Пепел

И вот она новая часть! Очень долго не могла её осилить. Пошла читать от безнадеги чужие работы . И знаете что? Я не понимаю, почему когда у работы повышается рейтинг допустим R и выше, характеры персонажей улетают в пи**у. Не всегда, но часто. Я конечно могу прочитать это, если в целом работа написана хорошо или мне просто захотелось почитать что-то не детско сопливое. Но бля. Читала я тут драбл Ло'ак/Нетейам/ожп и было там двойное проникновение. У меня теперь душевная травма. 😱 Пожалуйста, скажите мне, если вдруг моя работа поплывет за берега 😀 Так же спасибо всем за отметки ожидания и комментарии к прошлой части. Один из читателей пожелал в конце суицида К'саари. Для меня это звучит очень соблазнительно. В пробных вариациях она у меня уже выпиливалась или просто умирала... Так что возможно мы придем к такой концовке. И даже если не придём, то страдать нам ещё долго. И держите вашего Ло'ака. Всунула я его на главу раньше, чем планировалось. За счёт того, что сделала ее огромной. Но я блин ненавижу эту часть! Мне она кажется отвратительной. По этому пожалуйста оцените мои старания и страдания и выскажите свое мнение ❤️❤️❤️ Визуалочки к главе. Если вы не любите АИ - проходим мимо . Если вам ок - смотрим обязательно! https://vt.tiktok.com/ZSmbxw46C/ https://vt.tiktok.com/ZSmbQN3Xp/ Когда Ка’ту наконец затихает, он не спешит отстраняться. Он придавливает К’саари к себе ещё сильнее. Тяжело и властно, словно клеймит захваченную территорию. Его дыхание, обжигает её затылок. Рука воина лежит на её шее железным замком — это не ласка, а немое напоминание о том, что теперь она принадлежит ему. ​Девушка лежит неподвижно, глядя на звезды, едва пробивающиеся сквозь едкий смог этого мертвого города. Тело превратилось в одну сплошную пульсирующую рану. Лоно все так же саднит от грубых толчков, избитая спина горит, а колени содраны в кровь. Но под этой грязью, под слоем чужого пота и запаха Ка’ту, в её сознании бьется одна-единственная живая мысль, которую не смогли выбить ни воины ночью, ни Ка’ту сейчас... ​Голоса охотников у костра и треск горящего мусора постепенно отдаляются. К’саари, опустошенная физически, проваливается в тяжелый сон прямо в объятиях своего мужчины. ​Мир взрывается внезапно. ​Резкие голоса, грохот оружия, рвут предрассветную тишину. К’саари вскакивает, чувствуя, как Ка’ту мгновенно отбрасывает её, хватаясь за лук. ​— Я хочу её сердце! — раздирающий воздух крик Варанг заставляет К’саари мгновенно прийти в себя. — Принесите мне её голову! ​Цахик указывает на тень, скользящую по крышам. К'саари уверена, что видела силуэт  Нейтири. ​В этот момент всё внутри девушки переворачивается. Она смотрит на ярость Варанг и на летящих к своим икранам воинов, и холодная решимость пронзает её насквозь. Если Нейтири погибнет здесь, если её сердце вырвут на этом проклятом бетоне, мир Ло’ака рухнет. Она не может позволить ему вновь узнать такую боль.  ​К’саари лихорадочно натягивает черную сеть, игнорируя боль в измученном теле. Она вскакивает на своего икрана, впиваясь коленями в его бока. Её руки, по локоть выкрашенные красным, сжимают поводья так сильно, что белеют костяшки. ​Она взмывает в небо вслед за Ка’ту. Ветер бьет в лицо, вымывая остатки ночного унижения. Она должна быть первой. Она должна добраться до лесной воительницы не для того, чтобы исполнить волю Цахик, а чтобы встать между ней и клыками своего клана. Пусть Ка’ту считает, что она охотится вместе с ним. На самом деле она идет на самое страшное предательство в своей жизни, потому что жизнь матери Ло’ака сейчас важнее её собственной. ​— Вверх! — шипит она зверю, устремляясь в гущу погони, готовая подставить свою спину под стрелы Мангкван. К’саари летела в первых рядах, почти касаясь крыла икрана Ка’ту. Под ними расстилался индустриальный ад Бриджхеда. Бесконечные лабиринты стальных труб, раскаленные палубы человеческих кораблей и острые шпили радиовышек, разрезающие предрассветный смог. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным гарью и химикатами, а турбины гигантских вентиляторов создавали опасные воздушные воронки. ​Нейтири, словно стремительная ласточка, маневрировала между кранами-гигантами, используя каждую стальную опору как укрытие. Ка’ту, ухмыляясь, перехватил автомат — уродливое человеческое оружие, которое он научился использовать с пугающей эффективностью. Он уже навел ствол на удаляющийся силуэт лесной воительницы, готовясь прошить её спину свинцом. ​В этот момент в голове К’саари всё замерло. Она видела палец Ка’ту на спусковом крючке и понимала: если он выстрелит, Ло’ак потеряет мать. Эта мысль, чистая и холодная, как горный ручей, перекрыла весь шум боя и боль в избитом теле. Ради него. Только ради него. ​Реакция была мгновенной. Она не просто толкнула его — она направила своего икрана на таран. ​В узком пространстве между двумя железными блоками из металла и стекла К’саари резко дернула поводья. Её икран врезался в бок зверя Ка’ту всем весом. Раздался оглушительный скрежет когтей по металлу и хриплый вскрик животных. Ка’ту не успел нажать на спуск: от мощного удара его икран отбросило на массивную вентиляционную трубу. ​Автомат выскользнул из его пальцев, со звоном ударился о железную платформу и полетел в бездну между уровнями города. Сам воин едва удержался в седле, вцепившись в косу своего зверя, но инерция столкновения была слишком сильной. Его занесло в сторону, и он сшиб еще двоих охотников, летевших следом. Стая Мангкван превратилась в клубок из крыльев и яростных криков, зажатый в узком стальном каньоне. ​Строй окончательно рассыпался. Вперед, сквозь облако пара из пробитой трубы, устремилась лишь Варанг, не желая упускать добычу. ​К’саари на мгновение встретилась взглядом с Ка’ту. С его лица исчезла похоть и самодовольство, осталась только ледяная, первобытная жажда мести. Он видел её предательство. Он видел, как она, его «женщина», его собственность, уничтожила его триумф. ​— Тварь! — его рев утонул в гуле базы, но взгляд обещал смерть. ​К’саари не стала ждать. Она резко развернула икрана, закладывая крутой вираж под опору моста. Теперь она была целью номер один. За её спиной разворачивались разъяренные воины её собственного клана, для которых она теперь была хуже самого заклятого врага. Она летела над гудящим железным городом, петляя между кранами и кабелями, чувствуя, как за ней по пятам следует дыхание Ка’ту, жаждущего смыть свой позор её кровью. К’саари влетела в густую завесу пара, вырывавшуюся из разорванной магистрали охлаждения. Здесь, в сердце недостроенных уровней Бриджхеда, мир превратился в смертоносную паутину из натянутых стальных тросов, гудящих кабелей и острых ребер недостроенных ярусов. Она не искала битвы — она просто бежала, подгоняемая диким, первобытным желанием выжить. ​Позади, разрезая влажную мглу, шел Ка’ту. Она не видела его лица, но слышала тяжелые, яростные взмахи крыльев его зверя. Он не отступал. Для него она больше не была добычей или его «женщиной» — она стала живым оскорблением, которое нужно было стереть с лица земли. ​К’саари не хотела убивать его. В её изломанном мире наличие хозяина, пусть даже такого жестокого, было единственным залогом призрачной стабильности. Но сейчас, когда тень его икрана накрыла её в серой пелене, она поняла: он не примет извинений. ​Её икран вновь резко ушел в крутой вираж, едва не зацепив крылом железную сваю. К’саари вскинула лук. Пальцы, всё еще липкие от вчерашней копоти и грязи, действовали на одних инстинктах. Она не целилась в самого воина — она выстрелила в густую серую мглу, туда, где захлебывался в реве чужой зверь. ​Стрела исчезла в паре. Раздался резкий, болезненный визг икрана, а следом — глухой, тяжелый удар о металлическую конструкцию и скрежет когтей по стали. К’саари не оглянулась. Она не знала, рухнул ли Ка’ту в бездну нижних уровней или его зверь смог зацепиться за платформу в последний момент. Судьба её «хозяина» скрылась в тумане, оставив после себя лишь эхо затихающего крика. ​В этот момент весь Бриджхед содрогнулся, словно живое существо. По железному городу прокатилась волна взрывов. Огненные грибы вспыхивали то тут, то там, выплевывая в небо обломки и черный маслянистый дым. Пламя жадно лизало стальные опоры, окрашивая смог в багровый цвет. ​В воздухе воцарился хаос. Тяжелые «Скорпионы» людей с ревом проносились между вышками, поливая огнем всё, что движется. Охотники Мангкван, дезориентированные дымом и грохотом, окончательно потеряли цель. Они больше не преследовали Нейтири — они метались в огненном лабиринте. ​К’саари зависла в воздухе, тяжело дыша. Она была одна посреди этого стального ада. Без защиты Ка’ту, без тени клана. Только она, её икран и имя лесного мальчика, которое теперь было её единственным ориентиром в этом дыму. Она оставалась в густом, удушливом дыму, стараясь не реагировать на грохот взрывов, который, казалось, разрывал сам воздух Бриджхеда. Она методично, одним точным движением за другим, накладывала стрелы на тетиву. В пролетающих мимо тенях она угадывала противников и выпускала стрелу за стрелой, работая на чистых инстинктах, пока колчан не опустел наполовину. Затем она резко натянула поводья, заставляя икрана рвануть вверх. Ей нужно было выйти из пелены гари, чтобы осмотреться и понять, во что превратился этот город. С высоты открылась жуткая картина. Бриджхед был объят пламенем. Многие человеческие здания, еще недавно казавшиеся незыблемыми стальными крепостями, теперь полыхали, выбрасывая в небо оранжевые языки огня. Сталь стонала под натиском жара. В воздухе, словно стальные осы, зависли летающие машины людей. Их прожекторы и вспышки выстрелов резали сумерки. К’саари проводила взглядом группу воинов Мангкван — они не отступали, собрались и слаженным строем, игнорируя хаос вокруг, они стремительно ринулись куда-то вглубь города, исчезая между горящими корпусами лабораторий и жилых блоков. Девушка замерла на мгновение, балансируя на потоках горячего воздуха, и посмотрела туда, куда ушли её соплеменники. К’саари сквозь зубы выругалась, чувствуя, как ярость борется с инстинктом самосохранения, но всё же направила икрана следом за воинами Мангкван. Она не летела открыто: прижимаясь к холодным стенам зданий и скрываясь в густых тенях промышленных конструкций, девушка осторожно продвигалась вглубь города. ​Вскоре внизу, на залитом резким светом прожекторов пятачке, она заметила фигуру Джейка Салли. Мангкван замерла от удивления — Торук Макто был одет в странную оранжевую одежду. Она выглядела абсолютно чуждой для На’ви: слишком плотная, неестественно яркая, полностью закрывающая тело, словно вторая кожа, лишенная дыхания. ​В этот момент рядом с пленным Салли возник человеческий мальчишка — тот самый «паук», который, как ранее видела К’саари, обладал редким даром дышать воздухом Пандоры без маски. Её поразило то, что он оказался здесь, в самом эпицентре огненного ада. Однако еще больше её удивило другое: как только мальчик появился рядом с Джейком, грохот выстрелов и рев орудий внезапно стихли. Огонь был прекращен. ​Девушка наблюдала за этой сценой сверху, затаив дыхание, понимая, что в этом мертвом городе правила игры снова изменились. Она наблюдала, как Салли и человеческий мальчишка, воспользовавшись внезапной паузой, нырнули в густые тени между строениями и исчезли из виду. Наступила странная, давящая тишина. Солдаты RDA и воины Мангкван замерли на своих позициях, превратившись в неподвижные изваяния. ​Нет приказа, — мелькнуло в голове у девушки. Безволие этой толпы пугало сильнее, чем открытый бой. ​Она осторожно направила своего икрана вниз, приземляясь на узком уступе в глубокой тени массивного здания. Спрыгнув на холодный металл, К’саари тяжело вздохнула и приложила ладонь к голове зверя, чувствуя его прерывистое дыхание. — Тише, Кару, — едва слышно прошептала она, пытаясь успокоить и его, и себя. ​Вопрос о том, совершила ли она глупость, даже не стоял. Ответ был очевиден. Она вернулась в клан, прошла через унижение, позволила Ка’ту заявить на себя права, наполнила себя пеплом до краев — и всё это ради чего? Чтобы в решающий момент предать своих из-за лесного мальчишки, который, скорее всего, никогда её не простит? ​Девушка обессиленно прижалась щекой к жесткой чешуе шеи зверя, закрывая глаза. — Какая глупость... — выдохнула она в пустоту. ​Внезапно вдали, на фоне полыхающего неба, она заметила знакомый силуэт. Икран Нейтири, нагруженный тремя наездниками, тяжело, но уверенно набирал высоту. Великая охотница забирала своего мужа, покидая чертоги этого мертвого, пропитанного кровью и маслом города. ​К’саари медленно взобралась на икрана. Когда она сжала ногами бока животного, острая, пульсирующая боль в лоне заставила её тихо зашипеть и до боли закусить губу. Тело напоминало о Ка’ту и о ночном безумии при каждом движении, но она не позволила себе медлить. ​Превозмогая физическую муку и осознание собственного краха, она заставила Кару взлететь. Держась на почтительном расстоянии и скрываясь за облаками дыма, К’саари последовала за Нейтири, ведомая каким-то иррациональным, болезненным желанием убедиться, что они действительно в безопасности. Вырываясь из огненного ада Бриджхеда, чувствуя, как за спиной оседает пыль и гарь, она шла на почтительном расстоянии, стараясь не потерять из виду размашистые взмахи крыльев икрана Нейтири. Сердце колотилось где-то в горле, выплескивая остатки адреналина в кровь. Погони не было. Видимо, в этом стальном лабиринте сейчас было слишком много других дел. К’саари летела в серой дымке, и когда Нейтири резко пошла на снижение, она едва не упустила её. Девушка сначала подумала, что женщина просто исчезла среди деревьев, но, спикировав ниже, заметила икрана лесной воительницы в лесу у реки. Она посадила Кару рядом, но стараясь не привлекать внимания. Вокруг не было ни души. — Решили передохнуть? — подумала К’саари, чувствуя, как во рту пересохло от пепла. Она буквально сползла из седла. Ноги, стертые и дрожащие, не сразу выдержали вес, и девушка осела на землю рядом с Кару. Грязь, пот и остатки красной краски на её руках смешались с лесной пылью. Боль внизу живота накатила новой волной, заставляя её сжать челюсти. Кару, заметив самку рядом, издал довольный клич и широко замахал крыльями, приветствуя сородича. Этот звук всполошил лесную тишину, и К’саари обреченно привалилась к боку своего зверя. Прятаться больше не было смысла. — Тише ты, — шипит К’саари, накрывая ладонью горячую, вибрирующую шею икрана. — Самку захотел? Не время. Кару шумно выдыхает, обдавая её лицо влажным паром, и покорно склоняет голову к плечу хозяйки. Девушка замирает. Лес вокруг реки кажется слишком спокойным после стального лязга Бриджхеда, но эта тишина обманчива. Она чувствует, как прохладный воздух лижет её ссадины на спине и как невыносимо тяжелеет внизу живота — тело всё еще помнит ритм Ка’ту, словно грязное эхо. Тишину разрывает шорох папоротников. Из густой чащи, окутанной речным туманом, выходят трое: Джейк Салли, Нейтири и человеческий мальчишка. Атмосфера вокруг них густая, почти осязаемая — такая бывает перед сильной бурей. Они идут не как победители, а как те, кто только что пережил внутреннюю катастрофу. На лице Нейтири больше нет ритуальной сажи и копоти клана Мангкван. Кожа чиста, если не считать едва заметных, высохших дорожек от слез, проложивших путь по ее лицу. Она кажется постаревшей на целую жизнь за эти несколько часов. К’саари не делает попытки встать. У неё нет на это ни сил, ни гордости. Она просто смотрит на них снизу вверх, все так же, прижимаясь к икрану. — И ты тут, — голос Джейка Салли звучит как удар хлыста. Он замирает, глядя на неё сверху вниз. В его глазах — усталость пополам с раздражением. Эта девчонка, эта «пепельная» тень, преследующая его семью, кажется ему последней каплей в чаше сегодняшнего безумия. — Ты же вернулась к своим, — он делает шаг вперед, его хвост нервно хлещет по высокой траве. — Что ты здесь забыла? Зачем ты идешь за нами? К’саари молчит, лишь плотнее сжимает губы. Она не может сказать ему про Ло’ака. Не может сказать, что ради его матери она только что приговорила себя к смерти в собственном клане. — Джейк, — Нейтири мягко кладет ладонь на его грудь, останавливая поток гнева. Её голос звучит глухо, в нем сквозит странная, женская солидарность, рожденная из общего пепла. — Нужно время… Нам. Она выделяет это «нам» особенным образом. В её взгляде, направленном на К’саари, нет тепла, но есть понимание. Она не имеет в виду Салли или мальчика. Она говорит о женщинах. Турук Макто затихает. Его взгляд, привыкший сканировать поле боя, невольно скользит по фигуре мангкван. Он замечает всё: сбитые в мясо колени, потеки красной краски, смешанные с грязью, и массу багровых, сизых гематом, покрывающих её бедра и живот. Это не раны от пуль или ножей. Это следы другого насилия, более древнего и грубого. Джейк кривится, словно от физической боли. Как воин и как мужчина, он понимает, какую цену она заплатила за возвращение в «родной» клан. Он коротко кивает жене, понимая, что сейчас его присутствие здесь лишнее. — Пойдем, — бросает он Пауку, который в замешательстве переводит взгляд с одной На’ви на другую. Салли уводит мальчишку обратно в лес, оставляя двух женщин на берегу реки. К’саари остается сидеть на сырой земле, чувствуя, как взгляд Нейтири медленно, почти осязаемо, ощупывает её израненное тело. К’саари инстинктивно напрягается, когда Нейтири делает шаг к ней. Каждый мускул избитого тела кричит о близости опасности — она привыкла, что приближение другого воина сулит либо удар, либо принуждение. Воительница останавливается у самой кромки воды и резким, коротким жестом кивает девушке, приказывая подойти. — Со мной всё в порядке, — бросает К’саари, оставаясь на месте. Она смотрит на Нейтири исподлобья, с глубоким недоверием. Для неё эта жалость кажется лишь иной формой унижения. В ответ Нейтири издает низкое, предупреждающее шипение. Она не забыла ту картину в лагере Мангкван: посреди мертвого города, в свете костра, она видела эту девчонку в тисках воина. Нагую, беззащитную, отданную на растерзание. В мире Оматикайя любовь и близость — это священный союз, а не то варварство, что она лицезрела. Там любимых женщин не выставляют напоказ и уж тем более не истязают до кровавых ран, бросая потом в пыль, как использованную вещь. — Мои дети не увидят тебя в таком виде. Мой сын... не увидит! — каждое слово женщина выталкивает сквозь плотно сжатые зубы. Напоминание о ее сыне звучит как последний аргумент, не терпящий возражений. К’саари кривится от боли и злости, но авторитет Великой Охотницы и упоминание мальчика заставляют её подчиниться. Она с трудом поднимается на дрожащих ногах и подходит ближе. Нейтири не церемонится. Она хватает К’саари за руку — железная хватка, не оставляющая выбора — и резко, словно нерадивое дитя, усаживает её на мелководье. Брызги прохладной речной воды обжигают ссадины на бедрах. Воительница принимается тереть кожу девушки, безжалостно смывая слои дорожной пыли, копоти и чужого запаха, который въелся в тело К’саари за эту бесконечную ночь. Вода в реке была обжигающе холодной, но девушке она казалась почти кипящей на фоне её воспаленной кожи. Нейтири действовала решительно, без капли ложной нежности, втирая речной песок и воду в кожу девушки, словно пыталась содрать с неё само воспоминание о клане Мангкван. К’саари инстинктивно втянула голову в плечи и зашипела, когда загрубевшие пальцы женщины прошлись по свежим кровоподтекам на ребрах. Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони, но не сделала ни единой попытки вырваться. В этом суровом, почти грубом ритуале было нечто, чего К’саари не знала многие годы — внимание. Это была странная, колючая забота, лишенная ласковых слов, но в ней чувствовалось признание её живым существом, а не просто вещью для утоления голода воина. Нейтири методично смывала слой за слоем: краска, грязь и следы чужого присутствия. Нейтири не смотрела в глаза К’саари, она была сосредоточена на работе. Её движения стали чуть медленнее, когда она коснулась особенно глубокого следа на плече девушки — следа зубов и отпечатка чьих-то тяжелых пальцев. На мгновение пальцы воительницы замерли, и К’саари почувствовала, как по её спине пробежала дрожь. Это не был страх. Это было болезненное облегчение от того, что кто-то другой, сильный и свободный, видит её раны и не отворачивается. — У тебя сильное сердце, мангкван, — негромко, почти неразличимо за шумом воды, произнесла Нейтири. — Эта грязь останется здесь, в реке. К’саари опустила взгляд на свои руки, которые теперь снова становились светлыми под слоем воды. Она чувствовала себя опустошенной, выскобленной до костей. Ей было больно, ей было холодно, но впервые за долгое время она не чувствовала себя «грязной». Подготовка к финальному столкновению началась незамедлительно. Времени не было: через два дня Небесные люди должны были войти в Бухту Предков, чтобы снова начать свою кровавую жатву среди тулкунов. ​К’саари молча следовала за четой Салли в Ава’атлу. У неё действительно не осталось выбора — мосты в Бриджхед были сожжены её собственными руками, а путь назад в клан означал только смерть от руки Ка’ту, либо другого воина, желающего подарить ее голову цахик. Она была как сорванный лист, который несет течением. ​Прибыв в поселение Меткаина, К’саари поступила иначе, чем раньше. Она не осталась на косе, а спрятала Кару глубоко в лесной чаще острова, приказав зверю не выдавать себя. Ей нужно было стать невидимой здесь, среди рифовых на’ви, которые и так смотрели на «пепельную» с нескрываемым подозрением. ​Весь остров гудел, как встревоженный улей. Прибытие Джейка Салли на Туруке стало искрой, разжегшей пламя. Огромная тень Великого Леонаптерикса, накрывшая Ава’атлу, заставила замолчать даже самых ярых скептиков. Турук Макто не просто вернулся — он вернулся как символ неизбежной войны. ​К’саари стояла в толпе на’ви, стараясь слиться с окружением. Ей было странно и дико чувствовать себя частью этого общего порыва. Она, привыкшая к жестокой иерархии Мангкван, где каждый был сам за себя под тяжелым взглядом Варанг, теперь слушала речи Джейка. ​Голос Салли гремел над бирюзовой лагуной, усиленный эхом скал. Он говорил о единстве, о защите братьев-тулкунов и призывал гонцов лететь в ближайшие кланы. ​— Мы не можем ждать, пока они придут к нам! — разносилось над водой. — Мы должны собрать всех, кто готов сражаться! ​К’саари смотрела на него, а потом её взгляд невольно начал искать в толпе Ло’ака. Среди сотен возбужденных воинов, вскидывающих копья, она пыталась поймать то самое лицо, ради которого она сейчас стояла здесь — чистая от грязи, но всё еще изломанная внутри. Она была «хвостом», незаметной тенью великой истории, чья собственная битва уже давно перешла в разряд тихой, подспудной боли. Девушка до боли в глазах всматривалась в ряды воинов, но мальчишки среди них не было. На возвышении стояли лишь его сестры, сосредоточенные, внимающие каждому слову отца. Взгляд девушки невольно переметнулся на Нейтири. Воительница смотрела на Джейка с таким неприкрытым благоговением и верой, что у К’саари перехватило дыхание. Это не была покорность рабыни или обязанность «женщины воина», которую она видела в своем клане. Это была сила, умноженная на двоих. Их связь была видна без слов, она пронзала пространство между ними ярче, чем солнечные блики на воде. К’саари нахмурилась, и в груди неприятно кольнуло. Это зрелище — такое правильное, такое чистое — вызывало у неё почти физическое отторжение. Она вновь чувствовала себя грязным пятном на этом празднике праведного гнева. Скоро Ава’атлу захлебнется от прилетающих кланов, станет шумно и тесно, и её «чужеродность» станет видна всем, как бельмо на глазу. Она незаметно выскользнула из толпы, стараясь не привлекать внимания. Здесь, среди речей о чести и великих битвах, она была лишней. Пепел Мангкван всё еще сидел у неё под кожей, несмотря на все усилия Нейтири отмыть её в реке. Девушка начала медленно обходить деревню, заглядывая в тени маруи и за выступы скал. Лесного мальчишки нигде не было. Она искала его глазами, надеясь увидеть хотя бы мелькнувший полосатый хвост или услышать его голос, но берег был пуст. Впрочем, спокойствие Джейка и Нейтири говорило само за себя — если бы с их сыном что-то случилось, Турук Макто не стоял бы здесь, толкая речи. Значит, он где-то поблизости. Скорее всего, там, где ему всегда было спокойнее, чем среди людей. К’саари вышла к дальней оконечности рифа, где шум толпы становился глухим рокотом. - может со своей рифовой подружкой ... Она опустилась на теплый песок в тени раскидистого дерева, обхватив колени руками. Боль в теле поутихла, сменившись тяжелой усталостью. Ей нужно было решить, что делать дальше, ведь когда начнется бой, ей придется либо сражаться за тех, кто её презирает, либо исчезнуть навсегда. Сражаться и исчезнуть, — эта мысль пульсировала в висках, как единственный логичный финал. ​К’саари смотрела на свои руки, которые теперь, без красной краски и грязи, казались ей почти чужими. Какие ещё у неё могли быть варианты? У неё не осталось ни дома, ни защиты, ни имени. Весь мир сузился до этого крошечного клочка песка и огромного, равнодушного океана. Погибнуть в бою за что-то стоящее, за «благую цель», о которой так громко кричал Салли... По крайней мере, это смыло бы остатки позора лучше, чем любая речная вода. ​— Какая глупость, — привычно прошептала она, и звук собственного голоса показался ей сухим, как треск ломающейся ветки. ​Она сердито зарылась босыми ногами в теплый, мелкий песок, словно пытаясь заземлиться, спрятаться от этих пафосных мыслей. Дурацкие мечты. В её жизни никогда не было места для героизма, только для выживания. ​Просидев так еще какое-то время и дождавшись, пока шум толпы в Ава’атлу станет совсем невыносимым, К’саари поднялась и ушла вглубь острова, туда, где в густых зарослях был спрятан Кару. ​В клане Мангкван к икранам относились наплевательски. Зверь был инструментом, живым оружием, которое легко заменяли на новое, если старое ломалось или начинало давать сбои. Никто не помнил их имен после смерти, никто не ласкал их между вылетами. Но сейчас, в этой тишине перед бурей, К’саари почувствовала к своему зверю странную, щемящую нежность, от которой перехватывало горло. ​Она нашла его в тени огромных папоротников. Кару негромко курлыкнул, узнав хозяйку, и ткнулся мордой ей в ладонь. ​— Послезавтра мы можем оба погибнуть, — тихо сказала она, поглаживая его по грубой, теплой коже. — Ты понимаешь это? ​Икран лишь прикрыл свои янтарные глаза. К’саари, игнорируя ноющую боль в теле, осторожно прижалась к его массивному боку и забралась под тяжелое, кожистое крыло, словно в единственное безопасное убежище на всей планете. Здесь, в коконе из его тепла и запаха чешуи, она наконец позволила себе закрыть глаза, надеясь провалиться в сон раньше, чем её снова настигнут видения мертвого города. Весь следующий день остров содрогался от многоголосого клича. На зов великого Турук Макто прибывали всё новые кланы, забивая небо крыльями икранов, а лагуну скимвингами и корпусами каноэ. Воздух стал тяжелым, наэлектризованным. К’саари этот шум бил по натянутым нервам, она чувствовала себя загнанным зверем в клетке из чужих надежд и пафосных речей. После полудня, когда свет Альфа Центавра стал нестерпимо резким, выжигая цвета на песке, она ушла на отдаленный пляж. Подальше от деревни, туда, где скалы отсекали гул толпы. Морская вода приняла её, как холодный шелк. Она нырнула глубоко, позволяя океану выдавить из легких остатки ядовитого воздуха Бриджхеда. Тело, еще вчера казавшееся разбитым сосудом, наконец перестало ныть, возвращая ей привычную гибкость. Под водой всё было иначе: светящиеся рыбешки стайками огибали кораллы, пульсирующие мягким неоном. К’саари смотрела на эту тихую красоту с горькой усмешкой — забавно находить покой в мелочах именно тогда, когда ты готовишься сгореть. Вдруг сердце споткнулось и забилось чаще. Впереди, в бирюзовом мареве, она увидела знакомый силуэт. Мальчишка. Ло’ак завис в толще воды, глядя куда-то в бездну. К’саари не спешила. Она подплывала медленно, почти невесомо, боясь разрушить это хрупкое мгновение. Вероятно, им обоим перед грядущей резней была жизненно необходима эта тишина, где не нужно быть героем или предателем. Она сократила расстояние. Здесь, под толщей воды, не было клана Мангкван, не было Ка’ту и не было Салли. Ло’ак выглядел растерянным, его глаза расширились, когда он узнал её. Он явно не ожидал ее увидеть, но и не отпрянул. Напротив — он словно зеркало повторил её движение, подаваясь навстречу. Когда они столкнулись, мир перестал существовать. К’саари закрыла глаза, и их губы соединились в коротком, отчаянном поцелуе. Крошечные пузырьки воздуха вырвались на свободу, щекоча кожу и устремляясь вверх, к свету. В этом касании была вся горечь последних дней и весь страх перед завтрашним утром. Дай мне сил, мой лесной мальчик, — эхом отозвалось в её голове. Это не была просьба о защите. Это было прощание с той К’саари, которая умела только ненавидеть. Она отстранилась резко, не давая себе времени передумать. Один сильный толчок ногами — и она скрылась в глубине, растворяясь в тенях рифа, прежде чем он успел хотя бы коснуться её руки. К’саари вылетела на берег, жадно глотая воздух, который после подводной тишины казался слишком колючим. Она стояла на мелководье, содрогаясь от рваных вдохов, а по телу стекали тяжелые соленые капли, сверкая под безжалостным светом Альфа Центавра. Внутри всё жгло. Почему всё так? Это казалось злой шуткой — чувствовать эту связь так остро в тот самый момент, когда мир вокруг трещит по швам. Ноги сами понесли её прочь от воды, вглубь леса, подальше от его растерянного взгляда. Она бежала, не разбирая дороги, хлестая плечами по широким листьям папоротников, а пальцы дрожали, когда она невольно прижала их к губам. Ее второй поцелуй. И снова — он. Она ведь давно это поняла. Еще там, среди холодных стен Бриджхеда, когда рискнула всем ради него. Или еще раньше, когда его упрямый взгляд стал единственным, что удерживало её на плаву. Она любила его — осознанно, больно, вопреки всему, что ей вдалбливали в клане Мангкван. Ло’ак, сам того не зная, забрал себе всё её сокровенное. Всё то чистое, что она умудрилась не вытравить из себя, и всё то чуждое, поломанное, что она приволокла за собой из прошлой жизни. Теперь всё это без остатка принадлежало ему. Весь её свет и вся её тьма. Она затормозила у густых зарослей, где прятался Кару, и бессильно привалилась спиной к замшелому стволу. Глядя в пустоту, К’саари поняла самое страшное: теперь, когда она окончательно признала это чувство, ей есть что терять. И эта любовь перед лицом неминуемой бойни была тяжелее любых шрамов на её теле.