Пепел

С отзывами все плохо. Это тоска. Я вот с одной стороны понимаю, тех кто их не оставляет. Иногда реально мб лень. Или вот не писать отзыв на фанфик столетней давности законченный. И то если он афигенски Крутой, то стоит написать. Люди должны понимать, что актив и фидбек читателей это двигатель для автора 🤣 Правда я вот сколько на фикбуке не сижу. Ничего не меняется. Что 10 лет назад всем было поебать, что сейчас. Складывается впечатление, что хуево пишешь и никому не интересно. Спасибо, что сейчас я пишу в большей степени для себя. Но все равно Мы кстати плавно подходим к тому, что канонное повествование у нас заканчивается и скоро у нас пойдет пост канон 😱 _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ Немного фактов про персонажей Ло'аку 15 лет (Кемерон сам все поломал по хронологии 😃 но я только за) К'саари - 17 лет У нее нет кланового имени по типу как у Ло'ака ( те Сулли) или Нейтири (те Цкаха) только имя матери. Ее рост 232 см. Такой же как у Ло'ака и Кири. _______________________________________ Ронал замерла на помосте, и рука её, тянувшаяся к чаше с пигментом, застыла в воздухе. Крик, донёсшийся со стороны мангровых лесов, был не похож на звуки На'ви — в нём не было мелодики, только рваный, захлёбывающийся хрип, который мог издать лишь тот, кто тонет в собственной ярости. ​Женщина нахмурилась. Её губы презрительно дрогнули. Она была возмущена тем, что эта пепельная девчонка всё ещё оскверняет их берега своим присутствием, что она не исчезла, как дурной сон, едва её тень коснулась воды. Но вместе с этим гневом Ронал, будучи Цахик, почувствовала нечто большее. Сквозь толщу соленого воздуха она ощутила вибрацию её духа — это была не просто злость, а звук разбитого вдребезги сосуда. Душа К'саари была не просто изранена, она была раздроблена, как кораллы после шторма. В этом крике Ронал услышала обреченность существа, которое больше не находит в себе сил нести свой груз, но и бросить его не может. ​— Она сломлена, — тихо, почти про себя произнесла Ронал, и в её голосе гнев на мгновение смешался с тяжёлым, сухим признанием силы этого страдания. — Но сломанное дерево падает и давит тех, кто стоит рядом. Она должна уйти. ​А в это время на тихом берегу лагуны Ло’ак сидел рядом с Циреей. Между ними на расстеленной шкуре лежал лук Нейтири. Парень сосредоточенно вырезал новые детали, стараясь, чтобы его движения были ритмичными и спокойными. ​Цирея что-то негромко рассказывала о повадках илу в сезон дождей, её голос журчал, как ручей, и Ло’ак отчаянно цеплялся за этот звук. Он заставлял себя смотреть на её тонкие, изящные пальцы, на кожу, которая никогда не знала копоти пожаров. С Циреей было безопасно. ​Он старался не думать о К’саари. Он буквально выстраивал в голове стену, слой за слоем, чтобы не дать воспоминаниям просочиться внутрь. Он не хотел помнить запах её кожи, не хотел слышать её издевательский шёпот и, тем более, не хотел вспоминать свой сон. Каждый раз, когда образ пепельной девушки всплывал перед глазами, он с силой сжимал рукоять лука, пока костяшки пальцев не белели. ​— Ты сегодня очень старателен, Ло’ак, — улыбнулась Цирея, коснувшись его плеча. — Твоя мать будет довольна. Лук словно оживает в твоих руках. ​Ло’ак натянуто улыбнулся в ответ. Ему хотелось верить, что это правда. Что он может просто чинить вещи, просто быть рядом с этой прекрасной девушкой и никогда больше не вспоминать о той тьме, что кричала в лесу. Но глубоко внутри он чувствовал, как этот крик, услышанный им на воде, продолжает вибрировать в его собственных костях, не давая забыть, что пепел не так-то просто смыть водой. Горло саднило после крика, а в груди разлилась странная, пустая легкость — словно вместе с этим воплем она выплеснула остатки воздуха. К’саари тяжело дышала, глядя на затихающие круги на воде. Она понимала, что сорвалась. В мире На’ви лишние звуки — это уязвимость, а такая откровенная вспышка боли была равносильна признанию поражения. Она почувствовала себя обнаженной перед этим чужим, бирюзовым миром. ​Не желая больше оставаться на открытом песке, где её могли увидеть патрули или, что еще хуже, он, девушка резко развернулась и скрылась в тени джунглей. Она шла быстро, почти не разбирая дороги, пока соленый запах океана не сменился густым, тяжелым ароматом цветов и прелой листвы. ​Эту ночь она решила провести не на земле. К’саари взобралась на одно из могучих деревьев, чьи ветви переплетались высоко над подлеском. Здесь, среди жестких листьев и светящегося мха, она чувствовала себя в относительной безопасности. ​Устроившись на широком суку и прислонившись спиной к шершавой коре, она обхватила колени руками. Сквозь прорехи в густой кроне были видны звезды — холодные, далекие, безразличные к её ярости и к тому, как сильно бьется её сердце. ​Она смотрела на небо и пыталась вернуть себе то состояние ледяного безразличия, которое было её щитом в Мангкване. Там звезды часто были скрыты дымом, и мир казался тесным, ограниченным лишь запахом костров и близостью тел. Здесь же небо было слишком огромным. Оно давило на неё своей чистотой. ​Отравил мой разум, — подумала она, прикрыв глаза. — Лесной мальчишка с его глупыми вопросами и этим взглядом... ​Она вспомнила, как Ло’ак смотрел на неё — с ужасом, но и с чем-то таким, чего она не могла подобрать название. Ей хотелось верить, что она презирает его, но правда была в том, что он стал первой живой душой за долгое время, которая увидела её не как инструмент или предмет, а как человека, пускай и «гнилого». И это было невыносимо. ​Здесь, на дереве, в тишине ночи, К’саари позволила себе просто быть. Без планов на завтра, без мыслей о клане. Она была лишь точкой в бесконечном лесу, слушая, как где-то далеко внизу дышит Пандора. Она знала, что утро принесет новые проблемы, что воины Меткаина могут найти её, но сейчас... сейчас были только она и холодный свет звезд, напоминавший ей о том, что пепел рано или поздно оседает, оставляя после себя лишь пустоту. Тревожный сон окутал К’саари, как липкий туман. Ей снова снились прикосновения, но в этот раз в них не было той привычной, грубой тяжести, от которой хотелось задохнуться. Ей снились руки. Не очень большие, сильные, теплые, с длинными пальцами. Они не сжимали её запястья, не впивались в плечи, требуя подчинения. Напротив, эти руки касались её так, словно она была сделана из самого хрупкого стекла. Они оберегали, закрывали от холодного ветра, дарили забытое, почти стертое из памяти тепло — нежность. ​Во сне она не видела лица того, кому принадлежали эти руки, но чувствовала исходящее от них спокойствие. Сердце, обычно зажатое в комок, в этом сне билось ровно и доверчиво. Это было что-то из другой жизни, что-то, что было в ней до пепла, до порошка и до того, как её душа превратилась в выжженную пустыню. ​К’саари проснулась на самом рассвете, когда первые лучи солнца едва окрасили горизонт в нежно-розовый цвет. Всё тело затекло от неудобной позы на дереве, мышцы ныли, протестуя против каждой попытки пошевелиться. Она несколько минут просто сидела, прижимаясь лбом к холодной коре, пытаясь удержать в памяти ощущение тех рук из сна, но оно таяло, как утренний туман над лагуной. ​— Это просто сон, — прошептала она севшим голосом. — Просто слабость. ​Спустившись с дерева, она почувствовала острый голод. Ей снова захотелось тех ярких, сочных фруктов, что она пробовала недавно — их сладкий вкус с легкой кислинкой был единственным приятным воспоминанием за последнее время. К’саари ловко пробиралась сквозь заросли, срывая плоды и жадно вгрызаясь в их мякоть. Сок стекал по подбородку, смывая ночную горечь. ​Ей нужно было пространство. Лес, каким бы прекрасным он ни был, казался ей клеткой. Она издала негромкий, вибрирующий свист, и вскоре сквозь кроны деревьев послышался шум мощных крыльев. Её икран, верный и такой же дикий, как она сама, опустился на широкую ветвь неподалеку, оглашая лес резким криком. ​К’саари вскочила ему на спину, ощущая под пальцами привычную чешую и мощь его мышц. Связь со зверем — отозвалось в её голове мгновенным всплеском ясности. Всё остальное — Салли, Меткаина, её собственный крик на берегу — стало неважным. ​Они взмыли вверх, прошибая густой полог леса. Ветер ударил в лицо, выбивая из волос застрявшие листья и остатки ночного марева. К’саари направила икрана выше, к облакам, туда, где воздух был холодным и чистым. Сверху Ава’атлу казалась лишь россыпью крошечных хижин на воде, а океан — бесконечным зеркалом. ​Летая в утреннем небе, она чувствовала себя свободной. Здесь, в вышине, никто не мог назвать её пепельной или сломленной. Весь день девушка провела в небе. Ветер высушил её слезы и притупил гнев, оставив лишь звонкую пустоту в голове. Она вернулась, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая океан в цвета закатного светила. ​Приземлив икрана в густых зарослях подальше от деревни, она осторожно прокралась ближе к людям. В Ава’атлу царило необычайное оживление — сегодня видимо был праздник. Слышались ритмичные удары барабанов, смех и песни. К’саари наблюдала из тени, и её сердце сжималось от странного чувства. Их веселье было другим. Праздник всегда был надрывным, шумным, тяжелым от хмеля и отчаянного желания забыться. Здесь же радость лилась свободно и чисто, как сама вода. ​Она искала глазами Ло’ака. Среди танцующих и пирующих его не было. Не было его и среди молодежи, соревновавшейся в прыжках в воду. ​Где ты, лесной мальчик? — пронеслось в мыслях. ​Она знала одно место. Тот отдаленный, тихий пляж с белым песком, куда он убегал в прошлый раз после тяжелого разговора с отцом. К’саари бесшумно заскользила вдоль береговой линии, скрываясь в тени скал. ​Он был там. Сидел на песке, глядя на затухающий закат, обхватив колени руками. Одинокий, погруженный в свои мысли. Девушка замерла за выступом скалы. Её пальцы впились в камень. Ей хотелось подойти. Хотелось просто сесть рядом. ​Но она не успела. ​Из тени деревьев вышла Цирея. Она была ослепительно красива в праздничных украшениях. Водная на'ви подошла к Ло’аку, и тот вскинул голову. К’саари видела, как он сначала покачал головой — Цирея звала его к остальным, на праздник, но он отказался. И тогда девушка Меткаина просто опустилась рядом с ним на песок, решив остаться в его одиночестве. ​К’саари видела всё. Видела, как Ло’ак медленно поднял руку и коснулся лица Циреи. Его пальцы бережно очертили линии свежей татуировки. Он что-то прошептал — К’саари не слышала слов, но видела движение губ, хвалящих её новый знак зрелости. ​В этот момент внутри пепельной девушки что-то с оглушительным треском лопнуло. ​Она непроизвольно вспомнила, как он касался её лица. Жгучая, ядовитая ярость вспыхнула в ней, смешиваясь с невыносимой физической болью в груди. Когда Ло’ак взял Цирею за руку — нежно, переплетая свои пальцы с её — К’саари почувствовала, что готова убить. ​Она возненавидела эту девушку всем сердцем. Цирея покушалась на то, что, как казалось пепельной, должно было принадлежать только ей. Эта нежность, эта чистота — К’саари хотела вырвать их, растоптать, осквернить. ​Но тут же она резко отшатнулась назад, вглубь тени. Холодный рассудок ударил наотмашь. ​Очнись, — приказала она себе. — Посмотри на них. ​Они были гармоничны. Они были светом и водой, продолжением этого прекрасного мира. Ло’ак любил эту девушку. Он смотрел на неё так, как смотрят на святыню. А она, К’саари... она была лишь пеплом. Мусором, который выбросило штормом на их чистый берег. Между ней и этой парой была пропасть, которую не засыпать всеми лесами Пандоры. ​Девушка прижала ладонь к губам, чтобы не закричать снова. Она была лишней. По крайней мере сдесь. К’саари ушла в густую тень леса, чувствуя, как внутри всё выжжено дотла. Зрелище нежности Ло’ака к этой водной стало для неё последним ударом. Она дала себе один день. Один день, чтобы решить: остаться здесь вечной тенью, подпитываясь собственной завистью, или исчезнуть навсегда. ​Однако судьба не собиралась ждать её решения. За один злосчастный день, все поменялось... К’саари стояла на краю леса, прижимаясь к стволу дерева, и наблюдала за тем, как бирюзовый рай Ава’атлу превращается в кошмар. Воздух, еще недавно пахнувший солью и цветами, мгновенно пропитался едкой гарью. С небес, оглашая лагуну механическим ревом, спускались человеческие машины. ​На земле царил хаос, переходящий в суровую решимость. Воины Меткаина не бежали — они готовились к бою. Мужчины и женщины выстраивались вдоль кромки воды, вскидывая копья, их тела были напряжены, как натянутые струны луков. Вождь выкрикивал команды, пытаясь организовать оборону при этом держать людей в узде и не дать им зря кинуться в бой. ​Но внимание К’саари было приковано к другим. Вместе с железными птицами Небесных людей к берегу приближались икраны. Её клан. Мангкван. Почему они тут, девушка не могла понять, с небесными демонами... Хотя это было не так важно. ​Она вышла из тени на открытый песок, не обращая внимания ни на что вокруг . Клан пепла не обращал внимания на мелкие стычки - они прилетели за главной целью. В центре, прямо на песок перед главным маруи, спрыгнул высокий На’ви с холодными глазами — тот самый демон в теле лесного жителя, которого она видела в лесу с Салли. Рядом с ним, словно само воплощение ярости своего народа, стояла Варанг. ​Переговоры шли под прицелом орудий. Условие было коротким: Джейк Салли сдается, и машины улетают. К’саари видела, как отец Ло’ака, потемневший от гнева и бессилия, выходит вперед, чтобы спасти клан, давший ему приют и свою семью. ​Девушка сделала несколько шагов к своим. Она чувствовала на себе настороженные взгляды воинов Меткаина, которые теперь видели в ней не просто странную чужачку, а часть той силы, что принесла огонь. Но ей было всё равно. Она смотрела только на Варанг. ​Цахик повернула голову. Её лицо было раскрашено ритуальной сажей, а в глазах не было ни капли сочувствия или радости от возвращения соплеменницы. Варанг смотрела на К’саари как на потерявшуюся вещь, которую случайно нашли по пути. Без слов, с холодным величием, она протянула руку в пригласительном жесте. ​К’саари знала этот жест. В нем не было любви, в нем была лишь принадлежность. Её не искали, по ней не тосковали, но её принимали обратно в строй — как еще один нож, который может пригодиться в будущей резне. ​Она обернулась на деревню. Маруи горели, воины рифа сжимали оружие, глядя на захватчиков с ненавистью. Ло’ака не было видно среди сражающихся, и К’саари была этому рада. Она не хотела, чтобы он видел её сейчас. Она не хотела видеть его страх или его верность этой рифовой девушке. ​К’саари издала резкий, пронзительный свист. Её икран камнем рухнул с небес, приземляясь рядом. Девушка вскочила на спину зверя, чувствуя, как цэхейлу наполняет её привычной, жесткой связью. ​Когда машины начали подниматься, унося связанного Джейка Салли, К’саари летела рядом. Она не оглядывалась на горящие хижины и чистую воду, которую они осквернили. Она возвращалась в свой мир — мир пепла, где чувства были обузой, а единственным законом была сила.