Пепел

Спасибо тем, кто оставил отзывы 💘 И спасибо, что хоть ставите галочку, жду продолжения. Это мило Но отзывов я хочу больше 🤣 А то я тут фанфик по кругу переписываю, и пытаясь определиться, что я хочу. Все же существование Циреи меня сдерживает. Я даже задумалась, а стоит ли вообще Ло'ака и К'саари сводить. Или может оставить не разделенную любовь. Или вообще ее убить ? А то уже в одной из вариаций она у меня суисайднулась, в другой просто умерла. Я блин создала персонажа, что дед инсайд... И теперь его нужно впихнуть в канон, к долбоклюю Ло'аку, что слюни пускает на Цирею. Найс... Короче, мне нужно ваше мнение _________________________________________ В ней была эта пугающая, первобытная податливость, смешанная с отчаянием жертвы, которая готова сгореть дотла. Он чувствует, как его собственное семя, его «огонь», рвется наружу, чтобы заполнить эту пустоту, о которой она говорила. Он становится частью этого, частью тех безликих теней, и это приносит ему безумное, болезненное наслаждение. ​Утро наступило внезапно, ударив по глазам ярким светом. Ло’ак подскочил в своем гамаке, тяжело дыша. Его сердце колотилось в горле, а набедренная повязка была неприятно влажной и тесной. ​В маруи было пустовато — родители и младшая сестра уже ушли к воде. Остались только Кири, которая сосредоточенно разбирала лечебные травы, и Паук. Тот сидел на корточках, проверяя что-то в своей сумке, и как только Ло’ак зашевелился, Паук обернулся с ехидной ухмылкой. ​— Ого, спящая красавица проснулась! — Паук хохотнул, бесцеремонно окинув взглядом фигуру Ло’ака. — Слушай, друг, я, конечно, всё понимаю, но у тебя хвост всю ночь стоял так, будто ты на него лук пытался натянуть. Что, Цирея наконец-то начала приходить к тебе в правильных снах? ​Ло’ак почувствовал, как лицо заливает густая краска стыда и ярости. Он резко накинул на себя сеть, пытаясь скрыть свое состояние. — Заткнись, Паук. Просто заткнись. ​— Да ладно тебе! — не унимался тот, подмигивая. — Мы тут с Кири уже ставки ставили, когда ты проснешься. Судя по твоим стонам, сон был что надо. ​Кири резко выпрямилась и смерила Паука ледяным, недовольным взглядом. — Хватит, Паук. Твои шутки тупые, даже для тебя. Ло’аку просто... приснился лес. Она перевела взгляд на брата, и в ее глазах Ло’ак прочитал нечто такое, от чего ему стало еще хуже. Она чувствовала его смятение, чувствовала, что этот сон не имел никакого отношения к светлой и чистой Цирее. ​— Убирайтесь оба, — прошипел Ло’ак, хватая свой нож. Его трясло от злости. Он злился на Паука за его болтливость, на Кири за ее проницательность, но больше всего — на ту девчонку, которая даже во сне умудрилась осквернить его душу. Ло’ак не стал дожидаться ответа или прошенного действия. Он вылетел из маруи, едва не сбив плетеную ширму, и бросился к воде. Песок летел из-под его ног, а внутри всё горело от жгучего, ядовитого стыда. ​Он нырнул в океан с разбега, позволяя холодной воде принять его тело. Глубоко, как можно глубже. Там, в бирюзовой тишине, он надеялся оставить этот липкий, грязный морок. Если бы Паякан был рядом, Ло’ак прижался бы к его могучему боку, и его брат-тулкун услышал бы ритм его измученного сердца, понял бы всё без слов. Но океан был пуст. Паякан был в изгнании, и Ло’ак остался один на один со своим оскверненным сознанием. ​Вынырнув далеко от берега, он судорожно схватил ртом воздух. ​Эйва, помоги мне… Великая Матерь, очисти меня, — билось в его голове. ​Ло’ак чувствовал себя предателем. Каждое воспоминание о сне отдавалось в его теле новой вспышкой тошнотворного жара. Почему он это видит? ​ То, что произошло во сне - это не связь душ, не нежные прикосновения Циреи - это нечто иное. То самое «сухое трение», о котором с таким ледяным безразличием рассказывала К’саари. И самым страшным для Ло’ака было не то, что это приснилось, а то, с какой жадностью его собственное тело откликнулось на этот зов. ​Его мутило от осознания собственной слабости. Он, сын великого Торук Макто, воин клана Оматикайя, во сне превратился в одну из тех безликих теней, что заполняли К’саари. То, чего он боялся. ​Я не такой. Я не могу быть таким, — твердил он себе, ударяя кулаком по воде. ​Ему казалось, что он видит на своих руках невидимую копоть её клана. Образ Циреи теперь причинял боль — он чувствовал, что больше не достоин её света. К’саари, словно хищная лиана, проросла в его мысли, отравляя всё внутри. Он злился на неё за то, что она открыла ему эту бездну. Злился за то, что её изломанная, оскверненная натура оказалась притягательнее, чем всё благородство Ава’атлу. ​Ло’ак закинул голову назад, глядя на небо. Ему хотелось кричать. Он понимал, что этот сон был лишь началом. К’саари не просто рассказала ему о своей боли — она заразила его ею. И теперь, как бы глубоко он ни нырял, он не мог отмыть свою душу от этого вязкого, хлюпающего звука и её прерывистого стона, зовущего его по имени. В маруи повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только мерным плеском волн о сваи хижины. Паук, всё еще сжимая в руках сумку, растерянно смотрел на пустой проем, где только что исчез Ло’ак. Насмешливая ухмылка сползла с его лица, сменившись выражением недоумения и легкой вины. ​Кири медленно опустила пучок сушеных трав на циновку. Она не смотрела на Паука, но её спина была напряжена так, будто она ждала удара. ​— Ну и чего он так взбесился? — первым нарушил молчание Паук, пытаясь вернуть беседе прежний беспечный тон, хотя голос его прозвучал неуверенно. — Я же просто пошутил. Мы же всегда так… подкалываем друг друга. Обычное дело. ​— Это не было «обычным делом», обезьянчик, — тихо ответила Кири. Она повернулась к нему, и её золотистые глаза светились тревожным, глубоким светом. — Ты разве не видел? ​— Что не видел? Что он перевозбудился спросонья? — Паук пожал плечами, но под её взглядом поежился. — Слушай, Кири, он парень. У него кровь кипит. К тому же Цирея на него так смотрит, что даже у меня искры летят. ​Кири покачала головой, и её волосы мягко качнулись. ​— Ему снилась не Цирея, — отрезала она. ​Паук замер, нахмурившись: — В смысле? А кто тогда? Ронал, что ли, в боевом раскрасе? ​— Перестань паясничать, — в голосе Кири послышались стальные нотки. — От него пахло не так. Когда Ло’аку снится что-то хорошее, его дух спокоен, даже если тело… взволновано. Но сейчас… от него веяло темнотой. Это был сон, полный страха и какой-то… липкой ярости. Он проснулся не счастливым. Он проснулся другим. ​Паук отложил сумку в сторону и стал серьезнее. Он знал, что Кири чувствует вещи, которые недоступны другим — она слышала биение сердца самого леса, видела нити, связывающие души. О чем уж говорить, он дала ему способность дышать воздухом Пандоры. Если девушка говорила, что сон был темным, значит, так оно и было. ​— Ты думаешь, это из-за той девчонки? — спросил он почти шепотом. — Ну, из клана Мангкван? ​— Она как открытая рана, — Кири обхватила свои плечи руками, словно замерзла. — Она принесла с собой пепел, который не отмывается водой. Ло’ак… он слишком открытый. Он всегда лезет в самое пламя, чтобы спасти других, но в этот раз пламя слишком большое. Оно не просто обжигает, оно сжигает изнутри. ​— Да брось, это же Ло’ак, — Паук попытался улыбнуться, хотя в груди поселился холод. — Он выберется. Он честный, правильный… ​— Именно поэтому ему сейчас хуже всего, — Кири подняла взгляд на вход в маруи, куда ушел брат. — Его честность борется с чем-то, что он не может понять. Он чувствует себя предателем, Паук. И если он не найдет способа вытравить эту тьму, она просто сожрет его. ​Она снова потянулась к травам, но её пальцы заметно дрожали. Парень промолчал, глядя на блики света на потолке. Он вдруг вспомнил лицо Ло’ака в момент пробуждения — не азартное, не смущенное, а будто он только что совершил убийство. ​— Надо присмотреть за ним, — глухо сказал Паук вставая. ​— Присмотри, — отозвалась Кири. — Но не лезь к нему со своими шутками. Сейчас он слышит в них не дружбу, а приговор. Паук спрыгнул с помоста маруи и поплыл к Ло’аку, который замер на воде вдали от берега. Сын Торук Макто лежал на спине, раскинув руки, словно пытался раствориться в безбрежной синеве и смыть с себя липкий налет ночного видения. Паук подплыл ближе, стараясь не нарушать тишину слишком резко. ​— Эй, — тихо позвал он, загребая воду одной рукой. — Ты там не уснул? А то я уже начал думать, что ты решил эволюционировать в тулкуна. ​Ло’ак не шелохнулся. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так сильно, что на скулах играли желваки. Паук вздохнул, понимая, что его утренняя шутка попала таки в какую-то очень болезненную рану. ​— Слушай, Ло'ак — Паук замялся, подплывая вплотную. — Насчет того, что я ляпнул утром. Забудь. Я просто болван. Если тебе приснилась какая-то дрянь... ну, бывает. Мы все сейчас на взводе. ​— Ты не понимаешь, Паук, — глухо отозвался Ло’ак, не открывая глаз. — Ты даже представить себе не можешь, какая это была дрянь. ​В его голосе было столько подлинного самоотвращения, что Пауку стало не по себе. Он видел Ло’ака разным: безрассудным, злым, подавленным, но никогда еще он не видел его таким «грязным» в собственных глазах. ​В это же время в главном маруи вождей воздух был наэлектризован. Ронал стояла у края помоста, её пальцы судорожно перебирали бусины на поясе. Она выглядела как разгневанное божество моря. ​— Почему она всё еще здесь, Тоновари? — её голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Эта пепельная женщина... Она — скверна. Она несет с собой запах гари и гниль своих выжженных лесов. Я чувствую, как её присутствие отравляет воду нашей лагуны. ​Тоновари тяжело вздохнул, глядя на горизонт. Его лицо было пасмурным. ​— Мы пытались её найти, Ронал, — спокойно, но с заметной досадой ответил вождь. — Осмотрели косу, где её видели в последний раз. Но её там нет. Девчонка сбежала. Она прячется в густых зарослях у подножия скал, где скимвинги не пройдут, а илу не смогут выследить её по запаху из-за соли. ​Ронал резко обернулась к мужу, её глаза сверкнули. ​— Она прячется, потому что она — змея! И эта змея уже впрыснула свой яд в сына Торук Макто. Ты видел парня? Он бродит как тень, его дух болен. Она сводит его с ума. Если мы не вышвырнем её с острова, она затянет его в свою пучину, а за ним — и покой нашего клана. ​Ронал прижала ладонь к животу, словно защищая своего ребенка от самой мысли о существовании К’саари. ​— Джейк Салли должен приструнить своего сына, — отрезала она. — А мы должны выкурить эту девчонку из леса, пока она не натворила беды. Ло’ак продолжал неподвижно лежать на воде, чувствуя, как мерная качка океана пытается убаюкать его тело, но разум был охвачен пожаром. Голос Паука, доносившийся откуда-то сбоку, казался бессмысленным шумом ветра. Друг что-то говорил о рифах, об охоте, о том, что всё наладится, но Ло’ак его не слышал. ​В его черепе, словно зацикленная лента, прокручивались кадры из сна. Он снова и снова видел, как его собственные руки — те самые, которыми он только что чинил лук матери — с какой-то первобытной, жадной уверенностью разводят бедра К’саари. Он помнил это ощущение: податливое, влажное тепло её кожи под его пальцами и то, с каким одурманивающим, животным удовольствием он накрывал её своим телом, вжимаясь в песок. ​Этот хлюпающий звук... звук тел, теряющих всякую святость и превращающихся в чистую, грязную физиологию. Во сне он не чувствовал брезгливости. Напротив, он упивался этой тяжестью. Её голова, запрокинутая назад, со стоном, вырывающимся из самой глубины легких, стояло перед глазами ярче, чем солнце над Пандорой. ​— Ло’ак? Эй, придурок, ты меня слышишь? — Паук подплыл совсем близко, его лицо выражало искреннюю тревогу. Он видел, что зрачки друга расширены, а взгляд направлен в никуда. — Ты будто не здесь. Совсем отлетел. ​Ло’ак вздрогнул, моргнул, и на мгновение морок отступил, оставив после себя лишь едкую горечь во рту. Он посмотрел на Паука, и тот невольно отшатнулся от того отчаяния, которое увидел в глазах Салли. ​Я становлюсь таким же, как они..., — пронеслась в голове Ло’ака леденящая мысль. — Я оскверняю память предков каждым своим вздохом после этого сна. ​Вся мораль его семьи, идеалы отца о защите и чести теперь казались ему слишком тесными одеждами, которые он безнадежно испачкал. Он понимал: К’саари — это не просто израненная девушка, это инфекция. Она заразила его своей правдой, своим «пепельным» взглядом на мир, где нет любви, а есть только изнуряющая полнота тел. ​— Мне нужно держаться от неё подальше, — выдохнул он, и голос его прозвучал надтреснуто, как старая древесина. — Слышишь, Паук? Подальше. Если я еще раз её увижу... если я снова услышу её голос... ​Он замолчал, не смея закончить фразу. Он боялся признаться даже самому себе, что его тянет к ней не из желания помочь, а из темного, непрошеного любопытства. ​Ло’ак резко перевернулся на живот и начал грести к берегу, прочь от глубокой воды, прочь от своих мыслей. Но чем ближе были мангровые заросли, тем сильнее он чувствовал зов. Ему нужно было убежать к Цирее, спрятаться за её чистотой, но внутри жил постыдный страх: а что, если он уже слишком глубоко увяз в этом пепле, и свет Циреи теперь будет только жечь его раненую совесть? К’саари сидела под водопадом, прислонившись спиной к скользкому камню. Струи воды били по плечам, пытаясь выбить из головы образ лесного мальчишки, его крик и тот короткий, грубый толчок, который всё еще отзывался странным фантомным чувством на коже. ​Внезапно в её сознании, словно ядовитый росток, пробилась новая мысль. Холодная и пугающе освобождающая. ​Зачем я здесь? — спросила она себя, глядя на свои ладони. — Зачем я торчу на этом острове, где на меня смотрят как на грязь, пока семья Салли пытается разобраться в своих собственных проблемах? ​Ей вдруг стало тошно. От Ло’ака, который так отчаянно и глупо боролся со своей природой. А что, если просто вернуться? Плевать, что будет с Салли, плевать, если её народ найдет их здесь. Пусть Цахик узнает координаты этого места. Пусть её воины придут и выжгут Ава’атлу до пепелища, если им так захочется. ​В груди шевельнулось нечто похожее на предвкушение. Вернуться в Мангкван, в знакомый дым и запах гари. Перестать изображать из себя жертву и просто стать одной из них — тех диких охотниц своего клана, которые не знали стыда и брали от жизни все, как умели. Они не ждали «связи» или одобрения Эйвы. Они получали: еду, хмель и мужчин. ​К’саари прикрыла глаза, представляя, как возвращается домой. Она могла бы найти себе пару среди своих воинов. Кого-то такого же прожженного пеплом, кто не будет задавать лишних вопросов и чья близость будет понятной, грубой и честной. Ей захотелось снова почувствовать ту привычную полноту и ритм, который не требовал нежности. Просто жизнь, как она есть, без этих светлых идеалов. ​Она представила, как Ло’ак увидел бы её среди своего народа — не избитую и потерянную, а смеющуюся, сидящую на бедрах какого-нибудь шрамованного охотника. Эта картина вызвала у неё едкую, торжествующую усмешку. ​К’саари медленно поднялась, и вода стекала по её телу, подчеркивая каждый изгиб. Она больше не хотела прятаться. В ней просыпалось желание просто жить так, как ей привычно. К’саари вышла из-под водопада, и холодная вода, еще стекавшая по её телу, казалась раскаленным металлом. Взгляд её стал жестким, почти остекленевшим. Кровь тяжелыми толчками стучала в ушах, а внутри, в самой глубине живота, просыпался глухой, удушающий гнев. Она злилась на себя, на свои мысли о возвращении, на этот проклятый остров, который пах солью, а не привычным ей дымом. ​Она вернулась на пляж медленным, хищным шагом. Берег был пуст, только прибой лениво лизал серый песок. Девушка остановилась и бросила взгляд на то место, где спала эти ночи. Песок там еще сохранил небольшое углубление, напоминавшее о теле. ​И внезапно, словно удар под дых, в памяти всплыло лицо Ло’ака. Не того яростного воина, который кричал на неё утром, а спящего. Она вспомнила, как наблюдала за ним в предрассветных сумерках: его веки подрагивали, хвост иногда нервно дергался, а губы были разомкнуты. В том его состоянии была такая беззащитность и чистота, от которой ей хотелось либо задохнуться, либо всё уничтожить. ​К’саари замерла. Её затрясло. Этот мальчишка… этот нелепый лесной мальчик с пятью пальцами и наивными глазами. С той самой секунды, как она увидела его в лесу, закрывающего собой сестер, он стал ядом. Он отравил её разум сильнее, чем дым любого порошка. Он заставил её вспомнить, что где-то внутри неё еще жива способность чувствовать что-то, кроме холодной пустоты и тяжести. ​— А-а-а-а-а! — Неожиданно для самой себя, К’саари закричала в пустоту, в сторону бескрайнего океана. ​Этот крик был полон боли, ненависти и бессилия. Она кричала, пытаясь вырвать из себя его образ, заглушить тишину, которая теперь казалась ей невыносимой. Он ворвался в её мир, где всё было просто и мертво, и принес с собой жизнь, которая теперь жгла её изнутри. Он заставил её сомневаться в собственной «гнили», и она ненавидела его за это каждой клеткой своего тела. ​Она стояла на коленях в мокром песке, тяжело дыша, и её крик еще долго вибрировал в воздухе, смешиваясь с шумом прибоя. Она понимала, что даже если она вернется в Мангкван, даже если найдет себе пару среди диких охотников, она всё равно будет видеть его лицо. Ло’ак замер по пояс в воде, и капли, стекавшие с его плеч, казались тяжелыми. Звук, разрезавший тишину побережья, был настолько диким и надрывным, что парень невольно вжал голову в плечи. Это не был крик икрана или призыв охотника — это был хриплый, захлебывающийся вопль живого существа, которое медленно выворачивают наизнанку. ​Он застыл, вслушиваясь в шум прибоя. Сердце колотилось в самые ребра, отдаваясь пульсацией в висках. ​Показалось, — пронеслось в голове. — Это просто ветер в мангровых зарослях. Или птица. ​Он судорожно сглотнул, чувствуя, как на губах сохнет соль. Но в глубине души он знал. Этот голос, даже сорванный на крик, принадлежал ей. К’саари. Той, что недавно лишила его покоя, заставив захлебываться в грязных видениях собственного сна. ​Ло’ак сделал шаг к берегу, но тут же остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Перед глазами снова вспыхнуло воспоминание из сна, от которого внутри всё сворачивалось в тугой узел. ​Не иди туда, — приказал он себе, впиваясь пальцами в собственные ладони до боли. — Держись подальше. Она — яд. Она — пепел. Если ты сейчас сделаешь хоть шаг в её сторону, ты никогда не сможешь отмыться. ​Он вспомнил лицо Циреи, её чистоту, её надежду. Вспомнил гнев отца. Если он сейчас сорвется на этот крик, он предаст всё, во что верил. Он понимал: К’саари не нужна помощь, ей нужно, чтобы кто-то разделил её тьму, а он не хотел становиться частью этого. Не хотел снова чувствовать то постыдное, животное удовольствие, которое испытывал во сне. ​— Пусть исчезнет, — прошептал он пересохшими губами, глядя в сторону, откуда донесся крик. — Просто исчезни. Уйди из моей головы. Уйди с этого острова. ​ Его трясло. Он ненавидел её за то, что она заставляет его чувствовать себя трусом, и ненавидел себя за то, что этот крик всё еще вибрировал в его костях, требуя ответа. ​Ло’ак побрел по мелководью в сторону маруи, не оглядываясь. Он заставлял себя думать о чистой воде, о Паякане, о чем угодно, лишь бы не представлять К’саари, стоящую на коленях в сером песке.