Пепел

Я жутко хотела спать, но часть выложила. Радуемся! Джейк нагнал сына у самой кромки воды, где шум прибоя заглушал голоса обитателей маруи. Ло’ак шел быстро, глядя себе под ноги, и остановился лишь тогда, когда тяжелая рука отца легла ему на плечо. Воспитательных бесед в последнее время стало слишком много. Джейк чувствовал это по тому, как каменели мышцы сына при его приближении, как Ло’ак заранее втягивал голову в плечи, готовясь к очередному выговору. Самое паршивое было в том, что сейчас он сам не до конца понимал, что именно хочет спросить или «втолдычить» в голову своему безрассудному парню. Ло’ак вроде бы ничего и не сделал — по крайней мере, ничего такого, за что можно было бы официально наказать. Он просто плавал. Он просто учил гостью. — Ло’ак, постой, — негромко произнес Джейк. Сын обернулся. В свете люминесцентных растений его лицо казалось бледным, а глаза — вызывающе честными, что злило Джейка еще больше. Если бы он врал, было бы проще. — Да, сэр? — Ло’ак выпрямился, принимая свою обычную «оборонительную» стойку. Джейк замолчал, подбирая слова. Он не мог сказать: «Мне не нравится, как она на тебя смотрит». Не мог сказать: «Я боюсь, что ты влюбишься в ту, кто не знает слова "нежность"». Это звучало бы слабо. Но перед глазами всё еще стояла К’саари, огрызающаяся на него, вождя, ради того, чтобы прикрыть Ло’ака. — Что между вами происходит? — наконец прямо спросил мужчина, глядя сыну в глаза. — И я не про уроки ныряния. Сегодня в маруи... она вела себя так, будто я угрожаю её собственности. — Ничего, — буркнул Ло’ак, упрямо отводя взгляд на темную воду, в которой отражались звезды. — Ты просто, как всегда, устраиваешь допрос. Это никому не нравится. Внутри неприятно кольнуло отцовское слово «собственность». Оно жгло сильнее, чем соль в свежей царапине. Он не был вещью, не был трофеем, который можно присвоить, и уж точно не хотел чувствовать себя так, будто его нужно охранять от собственного отца. — Она защищала тебя, Ло’ак, — отрезал Джейк, делая шаг ближе и заглядывая сыну в лицо. — И это то, что меня беспокоит. Ты понимаешь, во что ввязываешься? Эта девушка — не Цирея. У неё внутри выжженная земля. Юноша резко вскинул голову. Его глаза сверкнули в сумерках. — Тебя беспокоит, что меня защищают? — в его голосе прорезалась горькая, звенящая нота. — Это так странно для тебя, да? Что кто-то встал на мою сторону, не задавая вопросов? Джейк нахмурился, чувствуя, как разговор сворачивает в опасную сторону, в сторону старых обид. — Не передергивай, — жестко произнес Салли-старший. — Речь о ней. Ты видишь в ней израненную душу, которую хочешь спасти. Но такие, как К’саари, не умеют просто дружить или просто любить. Они вцепляются в то, что им дорого, мертвой хваткой. Ты для неё — единственный якорь в этом мире, и она сожрет тебя, если ты позволишь. — Ты делаешь из неё какого-то монстра. А она не такая, — упрямо повторил мальчишка, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Не такая? — произнес Джейк почти шепотом, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. Он шагнул вплотную к сыну, заставляя того смотреть прямо на себя. — А как, по-твоему, она жила в своем клане? Цветочки собирала? Включи голову, Ло’ак. Она из клана, который убивает на’ви без разбора, отрезает им куру и приносит в жертву. Это их кодекс. Их жизнь. Джейк сделал короткую паузу, давая словам осесть в голове сына тяжелым камнем. — Да, она выглядит не такой сумасшедшей, как те, с кем мы встречались. Она молода, она здесь одна. Но она — одна из них. Это у неё в крови. И пока ты ей интересен, пока ты её «якорь», она тебя не трогает. А что будет, если это изменится? Что будет, если её инстинкты возьмут верх? Ты думаешь, она вспомнит про твои уроки доброты, когда её учили только одному — выживать любой ценой? Ло’ак сжал челюсти так, что заболели зубы. Ему хотелось крикнуть, что К’саари уже изменилась, что она защищает Тук, что она... но он вспомнил её взгляд в воде. Тот дикий, первобытный огонь, который вспыхнул в ней на секунду. — Ты судишь её по тому, откуда она пришла, а не по тому, кто она сейчас, — глухо ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Разве не ты учил нас, что каждый сам выбирает свой путь? — Путь выбирают те, у кого есть выбор, — отрезал отец. — У неё за спиной — годы крови. Очнись, сын. Я не хочу однажды найти тебя со вскрытым горлом только потому, что ты решил поиграть в спасителя. — Тогда какого черта вы её оставили? — взорвался Ло’ак, и его голос сорвался на высокую, злую ноту. — Вам тоже нужно быть «хорошими»? Показать всем, какие Салли милосердные? Джейк замер, и его лицо на мгновение превратилось в гранитную маску. Он не ожидал такого прямого удара, но ответил мгновенно, без тени сомнения: — Потому что это её испытательный срок. Я не говорил, что она плохая, Ло’ак. Я призывал тебя быть осторожным и держать дистанцию. Джейк сделал шаг вперед, его голос стал жестким, как сталь. — Потому что сейчас ты выглядишь как тот, кто по глупости потащит её в свою постель... Или она... На последней фразе Турук Макто осекся. Слова повисли в соленом ночном воздухе, тяжелые и грязные. Он резко замолчал, осознавая, что именно он только что сказал своему сыну-подростку. Гнев, который вел его до этого момента, вдруг сменился глухим чувством вины. Он не хотел этого говорить. Не так. У на’ви все было иначе. Они не люди, их привязанности не измерялись человеческой пошлостью, и Джейк, как никто другой, должен был это помнить. Он сам когда-то отринул всё человеческое ради зова, который нельзя было объяснить логикой. Но страх за сына, за его безопасность в руках этой изломанной девчонки, заставил его ударить самым грубым, земным способом. Ло’ак застыл, словно его ударили под дых. Его глаза расширились, а зрачки сузились до крошечных точек. В голове эхом отозвались ощущения сегодняшнего дня: тепло К’саари, её кожа под его ладонью в воде, то, как она прижималась к нему. Слова отца превратили это странное, хрупкое чувство во что-то постыдное и низкое. — Ты... ты правда так думаешь? — прошептал он. В его голосе больше не было ярости, только глубокая, выжигающая обида. — Ты думаешь, я настолько ничтожен? Что всё, что я чувствую, — это… это то, что ты сейчас сказал? Ло’ак сделал шаг назад, и его хвост нервно дернулся, а уши прижались так сильно, что почти полностью исчезли в волосах. Ему стало тошно от того, как легко отец превратил их с К’саари близость, рожденную из общего одиночества, в нечто грязное. — Ло’ак, я не это имел в виду, — быстро начал Джейк, пытаясь исправить содеянное. Он протянул руку, чтобы коснуться плеча сына, но тот резко отпрянул. — Нет, ты именно это имел в виду, — голос юноши окреп, наливаясь горечью. — Ты видишь в ней только убийцу, а во мне — дурака, вечно проблемного сына. И это не меняется, что бы я ни делал. Ло’ак сделал шаг вперед, и в свете люминесценции его глаза казались почти прозрачными от едва сдерживаемых слез. — Меня даже клан Меткаина принял, они увидели во мне воина. Но не ты. Ты всегда только делаешь вид, что понимаешь, а потом всё заново. Очередной допрос, очередное «будь осторожен». Он замолчал на секунду, и эта пауза была тяжелее любого обвинения. — Будь на моем месте брат, ты бы ему такого точно не сказал. Ты бы доверял ему. Ты бы верил, что Нетейам знает, что делает. Но я для тебя всегда буду тем, за кем нужно присматривать, чтобы не натворил глупостей. Имя брата повисло между ними, словно физическое препятствие. Джейк почувствовал, как сердце пропустило удар. Сравнение с Нетейамом было запретной зоной, свежим шрамом, который Ло’ак сейчас вскрыл без всякого милосердия. — Это неправда, — хрипло произнес Джейк, но слова прозвучали слабо даже для него самого. — Правда. И это самое обидное. Ло’ак бросил на него последний взгляд, в котором было столько разочарованной боли, что мужчине захотелось ударить самого себя за ту фразу про постель. Не дожидаясь ответа, парень развернулся и бросился прочь по берегу, скрываясь в ночной тени скал. Он не побежал к маруи — он уходил в противоположную сторону, туда, где шум прибоя был громче и где никто не мог увидеть его лица. Джейк остался стоять один, слушая, как волны разбиваются о берег. Он понимал, что сегодня не просто предостерег сына — он подтвердил его худшие опасения. Он снова сделал Ло’ака «вторым», тем, кому не доверяют по умолчанию. Ло’ак не вернулся ни через час, ни через два. Костёр в маруи начал подергиваться серым пеплом, а тишина внутри жилища стала давящей, почти осязаемой. — Ма’Джейк, что произошло? — тихо спросила Нейтири. Она подошла к мужу, положив ладонь ему на плечо, и заглянула в глаза, в которых отражалась тяжелая усталость и тень запоздалого раскаяния. Тот лишь покачал головой, не зная, как облечь в слова ту грязь, что сорвалась с его языка на берегу. Как признаться жене, что он снова ударил сына по самому больному месту? — Может, нам его поискать? — спросила Кири. Она отложила плетение и бросила тревожный взгляд на Тук, которая уже крепко спала в гамаке, обнимая свою игрушку и даже не подозревая о буре, разразившейся в семье. — Я могу его найти, — ровно произнесла К’саари. Она сидела на краю своей циновки, неподвижная, как статуя. В её голосе не было вызова, только странная, холодная уверенность. — Я хорошо ищу. В лесу или на воде — я найду его быстрее всех вас. Джейк болезненно усмехнулся, закрыв лицо рукой и с силой потерев лоб. Предложение К’саари прозвучало как горькая ирония: именно та, от кого он пытался «спасти» сына, теперь вызывалась быть его спасителем. — Ложитесь спать, — глухо бросил он, не отнимая руки от лица. — Он не маленький. Ему нужно остыть. — Ма’Джейк... — начала было Нейтири, чувствуя, что муж что-то не договаривает, но он прервал её коротким жестом. — Все в гамаки. Это приказ. К’саари хмыкнула и в её взгляде, направленном на Джейка, промелькнуло нечто среднее между пониманием и презрением. Она знала, как пахнет гнев и как пахнет вина, и сейчас от Турук Макто разило обоими чувствами. Она не стала спорить, просто свернулась на своей циновке глядя в темноту за пределами маруи. Джейк так и остался сидеть у затухающего костра, превратившись в неподвижную тень. К’саари продолжала вглядываться в ночь, до боли в глазах выискивая знакомый силуэт мальчишки среди бликов на воде, но усталость взяла своё. Она и сама не заметила, как уснула, так и не дождавшись его возвращения. Ло’ак так и не пришёл. Он сидел на пляже, зажатом между острыми скалами, далеко от деревни. Это было дикое, угрюмое место, куда редко кто-то заходил — здесь прибой слишком яростно бился о камни, словно отражая то, что происходило у него в душе. Внутри юноши клокотала обида, перемешанная с полным непониманием. Он вспоминал каждое слово отца, и они жгли сильнее, чем яд змееволка. Он так старался. После всего, что случилось с их семьей, он пытался доказать, что он — достойный сын, что он повзрослел. Но каждый раз перед ним вырастала глухая, непробиваемая стена отцовского недоверия. В этой жизни его, пожалуй, не осуждали только двое. Цирея — она всегда видела в нем только лучшее, даже когда он сам в себе сомневался. Её вера была как тихая гавань. А К’саари... К’саари была просто К’саари. В ней не было этого бесконечного ожидания, что он «исправится». Даже когда он совершал ошибки, даже когда ненамеренно обижал её своей лесной прямолинейностью, она не обвиняла его. Она не читала нотаций. Она принимала его таким же изломанным и «неправильным», какой была сама. Ло'ак обхватил колени руками, глядя на холодный свет звезд, отражающийся в пене волн. Слова отца про «постель» всё еще стояли в ушах постыдным эхом, ядовитым и липким. Джейк, сам того не подозревая, ударил точно в ту самую рану, которая мучительно ныла внутри Ло’ака. Самое страшное было в том, что сама К’саари рассказывала о своем прошлом пугающе спокойно. Для неё насилие, чужая воля и порядки Мангкван были обыденностью, просто частью жизни, которую нужно было пережить. Она не видела в этом «проблемы» или «драмы» — она просто жила так, как её учили. Но для него это стало глубокой, незаживающей травмой. Особенно после того, как он узнал о её беременности. Это знание легло на его плечи неподъемным грузом: осознание того, через что ей пришлось пройти в её возрасте, вызывало у него смесь ужаса и яростного желания защитить. И теперь отец просто «ушатал» его своими подозрениями. В один миг Джейк превратил искреннее сочувствие Ло’ака, его осторожные попытки подарить ей каплю тепла и безопасности, в нечто примитивное и грязное. «Или я действительно так выгляжу со стороны?» — эта мысль обожгла его холодным потом. От этой мысли Ло’аку стало тошно. Он меньше всего на свете хотел стать для неё похожим на тех мужчин из её прошлого, о которых она говорила с таким леденящим спокойствием. Если отец видит в его действиях только это, то как он вообще может называть себя его родителем? Как он может так мало знать собственного сына?