Пепел

Всех с Днём Святого Валентина 😝 Я вам тут ещё одну трешовую часть принесла. Как раз видео под нее. https://vt.tiktok.com/ZSmr6k9vF/ https://vt.tiktok.com/ZSmr6fD62/ Когда будет следующая часть - неизвестно. По причине того, что я сегодня по случайности узнала новый факт о Ло'аке из-за которого мне нужно переосмыслить весь дальнейший сюжет. + Я вернулась к другой работе про Нетейама, которая из-за потери данных требует переписывания. Первые лучи холодного солнца Бриджхеда осветили стоянку, выхватывая из предрассветных сумерек жуткое зрелище. Клан Мангкван замер, превратившись в огромный, неподвижный клубок из переплетенных тел, застывших прямо на сером бетоне. Руки, ноги, хвосты — всё перемешалось в этой массе, пахнущей остывшим пеплом, кислым потом и засохшим семенем. ​К’саари лежала в самом центре этого человеческого и на'вистского мусора. Её тело ныло так, словно по нему прогнали стадо гексапедов. Кожа на спине и лопатках, стертая в кровь о жесткий бетон, горела при каждом мимолетном движении. Разбитые колени и ладони саднило, а между бедрами застыла липкая, неприятная корка — свидетельство бесконечной ночи. Синяки от чужих пальцев, багровые и сизые, покрывали её грудь и живот, словно клейма принадлежности клану. ​Но, несмотря на физическую разбитость, внутри неё воцарилась та самая привычная, тяжелая наполненность, которой ей так не хватало в чистых водах рифа. Это была глухая, тупая сытость зверя, которого наконец-то накормили до отвала грязью и болью. ​Девушка медленно, с трудом преодолевая сопротивление затекших мышц, подняла руку и неосознанно прижала ладонь к низу живота. Кожа там была холодной от утренней росы, но внутри всё еще пульсировал жар. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли обрывки ночного кошмара: лица, искаженные дурманом, тяжелое дыхание над ухом, ритмичные удары бедер о бетон. ​Она начала вспоминать. Один, второй, третий... Мужчины сменяли друг друга так быстро, что их черты сливались в единую маску ярости. Пятеро? Десять? Она сбилась со счета где-то на середине ночи, когда её в очередной раз перевернули и вжали лицом в пыль. Она думала о том, сколько воинов влили в неё свою силу, сколько семени сейчас медленно остывает внутри неё, становясь частью её собственного тела. Эта мысль не вызывала отвращения — только странное, мрачное удовлетворение. ​Теперь в ней не осталось места для воспоминаний о бирюзовой лагуне, о свежем ветре или о чужой, пугающей нежности. Вся та «чистота», которой она невольно заразилась на островах, была выжжена, вытравлена этой чередой грубых тел. Она снова стала сосудом, полным пепла и мужской злобы. ​К’саари глубоко вздохнула, ощущая вкус пыли на губах. Она была частью этого Клубка. Частью этой Грязи. И сейчас, лежа на жесткой земле, она чувствовала себя дома больше, чем когда-либо за последние луны. К’саари открыла глаза, щурясь от резкого света, который отражался от стальных конструкций. Над ней, словно темный столб, возвышалась Варанг. Цахик выглядела так, будто и не было ночи безумия: её кожа была сухой, а взгляд — острым и ясным. Она медленно обвела глазами синяки на бедрах К’саари, сбитые в кровь колени и грязь, присохшую к коже. На губах женщины заиграла едва заметная, жестокая усмешка — так смотрят на верного пса, который вернулся из драки зализывать раны. ​— Приведи себя в порядок, — голос Цахик прозвучал сухо и властно. — Моему огню не положено выглядеть так жалко и слабо. Ты — Мангкван, а не выброшенная на берег падаль. ​Варанг разжала ладонь. На тонком кожаном шнурке висел странный человеческий медальон — холодный кусок металла с мигающим датчиком. ​— Возьми. Небесные люди знают этот знак. Он позволит тебе улетать и возвращаться в этот город без вреда. Иди. Смой с себя этот запах, но сохрани ярость. ​К’саари молча приняла медальон, ощущая его чужеродный холод. Преодолевая ноющую боль во всем теле, она свистом призвала икрана. Ей нужно было смыть с себя эту ночь, хотя бы снаружи. ​Она нашла глубокое лесное озеро в нескольких милях от Бриджхеда. Вода была ледяной и темной, совсем не похожей на ласковые волны Ава’атлу. К’саари вошла в неё, чувствуя, как саднит стертую кожу. Она начала тереть себя — бешено, исступленно, словно пыталась содрать не только грязь, но и саму память о прикосновениях. Она впивалась ногтями в собственные бедра и плечи, оставляя новые багровые следы поверх ночных синяков. Ей хотелось вычистить себя изнутри, оставить только кости и гнев. ​Вернувшись на базу, она принялась за работу. Старая одежда, пропитанная морской солью и чужим потом, полетела в костер. Среди куч мусора и человеческих припасов она нашла обрывки прочных черных сетей и куски плотной темной ткани. ​Ей стало горько и смешно, когда она затягивала на себе узлы. Теперь на ней были сети — те самые, которыми жили Меткаина, но эти были черными, как её собственная душа. Короткий черный топ плотно обхватил грудь, а грубая сеть заменила набедренную повязку, оставляя на виду бедра. ​Настало время красок. К’саари достала густой красный пигмент и густо, до самых локтей, покрыла руки — так, словно она окунула их в свежую кровь по самый локоть. Привычную черную полосу на груди она провела выше, через шею, до самых губ, разделяя лицо надвое. Теперь она выглядела как воплощение угрозы. Она всё еще отличалась от остальных Мангкван своей статью и какими-то неуловимыми деталями, но в её облике появилось столько агрессии и яда, что даже опытные охотники клана невольно отводили взгляд. ​Она посмотрела на свое отражение в гладкой металлической пластине. В этом существе больше не осталось места для «пепельной девочки». К’саари опустилась у костра, и черная сеть на её бедрах натянулась, впиваясь в свежие синяки. Она сидела молча, глядя на пляшущие языки пламени, пока вокруг неё собирались другие охотницы. Воздух был пропитан запахом жареного мяса и липким, тяжелым душком вчерашнего безумия, который всё еще не выветрился из их волос и кожи. ​Женщины Мангкван не знали стеснения. Они со смехом перебрасывались короткими, солеными фразами, обсуждая, кто из воинов был самым яростным, и чьи руки оставили самые глубокие следы. Они поглядывали на обновленную К’саари — на её руки, «окунутые в кровь», и красную полосу до самых губ. Агрессия в её облике вызывала у них одобрительный оскал. ​— Посмотрите на неё, — прохрипела одна из старших охотниц, лениво почесывая шрам на животе. — Омылась водой, надела сети, а глаза всё равно горят пеплом. ​Она подтолкнула К’саари локтем, и по кругу прокатился низкий, гортанный смешок. ​— Эй, К’саари, — подала голос другая, прищурив желтые глаза. — Вчера тебя брали так жадно, будто хотели вытрясти из тебя всю ту морскую воду. Ты была как бездонный колодец для нашего семени. ​Она подалась вперед, и в её голосе зазвучала издевательская интонация, смешанная с грубым любопытством: ​— Как думаешь, забеременеешь ли ты в этот раз? После такой ночи в твоем животе должно зародиться целое войско. Или твое нутро слишком выжжено для новой жизни? ​К’саари почувствовала, как по спине пробежал холодок, но лицо осталось неподвижным, как каменная маска. Вопрос о ребенке в клане Мангкван всегда был связан с выживанием — новые воины были нужны пеплу, но материнство здесь не знало нежности. Это была лишь обязанность плоти. ​— Вчера в меня влили столько ярости, что любой плод выйдет оттуда с ножом в руках, — холодно ответила К’саари, не отводя взгляда от углей. ​Охотницы снова загоготали, хлопая себя по бедрам. ​— Смотри, — прошептала та, что сидела ближе всех, косясь на красный расскрас рук К’саари. — Если внутри тебя завяжется узел, он будет пахнуть гарью этого города. ​К’саари неосознанно сжала пальцы на коленях. Мысль о том, что внутри неё может прямо сейчас начать расти нечто, созданное из этого ночного хаоса и боли, отозвалась в ней странным, мрачным трепетом. Это было бы окончательным приговором её прошлому. Если она понесет от воинов клана, путь назад, к чистым водам и светлым снам, будет закрыт навсегда. К’саари старалась не подавать виду, что слова охотниц задели её за живое, но её рука невольно вновь коснулась низа живота, словно пытаясь защитить то, что могло там зародиться. В голове всё еще стоял гул ночного безумия, а тело помнило каждое грубое движение. ​В этот момент к костру подошел один из воинов — высокий, с широкими плечами и свежими полосами сажи на лице. Он не стал ждать или спрашивать разрешения, он просто подошел и по-хозяйски, тяжело положил руку ей на затылок, пригибая её голову к себе. ​К’саари замерла. Она медленно подняла взгляд, смотря на него снизу вверх, и в её глазах, обрамленных резким черным гримом, отразилось искреннее удивление. Она была озадачена. Раньше, до её ухода и до того, как она вернулась в этом новом, агрессивном облике, на неё никто не смел заявлять права. Она была общей собственностью клана по праздникам — телом, которое использовали, чтобы сбросить напряжение, но о котором забывали с первыми лучами солнца. ​Но сейчас всё было иначе. ​Она чувствовала жар его ладони на своей шее, и к удивлению примешивался острый, колючий интерес. В их клане пары не были редкостью, и это не считалось слабостью. Напротив, иметь своего мужчину означало защиту. Это означало, что в следующую ночь безумия на неё будет претендовать не бесконечная очередь неизвестных рук, а тот, кто готов за неё драться. Это значило, что шансов на чужую, непрошеную грубость станет меньше. ​Воин смотрел на неё сверху вниз с нескрываемым вызовом и собственническим блеском в глазах. Он видел её «кровавые» руки, её новую черную сеть и ту ярость, что теперь сочилась из каждого её движения. И это его не отпугнуло — это его привлекло. ​— Ты стала другой, — пробасил он, и его пальцы чуть сильнее сжали её затылок, заставляя её шею выгнуться. — Больше огня. Больше яда. ​К’саари не сбросила его руку. Она продолжала смотреть на него, прощупывая эту новую реальность. Быть чьей-то в этом мертвом городе людей казалось странным, но заманчивым щитом. Она ощутила, как внутри шевельнулось забытое чувство безопасности, пускай и такой же грубой и колючей, как всё в её клане. Если этот воин готов заявить на неё права перед лицом охотниц, которые только что над ней смеялись, возможно, ей стоит позволить этому случиться. ​Она слегка наклонила голову, принимая тяжесть его руки, и в этом жесте было молчаливое согласие. Теперь она была не просто общей грязью. Теперь за её спиной могла встать чья-то сила. Охотницы притихли, и эта внезапная тишина была острее любого выкрика. Их взгляды, полные ядовитого раздражения и неприкрытой зависти, жгли кожу К’саари не хуже углей костра. Еще минуту назад она была для них удобной мишенью, которую можно было безнаказанно травить. Но теперь, когда тяжелая ладонь воина — его звали Ка’ту, и он был одним из самых свирепых охотников Варанг — собственнически сжала её затылок, правила игры изменились. — Посмотрите на неё, — прохрипел воин, обращаясь к кругу женщин, но глядя только на макушку К’саари. — Вы лаете, как стая мелких змееволков, а эта девка пахнет настоящим боем. Она заслужила своего мужчину. Он рывком поднял её на ноги, и К’саари последовала за ним без сопротивления. Она видела, как он ведет её прочь от костра, мимо рядов ухмыляющихся мужчин, прямо в глубокую, пахнущую ржавчиной, мочой и машинным маслом тень между огромными грузовыми контейнерами людей. Здесь, в узком проходе, Ка’ту резко развернул её и вжал спиной в холодный, гудящий металл. Свежие ссадины на лопатках отозвались острой болью, но он не дал ей времени опомниться. — Теперь ты моя, — прорычал он ей в самые губы, обдавая запахом сырого мяса. — Я видел, как тебя ломали ночью. Но сейчас я хочу слышать, как ты будешь скулить только для меня. Соитие без дурмана оказалось пугающе, обнаженно острым. К’саари чувствовала каждое движение Ка’ту с болезненной отчетливостью. Его руки, грубые и мозолистые, рванули черную сеть на её бедрах, впиваясь пальцами в синяки. Он вошел в неё рывком и из горла К’саари вырвался первый, хриплый стон боли. Лоно саднило, измученное ночным круговоротом, и каждый толчок ощущался как удар ножа, вонзающегося в живую рану. — Стони, — приказал он, вколачивая её тело в рифленую сталь. — Громче! Пусть они слышат, чья ты. Он перевернул её, ставя на четвереньки на грязный, покрытый технической смазкой и пылью бетон. Холодная жижа пачкала её разбитые колени, а Ка’ту навис сверху, впиваясь зубами в её плечо. К’саари задыхалась. Воздух в проходе был спертым, а звуки ударов плоти о плоть множились эхом от железных стен. Её стоны становились всё надрывнее, смешиваясь с хриплым дыханием воина. Тело содрогалось в конвульсиях, но остатки души почему-то внезапно разваливались на части. Иллюзорная защита Ка’ту, этот щит из его грубой силы, вдруг показался ей клеткой. В голове, вопреки воле, вспыхнул образ: бирюзовая вода, светящийся лес и знакомые глаза . Нежность, которую она так отчаянно пыталась выжечь из себя пеплом, вдруг захлестнула её изнутри. Боль внизу живота и нарастающее, грязное возбуждение сплелись в один тугой узел. К’саари чувствовала, как её воля ломается. Она не хотела быть здесь. Она не хотела принадлежать этому зверю, ни кому-либо из клана. — Ло’ак... — сорвалось с её губ вместе с долгим, вибрирующим стоном.   Это имя прозвучало как крик о спасении, как мольба, брошенная в лицо этой грязи. Ка’ту внезапно замер. Ритм его толчков сбился. Он рывком дернул её за косу назад, заставляя К’саари выгнуть шею и посмотреть ему в лицо. Его глаза сузились, в них вспыхнула ярость. — Как ты меня назвала? — прошипел он, его голос был полон угрозы. — Кто это? Кто такой Ло’ак? К’саари широко открытыми глазами смотрела в черноту над его плечом. Имя лесного мальчишки, чужое для этого клана, незнакомое и странное, всё еще вибрировало в воздухе. Мужчина не знал его, но он почувствовал в этом имени свою главную угрозу — то, что её душа не принадлежит ему. — Отвечай! — он с силой вошел в неё вновь, заставляя её вскрикнуть от боли. — Чье имя ты выкрикиваешь, когда я в тебе? Но К’саари только захлебывалась стонами, не в силах вымолвить ни слова правды. Она знала, что этот воин может убить её прямо здесь, но её сердце, раздавленное и грязное, продолжало звать только его. Ка’ту закончил грубо, с яростным рыком, изливаясь в неё так, словно хотел выжечь этим жестом любое чужое воспоминание. Он отстранился, тяжело дыша, и брезгливо толкнул её ногой. — Иди, — бросил он, вытирая руки о бедра. — Но если я еще раз услышу это имя... я вырежу его у тебя на языке. К’саари осталась лежать в грязи, чувствуя, как по бедрам стекает горячая влага. Она была 'защищена' Но внутри неё была лишь выжженная пустота. Девушка поднималась с холодного бетона медленно, чувствуя, как каждое движение отзывается тупой болью в лоне и коленях. Смесь технической смазки, пыли и чужого семени неприятно холодила кожу, но внутри жгло гораздо сильнее. Она совершила непростительную, смертельно опасную ошибку. Имя, которое должно было быть заперто в самом темном уголке ее израненной души, сорвалось с губ в момент самого низкого падения. Она шла за Ка’ту, глядя в его широкую, напряженную спину. Воин был разъярен. Его мужское самолюбие, его право собственности, которое он только что пытался закрепить перед всем кланом, было подточено этим чужим, мягким именем. Когда они вышли к костру, взгляды охотников и воинов впились в них, как жадные насекомые. Те, кто провожал их в тень контейнеров похотливыми смешками, теперь жаждали подробностей. Ка’ту уселся у огня, демонстративно широко расставив ноги. Его лицо было темнее грозовой тучи. — Ну что, Ка’ту? — оскалился один из воинов, почесывая подбородок. — Укротил эту кобылку? Мы слышали, как она заходилась. Неужели ты так глубоко в нее вогнал свою ярость? Охотники вокруг загоготали, посыпались грязные шуточки. Они ждали от соплеменника бахвальства, подробностей о том, как он ломал ее сопротивление. Но Ка’ту молчал, глядя на огонь, а потом сплюнул в костер, и его голос прозвучал как удар : — Девка посмела орать чужое имя, — процедил он, и смех мгновенно оборвался. — Какое-то нелепое имя. Не наше. В кругу воинов повисла тяжелая, недоуменная тишина. Это было худшее оскорбление для мужчины Мангкван — взять женщину и услышать, что ее мысли в этот момент принадлежат другому. Они смотрели на Ка’ту с едва скрываемым презрением, а на К’саари — с опасным любопытством. Для них это было признаком того, что «дефектная» девчонка окончательно сошла с ума или, что хуже, предала их в своих мыслях. К’саари, не в силах выносить это давление, ушла к женщинам. Но там ее ждал другой ад. Охотницы вновь с хищным интересом окружили ее. В их глазах не было сочувствия — только яд и желание растоптать ту, кто посмел выделиться. — О, наша маленькая К’саари сегодня была очень громкой! — пропела та самая охотница со шрамом, оскалившись в издевке. — Даже ночью, когда тебя драли все подряд, ты не скулила так надрывно. Что за имя, К’саари? Чьего призрака ты звала в своей грязи? — Может, она нашла себе лесного духа? — подхватила другая, толкая К’саари в плечо. — Надеялась, что он вытащит ее из-под Ка’ту? Глядите, она вся дрожит. Неужели Ка’ту так плох, что тебе пришлось звать кого-то еще, чтобы не чувствовать его в себе? К’саари молчала, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони, покрытые красной краской. Она чувствовала себя выставленной на позор, обнаженной до самого сердца. В мыслях охотниц она была предательницей, дурой, которая променяла защиту сильного воина на бредни о ком-то далеком. Они ненавидели ее за эту «инаковость», за то, что даже в этой грязи она умудрилась сохранить в себе кусочек чего-то, что они давно в себе выжгли. Пусть лают — думала К’саари, чувствуя, как внутри закипает холодная ненависть. Но этот позор был единственным, что давало ей силы дышать в этом мертвом железном городе. К'саари ещё долго сидела неподвижно, боясь даже вздохнуть полной грудью. Каждое движение вызывало резкую, пульсирующую боль. Ссадины на спине горели, а внутри всё ныло от грубости Ка’ту. Но странное дело — если тело кричало от муки, то душа внезапно затихла. Она словно окончательно превратилась в холодный камень, покрытый коркой льда. Выкрикнутое имя  было последним всплеском живого чувства, последним криком утопающего. Теперь наступила пустота. Солнце медленно сползало за горизонт Бриджхеда, окрашивая стальные башни людей в зловещий, кроваво-рыжий цвет. Тени удлинялись, становясь похожими на костлявые пальцы, тянущиеся к костру Мангкван. — Эй, иди сюда! — голос Ка’ту перекрыл гул базы. Он сидел в кругу мужчин, развалившись на ящике, и жестом приказывал К’саари подойти. В его руках был кусок полусырого, сочащегося жиром мяса. Он смотрел на неё тяжело, с вызовом, но в этом взгляде больше не было той испепеляющей ярости, что в проходе между контейнерами. Теперь там было спокойствие хищника, который точно знает: добыча никуда не денется. К’саари медленно поднялась и подошла. Охотники притихли, наблюдая за ней. Ка’ту по-хозяйски притянул её к своему бедру, заставляя сесть рядом на пыльную землю, и протянул ей еду. — Ешь, — коротко бросил он. — Ты нужна мне сильной. Его рука снова легла ей на затылок, пальцы собственнически зарылись в волосы. К’саари чувствовала на себе взгляды других воинов — в них больше не было того сального блеска, с которым они смотрели на «общую» девку ночью. Теперь в них читалось признание её статуса. Для Ка’ту больше не имело значения, чьё имя сорвалось с её губ в момент экстаза или боли. Это была лишь минутная слабость плоти, бредни, которые он выбил из неё своими толчками. Он пометил её своим запахом, своими синяками и своим семенем. В его глазах — и в глазах всего клана — она теперь принадлежала ему, как его нож или его икран. К’саари впилась зубами в жесткое мясо, чувствуя вкус крови и соли. Она смотрела в огонь, и в её голове промелькнула одна-единственная, почти кощунственная мысль, принесшая ей горькое облегчение. Как хорошо, что в нашем клане не делают Цэхейлу, — подумала она, ощущая тяжесть руки Ка’ту на своей шее. У лесных и рифовых и других племен связь была священной, неразрывной нитью душ. Если бы Ка’ту захотел соединиться с ней косами, он бы увидел там образ Ло’ака. Он бы почувствовал ту нежность, которую она прятала, и выжег бы её вместе с её разумом. Но здесь, среди пепла и гари, связь была только физической. Грязной, болезненной, но поверхностной. Её лоно могло принадлежать Ка’ту, её тело могло подчиняться его приказам, но её коса оставалась нетронутой. Она сидела рядом с ним, греясь у костра, «своя» среди «своих», и впервые за долгое время чувствовала, что эта ложь — её самая надежная броня. Ночь опустилась на временный лагерь тяжелым саваном, пропитанным запахом остывающего металла и горелого пластика. Костры догорали, превращаясь в тусклые красные глазницы, следящие за воинами. Тишина, наступившая после дневного гула, была обманчивой: в ней слышалось прерывистое дыхание спящих и далекий гул человеческих машин. Ка’ту не собирался уходить в тень. Его интерес к К’саари не угас с наступлением сумерек, а лишь приобрел новую, более наглую и открытую форму. Он сидел у самого костра, где всё еще оставалось несколько охотников и женщин, лениво переговаривающихся между собой. Для него было важно не просто обладать ею, а максимально закрепить свое право здесь и сейчас, перед лицом всего клана. Он рывком притянул К’саари к себе, заставляя её сесть спиной к его груди, между его широко расставленных ног. Его руки, тяжелые и пахнущие копотью, бесцеремонно легли на её живот, а затем поползли выше, сминая черную ткань топа. Он не скрывал своих намерений, в каждом его движении сквозило ледяное пренебрежение к её личным границам. — Моя, — прорычал он ей в затылок, кусая за плечо так сильно, что К’саари вскрикнула, и этот звук эхом разлетелся по притихшему лагерю. Ка’ту плевать хотел на её усталость или боль. Он хотел, чтобы все видели: эта женщина — его территория, его вещь, которой он будет пользоваться тогда, когда захочет, и там, где ему вздумается. Он рывком развернул её к себе, заставляя встать на колени прямо перед всеми, в свете умирающих углей. Его пальцы грубо впились в её подбородок, заставляя смотреть на него. К’саари видела в его глазах отражение огня и тупую, животную уверенность в своей власти. Он начал раздевать её прямо здесь, не заботясь о том, что охотницы переглядываются и скалят зубы в издевках, а мужчины наблюдают за процессом с ленивым, плотоядным интересом. — Смотрите, — казалось, говорил весь его облик. — Я взял то, что другие только топтали по праздникам. Когда он снова вошел в неё, резко и безжалостно, прямо у костра, К’саари зажмурилась. Бетон под её коленями был ледяным, а воздух обжигал легкие. Каждый толчок Ка’ту был заявлением: «Ты никуда не уйдешь. Ты — Мангкван. Ты моя грязь». Его движения были лишены даже намека на уединение, он брал её напоказ, с силой втирая её тело в жёсткую землю, смешивая её красную краску со своим потом. К’саари стонала, и в этих звуках больше не было мольбы — только хриплое принятие своей участи. Душа, запертая глубоко под слоями боли и унижения, молчала. Она позволяла ему делать с собой всё, что угодно. Пусть он клеймит её своими руками, пусть выставляет на позор перед костром. Чем больше грязи он оставлял на её коже, тем надежнее пряталось то единственное, что он никогда не сможет у неё отобрать — её память. Она чувствовала на себе взгляды охотниц, их липкое любопытство и зависть к её «защите». Она чувствовала, как семя Ка’ту снова наполняет её, становясь тяжелым грузом внутри. Он пользовался ею, как инструментом для своего удовольствия, как трофеем, подтверждающим его статус. А К’саари, прижатая лицом к его горячей груди, пока он заканчивал свой акт владения, думала лишь о том, что завтра она станет еще сильнее. Ведь тот, кто прошел через такой позор и выжил, больше не боится ничего.