогнул. После того, что он представлял на косе, после К’саари, чистота Циреи показалась ему ослепительной — и одновременно недосягаемой. Он чувствовал себя грязным рядом с ней. ​— Я просто... мне нужно было побыть одному, — выдавил он, отводя взгляд. — Кошмары. ​— Ты весь дрожишь, — тихо заметила Цирея, её голос был как бальзам, но Ло’аку хотелось закричать от того, насколько он этого не заслуживает. — Пойдем домой, Ло’ак. Твой отец очень недоволен. ​Ло’ак кивнул, подчиняясь их окружению. Он плыл в кольце своей семьи и девушки, которую должен был любить, но мыслями всё еще был там, на косе, где в сером песке лежала та, кто знала о тьме больше, чем все они вместе взятые. Джейк не стеснялся в выражениях. Его голос гремел под сводами маруи, заставляя Тук вжимать голову в плечи. Для Салли-старшего самовольная ночная отлучка сына в военное время была не просто ребячеством, а нарушением дисциплины и прямой угрозой безопасности семьи. Ло’ак стоял, опустив голову, и молча принимал удары слов. Он не мог сказать правду. Не мог признаться, что бежал от кошмаров в объятия еще более страшной реальности. ​Позже, когда солнце поднялось высоко, он сидел на мягком песке вместе с Циреей. Между ними лежал лук Нейтири — старое дерево требовало ухода и ремонта, и Ло’ак сосредоточенно вытаскивал новые детали для починки, стараясь не смотреть по сторонам. ​Цирея сидела рядом, её присутствие было подобно прохладному бризу. Она не задавала лишних вопросов, чувствуя, что друг натянут, как тетива этого самого лука. Её пальцы иногда случайно касались его рук, когда она подавала ему инструменты, и каждый раз Ло’ак ощущал укол совести. Рядом с ней всё было простым, светлым и понятным. Цирея была воплощением жизни, какой её задумала Эйва. ​— Ты слишком сильно трешь, Ло’ак, — тихо сказала она, накрыв его ладонь своей. — Дерево должно дышать. Ты тоже. ​Он поднял на неё взгляд и на мгновение утонул в её безмятежных глазах. Ему отчаянно хотелось забыть все о чем говорила К’саари. Забыть образы теней и пепла. Здесь, с Циреей, он пытался убедить себя, что ночной визит был лишь лихорадочным сном. ​А в это время в глубине острова, там, где джунгли становились густыми и непролазными, К’саари нашла свой приют. Это был крохотный водопад, скрытый от глаз патрулей стеной из гигантских папоротников. Вода срывалась с высокого уступа, разбиваясь о камни с мягким рокотом. ​Девушка сбросила свои немногочисленные украшения и шагнула под холодные струи. Вода ударила по плечам, смывая остатки песка, морскую соль и — как ей казалось — само ощущение рук Ло’ака на её щеке. Она подставила лицо потоку, позволяя воде затекать в рот, смывая вкус слов, которые она выплеснула на него утром. ​Здесь, в одиночестве, ей не нужно было носить маску равнодушия. Струи водопада скрывали всё: и дрожь в её руках, и то, как сильно билось её сердце. К’саари закрыла глаза, пытаясь раствориться в шуме воды. Она чувствовала себя старым, избитым камнем на дне этого ручья. ​Он не вернется. Теперь точно..., — твердила она себе, ощущая, как холодная вода остужает её кожу. — Он выбрал свой свет. Он выбрал ту, что чиста. ​Но стоило ей прикрыть веки, как она снова видела его яростный взгляд и чувствовала тот толчок в плечо. Для неё этот грубый жест был самым честным проявлением жизни за последний год. Она знала, что Ло’ак теперь будет видеть её в своих кошмарах, и эта мысль приносила ей странное, эгоистичное утешение. Она не была одна в своей тьме — теперь он тоже знал её вкус. Весь вечер Ло’ак провел с Циреей, пытаясь найти спасение в привычном ритме жизни Ава’атлу. Они сидели на краю пирса, опустив ноги в воду, которая светилась мягким неоновым светом. Цирея была воплощением гармонии — ее спокойствие, грация и чистота всегда действовали на Ло’ака как заживляющая мазь. Но сегодня внутри него что-то зудело, мешая дышать полной грудью. ​— Ло’ак, — тихо произнесла Цирея, поправляя цветок в своих волосах. — Та девушка... незваная гостья. Отец пока не говорит о ней. Он временно забыл, что ее хотели выгнать. Но она все еще здесь. Кто она на самом деле? ​Ло’ак почувствовал, как мышцы спины превратились в камень. Он не мог рассказать Цирее о том, что знал. Не мог осквернить ее слух рассказами о пепле. Если он скажет правду, этот мир — мир прозрачной воды и искренних улыбок — навсегда станет для него другим. — Я не знаю, — глухо ответил он, не глядя ей в глаза. — Она просто потерянная душа. Отец разберётся с ней. ​Ночь принесла с собой не покой, а вязкое, тяжелое марево. Ло’аку снова снилась та коса, но в этот раз берег не был холодным. Воздух дрожал от жара, пахло солью и той самой одурманивающей гарью, о которой рассказывала К’саари. ​Она лежала перед ним на мокром, темном песке. Ее тело, очищенное от сажи, блестело в свете лун, словно обмазанное маслом. Волосы разметались, вплетаясь в водоросли и пену прибоя. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было ни капли той пустоты, что днем. Она зовет его по имени, и этот шепот перекрывает шум океана: Ло’ак... лесной мальчик... ​Во сне он не убегает. Он склоняется над ней, чувствуя кожей жар, исходящий от ее бедер. Он разводит их в стороны, и это движение кажется ему самым естественным и одновременно самым запретным действием в жизни. Все вокруг заполняется звуками плоти: влажным, тягучим хлюпаньем ее принимающего лона, ритмичными ударами тел о песок. К’саари извивается под ним, ее когти впиваются в его плечи, оставляя горящие следы. Она стонет — не от боли, а с тем самым животным надрывом, который он представлял в своих худших кошмарах. ​Даже в этом бреду он понимает, почему ее использовали так грязно.