Пепел

Новая глава тут! Надеюсь вам понравится. Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSHRYch7m/ https://vt.tiktok.com/ZSHR2FFYN/ Кстати я не помню показывала ли песню К'саари (полностью оригинальная) https://vt.tiktok.com/ZSHRYwKvB/ Когда Джейк и Нейтири вернулись, в маруи царила обманчивая тишина. Все дети были на местах, даже проблемная девчонка. Как всегда сложилась под стеной, а их младшая дочь, Тук, снова устроилась у неё под боком, крепко прижавшись к чужой коже. — Опять, — буркнул Джейк, недовольно сводя брови. Он устало потер переносицу и направился к семейному гамаку. Его раздражало это нарушение дистанции, эта необъяснимая связь, которую Тук наладила с той, кого он всё еще считал угрозой. Нейтири лишь молча покачала головой, глядя на спящих. Её поражало, как быстро Тук привязалась к чужачке. В этом жесте — хвосте К’саари, обнимающем ребенка — Нейтири видела не опасность, а израненную душу, которая искала хоть каплю чистого тепла. Утро наступило слишком быстро. К’саари вынырнула из сна, когда Ло’ак бесцеремонно затряс её за руку. — Вставай, пойдем, — его голос звучал решительно. Девушка резко села, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Её пугало то, как она спала последние два дня — глубоко, тяжело, совершенно не слыша ничего вокруг. Это было ненормально. Обычно она просыпалась от шороха упавшего листа, а тут… Который раз она спит как убитая. Сначала на косе, теперь здесь. В клане Мангкван такая оплошность стоила бы ей жизни. Ло’ак же решил сегодня действовать на опережение. Он не собирался ждать, пока она снова сбежит в лес жевать корни. Рано утром он стащил у матери две лепешки, намереваясь буквально «арканить» К’саари своим вниманием с первых минут. Если она не хочет завтракать со всеми — они не будут. Он просто заберет её подальше от тяжелых взглядов отца. К’саари огляделась. Маруи оживал: Тук еще сопела, Паук возился со своими вещами. Ничего необычного, кроме мальчишки, нависшего над ней с каким-то странным воодушевлением. — Куда пойдем? — спросила она, голос был хриплым после сна. — Плавать. Он снова потянул её за руку, не давая времени на раздумья. К’саари недовольно рыкнула, скорее по привычке, но поддалась его напору. Юноша потащил её наружу, на свежий утренний воздух, почти не глядя на остальных домочадцев. Только когда они отошли достаточно далеко, туда, где шум прибоя заглушал голоса деревни, он остановился. Обернувшись, Ло’ак вытащил из-за пазухи теплую лепешку и протянул ей. — Ешь, — коротко бросил он. В его взгляде не было просьбы — только приказ, за которым скрывалось упрямое нежелание видеть её голодной и «грязной» от лесной земли. Девушка посмотрела на лепешку, потом на Ло’ака. В груди привычно всколыхнулось желание возразить, просто чтобы не чувствовать себя обязанной. — Я не голодна, — как всегда произнесла она, хотя в животе от запаха свежего теста болезненно заныло. — Хватит вредничать, — отрезал Ло’ак. В его голосе не было привычной мягкости, только твердое, почти отцовское упрямство. — Я не вредничаю! — возмутилась К’саари, вскинув голову. Её глаза гневно сверкнули, но парень даже не шелохнулся. — Тогда держи и молча ешь. Он буквально насильно впихнул ей в руки теплую, мягкую лепешку, не давая возможности оттолкнуть её. Прежде чем она успела вставить еще хоть слово, он достал из-за пазухи вторую такую же и демонстративно откусил большой кусок, глядя куда-то на горизонт, где небо встречалось с океаном. К’саари почувствовала себя совершенно растерянной. Весь её боевой настрой, всё это выстроенное годами нежелание принимать чужую милость рассыпалось перед этой простой, грубоватой заботой. Он не уговаривал её. Он не спрашивал разрешения. Он просто кормил её так, будто это было самым естественным делом в мире. Она сжала пальцами мягкую корку. От неё всё еще исходил жар. Девушка бросила быстрый взгляд на мальчишку: он жевал с таким невозмутимым видом, будто не сам только что нарушил все её границы. Эта его уверенность обезоруживала сильнее, чем любой нож. К’саари медленно, словно всё еще сомневаясь, поднесла лепешку к губам и откусила кусочек. Вкус был таким ярким и настоящим, что на мгновение ей захотелось зажмуриться. — Идем, — бросил он, не дожидаясь, пока она закончит. — Пока отец не придумал нам дело поважнее. К’саари молча жевала, пока они шли к кромке воды. Вкус домашней еды немного успокаивал, но слова Ло’ака заставили её насторожиться. — Сегодня никаких тренировок, — уверенно бросил он. — А что тогда? — мангкван недоверчиво прищурилась. — Хочу познакомить тебя с Паяканом, — произнес Ло’ак и звонко свистнул, подзывая илу. Юркое животное тут же вынырнуло у берега, обдав их брызгами. — Я не доплыву… Я же плохо… — Девушка замялась. Она чувствовала себя неуверенно, неловко и — что было для неё хуже всего — неудачливо. Здесь, в океане, она была беспомощной, как новорожденный икран. — Поэтому ты поплывешь со мной. Салли легко запрыгнул на илу и похлопал по гладкому боку зверя, приглашая её. — Давай, не бойся. К’саари настороженно подошла. Вода лизнула щиколотки. Чуть помедлив, она забралась на илу позади него. Как только она уселась, рука лесного мальчишки тут же коснулась её бедра, плотнее притягивая её к себе, чтобы она не соскользнула при движении. Мангкван мгновенно напряглась. Для неё любое внезапное прикосновение к телу всё ещё отдавало эхом тех грязных воспоминаний. Ло’ак, почувствовав, как она окаменела под его пальцами, сразу же убрал руку. Он не стал извиняться — это сделало бы момент еще более неловким — но его голос стал серьезнее. — Держись крепко и будь готова нырять. Помни про дыхание, как я вчера говорил, и если что… просто ущипни меня. К’саари кивнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Она подалась вперед и обхватила его торс руками, вцепившись в него, как в единственную опору в этом огромном, пугающем мире синей воды. Илу летел вперед, то зарываясь в бирюзовые волны, то с брызгами вырываясь на поверхность. Девушка прижималась к спине Ло’ака, чувствуя, как его мышцы перекатываются под её ладонями при каждом маневре. Лесной мальчик управлял илу так уверенно, будто родился среди рифов, а не в кронах деревьев. Она невольно позавидовала этой легкости — ей самой океан всё еще казался стихией, которую нужно покорять силой. Через каких-то тридцать минут берег растаял в дымке, и они остались один на один с бескрайним, ослепительно синим простором. Тишину нарушал лишь плеск воды, пока вдали не мелькнуло нечто массивное. — Паякан! Брат! — крикнул Ло’ак, и в его голосе прозвучала такая искренняя радость, какой К’саари еще не слышала. Он направил илу вперед, уже не ныряя, а скользя по самой глади. Огромный тулкун вынырнул совсем рядом, подняв целую гору пены. Ло’ак легко соскользнул со зверя в воду, и К’саари, помедлив секунду, последовала его примеру. Оказавшись в воде рядом с этим исполином, она почувствовала себя крошечной песчинкой. — Это моя подруга, К’саари, — произнес Ло’ак, сопровождая слова четкими жестами рук. Девушка замерла в восторге. Глядя на эту величественную тушу так близко. Любопытство пересилило: она набрала в легкие побольше воздуха и нырнула. Под водой тулкун казался еще огромнее, древнее, как сама Пандора. Она медленно проплыла под ним, любуясь игрой света на его коже, и вынырнула с другой стороны. Там её взгляд наткнулся на уродливый срез. Отрубленный плавник. Девушка замерла. Она невольно протянула руку и коснулась шрама. В её груди не было жалости — это чувство она считала бесполезным и даже оскорбительным. Было лишь молчаливое, тяжелое понимание. Она посмотрела на Паякана другими глазами: он был таким же, как она. Отмеченным, потерявшим часть себя по чьей-то жестокой воле. — Он выглядит вкусно, — бросила К’саари, с усилием выдираясь из воды и забираясь на широкую спину тулкуна. — Эй! — возмутился Ло’ак, едва не поперхнувшись воздухом. — Это мой брат, а не обед! К’саари лишь безразлично пожала плечами, мол, «я просто констатирую факт», и, не дожидаясь продолжения спора, растянулась на огромной мокрой спине Паякана. Солнце припекало, морская соль быстро высыхала на коже, а мерное покачивание исполина на волнах действовало усыпляюще. Какое-то время Ло’ак сидел на плавнике духовного брата, негромко делясь с ним новостями и жестикулируя. Тулкун отвечал ему глубоким, едва вибрирующим гулом, который ощущался всем телом. Когда разговор затих, юноша перевел взгляд наверх. К’саари лежала неподвижно. Кажется, она снова уснула. Её настигла та самая странная сонливость, которая пугала её утром, но здесь, посреди открытого океана, на спине живой крепости, она выглядела непривычно спокойной. Ло’ак тихо выбрался к ней наверх. Он присел рядом на корточки, разглядывая её лицо. В ореоле солнечных брызг и на фоне бездонной синевы она больше не казалась той «дикой кошкой», что шипела на его отца. Она мерно дышала, и во сне её черты наконец разгладились. Только он оказался совсем рядом, рука девушки невольно, почти инстинктивно, потянулась в его сторону. Её пальцы коснулись чужой ладони, ища тепла или опоры, словно даже в глубоком сне она чувствовала его присутствие и больше не хотела отталкивать. Ло’ак замер, боясь пошевелиться. Сердце пропустило удар. Он осторожно накрыл её руку своей, чувствуя, как недавний вопрос Паука про Цирею окончательно тонет где-то в глубинах океана. Паякан выпустил фонтан брызг, словно одобряя происходящее, и медленно двинулся вперед по глади воды, качая их на своей широкой спине, как в колыбели. Величественный гул, исходящий от тела тулкуна, вибрировал в воздухе, убаюкивая еще сильнее. Юноша пристроился рядом, аккуратно улегшись на мокрую кожу брата. Порезвиться и попрыгать в воде, как он планировал изначально, явно была не судьба. Океан сегодня решил стать для них не игровой площадкой, а огромной кроватью. Он подложил руку под голову, наблюдая за этой странной особой. Девушка смешно посапывала, а потом вдруг забавно причмокнула губами, словно ей снилось что-то по-настоящему вкусное — может, та самая лепешка Нейтири, а может, и правда несчастный Паякан. Ло'ак тихо фыркнул, сдерживая смех. Если она проснется и узнает, что он видел её такой — беззащитной и милой — она его точно прибьет. Солнце приятно припекало кожу, соль стягивала плечи, а гул, исходящий от тела тулкуна, убаюкивал. Младший Салли почувствовал, как его собственные веки тяжелеют. Он не собирался засыпать, хотел посторожить её покой, но мерный ритм дыхания К’саари и покачивание океана делали свое дело. Его пальцы всё еще касались её руки. Он прикрыл глаза, решив «просто полежать минутку», и сам не заметил, как его голова склонилась ближе к её плечу. Он проснулся от странного ощущения тепла и мягкого давления. Открыв глаза, он не сразу понял, где находится, пока над головой не раскинулось бесконечное синее небо, а под боком не раздался знакомый сонный вздох. К'саари спала, прижавшись к нему. Её длинный хвост — тот самый, которым она ещё ночью так бережно обнимала Тук, — теперь плотно и уверенно обвивал его самого. Это было так естественно и просто, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она не отталкивала его, не язвила. Просто нашла в нём опору, точно так же, как маленькая Тук. «Милая», — невольно пронеслось у него в голове. Это слово, такое непривычное для их колючих отношений, засело в мыслях тяжелым комом. Глядя на её спящее лицо, Ло'ак почувствовал внезапный укол вины, почти физическую боль в груди. Он вспомнил тот день на берегу, когда оставил её совсем одну, а сам ушёл развлекаться, поддавшись легкомыслию и радости встречи. Как он мог забыть, что за этой броней из яда и злости скрывается кто-то настолько изломанный и нуждающийся в защите? В голове назойливо всплыл образ Циреи — правильной, понимающей, идеальной. Неужели она была ему важнее в тот момент? Неужели он готов был променять эту живую, израненную душу на одобрительный взгляд дочери вождя? Сейчас, когда К’саари доверчиво прижималась к нему, те приоритеты казались до глупости мелкими. Он осторожно, стараясь не спугнуть момент, чуть плотнее прижался к её плечу. Ему хотелось стать для неё тем самым островом безопасности, который она так отчаянно искала, сама того не признавая. Паякан чуть качнулся на волне, издав глубокий, понимающий гул, который отозвался вибрацией в костях. Ло'ак прикрыл глаза, чувствуя, как хвост девушки чуть крепче сжимает его талию. Это движение было неосознанным, инстинктивным, словно К’саари даже во сне боялась, что он снова может исчезнуть. Солнце начало окрашивать горизонт в кроваво-оранжевые тона, напоминая о том, что пора возвращаться на риф. Они проспали весь день под палящим зенитом, обдуваемые лишь соленым бризом и убаюканные мерным дыханием океана. Когда К’саари наконец открыла глаза, Ло’ак уже не лежал рядом. Он снова сидел чуть ниже, на плавнике своего брата, и вполголоса что-то рассказывал Паякану, сопровождая речь плавными жестами рук. Его голос, негромкий и спокойный, стал первым, что она услышала после пробуждения. Девушка потянулась, чувствуя во всем теле непривычную, почти забытую бодрость. Тяжесть, давившая на плечи по утрам, исчезла. Она поймала себя на мысли, что рядом с этим мальчишкой её тело само, без приказа разума, выбирает покой вместо вечной готовности к удару. И её сон здесь, в открытом море, был ещё глубже, чем прежде. Никаких кошмаров про порошок и пламя клана Мангкван — просто чистое ощущение тепла и странного, пугающего своей новизной спокойствия. Она села, приглаживая растрепанные волосы, и посмотрела на спину Ло'ака. — Я долго спала? — спросила она, и её голос прозвучал удивительно мягко, без привычного яда. Ло'ак обернулся, и его лицо мгновенно озарилось улыбкой. Он выглядел так, будто всё это время только и ждал, когда она проснется. — Весь день, — ответил он, щурясь от заходящего солнца. — Паякан говорит, ты храпишь не хуже тулкуна. — Чего?! — возмутилась девушка. Глаза её вспыхнули — на этот раз не от злости, а от того самого озорного азарта, который Ло'ак так отчаянно пытался в ней разбудить. Она не стала тратить время на оправдания. К’саари пружинисто подскочила и в один прыжок обрушилась на "врага", буквально снося с насиженного места. Они оба кубарем полетели в воду, создав настоящий взрыв из брызг и пены. Океан сомкнулся над ними, но под водой борьба не прекратилась. Ло'ак вынырнул первым, отфыркиваясь, и тут же почувствовал, как К’саари крепко вцепилась в него, пытаясь удержаться на плаву. В этой неразберихе рук и ног он инстинктивно подхватил её, чтобы она не ушла под воду. Его рука сама собой оказалась на девичьей ягодице, плотно прижимая К’саари к себе. — Ты нас утопить решила? — отплевываясь, выдохнул он. Ло'ак еще не осознал, куда именно легли его пальцы — сейчас он видел только её мокрое лицо совсем близко и капли воды, стекающие по её носу. К’саари замерла. Её дыхание, сбитое после прыжка, стало еще более прерывистым, но на этот раз тело отреагировало иначе. В нём не было привычного ледяного оцепенения или желания немедленно ударить в ответ. Вместо того чтобы отпрянуть, девушка, повинуясь какому-то новому, неосознанному порыву, лишь плотнее прижалась грудью к его груди, крепко держась за мужские плечи. Под водой всё ощущалось иначе: её травяная повязка мягко щекотала ноги, а движения тел в соленой глубине казались тягучими, почти нереальными. Юноша чувствовал каждый удар её сердца, который эхом отдавался в его собственной грудной клетке. Его ладонь всё еще покоилась там, куда он положил её секунду назад, и жар, исходивший от его пальцев, обжигал К’саари даже сквозь прохладу океана. Паякан мерно хлопнул плавником по воде, подняв небольшую волну, которая качнула их друг к другу еще плотнее. Тулкун словно посмеивался над ними, глядя своим огромным мудрым глазом на этих двоих, застывших в объятиях посреди бескрайней синевы. Ло'ак сглотнул, не в силах отвести взгляд от её лица. Вода стекала по её скулам, а в глазах, обычно полных яда, сейчас плескалось что-то такое, от чего у него кружилась голова похлеще, чем от самого глубокого нырка. Он медленно провел большим пальцем по её коже, всё еще прижимая её к себе. — К’саари... — выдохнул он, и имя потонуло в шуме прибоя. Она не ответила, лишь чуть сильнее сжала пальцы на его плечах, словно проверяя, не исчезнет ли он, если она ослабит хватку. В этот момент для них обоих перестал существовать берег, правила Меткаина и тени прошлого. Был только этот закат, соленый вкус на губах и тепло друг друга. Однако это продлилось недолго. Мальчишка внезапно дернулся, будто от удара током, когда осознание реальности наконец пробилось сквозь туман близости. Его пальцы, только что уверенно сжимавшие её тело, словно обожглись. Как он умудрился? Как позволил себе такую вольность с той, кто ещё вчера вздрагивала от любого шороха? Он резко убрал руку, едва не выпустив её в воду полностью. — Прости, прости... Я не хотел, — быстро зашептал он, заикаясь от смущения. Его уши плотно прижались к голове, а на лице проступил тот самый густой румянец, который К'саари уже видела прежде. Ло'ак выглядел так, будто совершил самое страшное преступление в жизни, и теперь не знал, куда деть свои собственные ладони. Девушка тоже отпустила его. Между ними мгновенно образовалась дистанция в пару метров. Вода, до этого казавшаяся теплой и уютной, вдруг обдала кожу привычной прохладой. К'саари чуть отплыла в сторону, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует то странное, непривычное тепло, которое она ощутила, прижимаясь к его груди. Она молчала, глядя на то, как юноша отчаянно пытается вернуть себе самообладание. Его смятение было почти осязаемым, и это сбивало её с толку. Почему он так нервничал? Почему извинялся? Её тело ведь дало ему ясный сигнал. Сознание К’саари, изломанное суровыми порядками Мангкван, отчётливо фиксировало возникшее желание этой близости, заставляя плоть реагировать вопреки всякой логике. В её родном клане никто бы не стал тратить время на румянец и шепот. Была бы она там, её бы после такого открытого призыва разложили прямо на месте, не спрашивая имён и не заботясь о чувствах. Сила брала то, что хотела. Но Ло'ак... он смотрел на неё так, будто коснулся чего-то священного и случайно осквернил это. Его благородство казалось ей какой-то диковинной болезнью. — Пора... пора возвращаться, — выдавил из себя тот, не решаясь поднять на неё глаза. В его голосе сквозила паника. — Скоро совсем стемнеет. Отец... он будет в ярости. Он свистнул илу, и зверь послушно поднырнул под него, взрезая морскую гладь. К'саари молча кивнула. Она старалась скрыть дрожь в руках, которая била её вовсе не от холода, и медленно подплыла к ним. Когда она снова забралась на илу позади него, возникшая между ними тишина стала плотной, как кисель. Ло'ак сидел выпрямившись, напряженный, словно струна лука, боясь даже случайно задеть её локтем. К'саари помедлила, а затем осторожно положила ладони на его талию. Она чувствовала, как под её пальцами дрогнули его мышцы. Они сорвались с места, оставляя Паякана позади. Ветер свистел в ушах, срывая брызги с гребней волн, но К’саари не закрывала глаза. Она смотрела на затылок Ло'ака и пыталась понять: каково это — быть рядом с тем, кто извиняется за то, что ты сама ему позволила? Берега Ава'атлу показались на горизонте темной полосой, подсвеченной первыми огнями костров. Когда илу мягко ткнулся в песок, Ло'ак не глядя помог К'саари сойти, стараясь сделать это максимально официально, будто они просто вернулись с очередного урока. Они молча ввалились в маруи, мгновенно притянув к себе взгляды всех присутствующих. Джейк, сидевший у очага, лишь молча поднял бровь, и в этом жесте читалось тяжелое: «Жду объяснений». — Мы вернулись, — выдавил Ло'ак, стараясь, чтобы голос не дрожал. Внутри у него всё еще бушевал шторм. С этой девушкой всё было «слишком». Слишком остро, слишком неправильно, слишком не так, как с Циреей. Цирея была прозрачной водой рифа — спокойной, ясной. Рядом с ней он чувствовал себя героем из старых песен, он боялся даже поцеловать её, боясь разрушить эту хрупкую чистоту. Их отношения были нежными и невинными: касание рук, робкие объятия, поддержка. Всё было... правильно. Но К’саари была лесным пожаром. С ней всё летело к чертям. Он уже не раз ощущал её губы на своих — пусть и в пылу её странных выходок. Но эти касания всегда плотно оседали под кожей, прорастая там ядовитыми цветами. А теперь ещё её чертов зад, так неудачно оказавшийся в его руке... Пальцы до сих пор помнили это ощущение живого, плотного тела, податливого и одновременно сильного. Ло'ак сжал зубы до скрежета. Ему было невыносимо стыдно перед самим собой. Он твердил себе, что он не такой, что он не хочет её использовать, не хочет быть похожим на тех дикарей, о которых она с таким пугающим безразличием вспоминала ранее. Он хотел защитить её, стать её щитом, а не превращаться в очередного охотника, претендующего на её израненное тело. К'саари прошла мимо него к своему углу, и Ло'ак кожей почувствовал этот мимолетный шлейф морской соли и её собственного, дикого запаха леса. Этот запах дурманил голову сильнее любого дыма. — Где вы были весь день? — негромко спросил Джейк. Голос отца вибрировал от скрытого напряжения, требуя не просто ответа, а правды. — Плавали, — негромко бросила К'саари, прежде чем Ло'ак успел открыть рот и начать путаться в оправданиях. Джейк замер, явно удивившись. Мангкван подала голос сама. Впервые за пару дней она не молчала, забившись в угол, а отвечала прямо, глядя ему в глаза. — Ло'ак катал меня на илу. У меня самой ещё плохо получается... — добавила она, и в её голосе проскользнула странная, почти человеческая интонация признания собственной слабости. Ло'ак замер, боясь пошевелиться. Она прикрывала его. Она не сказала про Паякана. Про то, что он позволил ей спать весь день. Она лгала отцу ради него. Юноша невольно покачал головой, отгоняя эти мысли. Джейк перевел взгляд с девушки на сына. Его глаза сузились, изучая позу, его прижатые уши и то, как юноша избегает смотреть на отца. Салли-старший слишком хорошо знал своего отпрыска, чтобы не заметить — за этим «плавали» скрывается нечто гораздо большее, чем просто урок верховой езды. — Целый день? — уточнил мужчина, скрестив руки на груди. — До самого заката? Нейтири, сидевшая у костра, внимательно наблюдала за К'саари. Она видела, как изменилась осанка изгнанницы — в ней больше не было той сонной расслабленности, что мгновение назад. И это беспокоило её куда больше, чем привычный гнев мужа. — Да, — выдохнул Ло'ак, стараясь придать голосу уверенности, которой не чувствовал. Мангкван невольно напряглась, сидя в своем углу. Она кожей чувствовала, как хозяин дома давит на сына своим молчанием, как оценивающие взгляды Салли-старшего буквально препарируют Ло’ака. В ней мгновенно вспыхнул защитный инстинкт — резкий и бесконтрольный. Ее хвост гулко, словно хлыст, ударил по настилу, выбивая пыль. — А в чем проблема, Турук Макто? — В голосе девушки, донесшемся из тени, неожиданно заиграла резкая, колючая агрессия. Она не сменила позы, но весь ее силуэт превратился в натянутую струну. — Или ты хотел, чтобы я у тебя на голове сидела? Джейк невольно ухмыльнулся, хотя в его глазах блеснул холодный интерес. Что-то явно произошло там, в синеве океана, и это вернуло Мангкван в ее изначальное состояние — состояние дерзкой, опасной проблемы. Нейтири, как хорошая охотница тут же почувствовала, как воздух в жилище стал тяжелым. Ее рука инстинктивно легла на рукоять ножа, а глаза быстро проверили, где находятся остальные дети. Она видела, как К’саари оскалилась, перетягивая огонь на себя, чтобы защитить ее сына, и эта внезапная преданность пугала ее не меньше, чем враждебность. — Мы были там, где нет лишних глаз и глупых вопросов, — добавила девушка, сузив зрачки до тонких щелей. К’саари вновь кусалась. Это было её единственное верное оружие против неловкости, которую она всё ещё ощущала на своей коже после их купания. Кири, сидевшая чуть в стороне, бросила грустный взгляд на брата. Сердце сжималось от привычной картины: Ло’ака снова пытались отчитать, словно нашкодившего ребенка. Ничего не изменилось, даже после того, как его официально признали «взрослым» в клане. Для отца он всё равно оставался «просто Ло’аком» — вечным источником проблем и необдуманных решений. — Кажется, кто-то окончательно пришел в себя, — шепнул Паук, кивнув в сторону темного угла, где сверкали глаза охотницы Мангкван. Его забавляло, как быстро она вернула себе статус «колючки». Ло’ак замер, переводя растерянный взгляд с сурового лица отца на девушку. Он чувствовал себя зажатым между двумя огнями, и тишина в маруи становилась невыносимой. — Хватит, — тихо, но с такой силой, что спорить не решился бы и сам Турук Макто, произнесла Нейтири. Она поднялась, поправляя чаши у огня. — Давайте ужинать. Мой дом — не место для ругани. Её голос подействовал как холодный ливень на тлеющие угли. Напряжение в воздухе не исчезло, но отошло на второй план перед запахом горячей еды. К всеобщему удивлению, К’саари не осталась в своем углу. Она медленно поднялась и присоединилась к общему кругу. Тук, не теряя ни секунды, тут же по-хозяйски устроилась на её коленях. Малышка, не обращая внимания на суровый вид гостьи, принялась почти насильно, с детской непосредственностью, запихивать в неё кусочки еды. К’саари замерла, глядя на маленькие пальчики Тук. Она могла бы огрызнуться на Джейка, могла бы проигнорировать Ло’ака, но против этой бесхитростной детской заботы у неё не было защиты. Она неловко открыла рот, принимая угощение, и сын Джейка, наблюдавший за этим, почувствовал, как в груди наконец-то отпускает тугая пружина. Лицо девушки быстро приняло умиротворённое, хотя и слегка недовольное выражение. Ребёнок проявлял поистине нави’йскую настырность в своей заботе, не давая охотнице и шанса на привычное отчуждение. — Моя Тук-Тук, хватит. Я могу сама, — негромко произнесла она, перехватывая маленькую ручку. Эта фраза, сказанная без тени иронии, полоснула по нервам Джейка и Нейтири острее любого ножа. В маруи на мгновение повисла такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в жирнике. «Моя Тук-Тук». В этих словах не было угрозы, но в них звучало нечто куда более пугающее для родителей — искренняя, собственническая привязанность. Их младший ребёнок был абсолютно точно, бесповоротно «присвоен» лесной дикаркой, которую они ещё вчера опасались подпускать к очагу. Сама К’саари, кажется, даже не осознала, что именно она произнесла, продолжая аккуратно забирать еду из рук девочки. Нейтири медленно опустила чашу, её глаза сузились. Она видела, как Тук доверчиво привалилась к плечу К’саари, как к старшей сестре или наставнице. Связь, возникшая между ними, была крепче формальных правил гостеприимства. Джейк переглянулся с женой. В его взгляде читалась растерянность: он был готов воевать с врагом, готов был усмирять строптивую пленницу, но он не знал, что делать с той, кто называет его дочь «своей». Ло’ак, сидевший напротив, замер с куском лепешки в руке. Он смотрел на К’саари и видел, как за её внешней колючестью проступает нечто глубокое и тоскливое — потребность в стае, в семье, которой у нее не было и которую теперь неосознанно пыталась воссоздать здесь, среди Салли. Ужин продолжался, но атмосфера в маруи изменилась бесповоротно. Каждый жест охотницы, каждое движение её пальцев, которыми она поправляла непослушную прядь Тук, ловились родителями с удвоенным, почти болезненным вниманием. Чужачка пустила корни. Старший Салли чувствовал это кожей. Хотя, если быть честным с самим собой, чего он ожидал, оставляя её под одной крышей со своей семьёй? Привязанность маленькой Тук к «лесной сестре» возникла с первых же дней, как дикий сорняк, который невозможно выполоть, не повредив основное растение. Девочка видела в ней не угрозу, а ещё одну грань мира, такую же странную и притягательную, как сам лес. Но еще сильнее его тревожило другое осознание, обжегшее его свежей волной страха. Он снова вспомнил о том «покушении» на Ло’ака в убежище оматикайя и те дикие заявления, что бросала девчонка. Вспомнил странные, почти безумные порывы сына, заставившие его когда-то уйти в самый шторм ради этой изгнанницы. Сегодняшняя вспышка агрессии К’саари у костра теперь виделась ему в ином, пугающем свете. Она защищала не себя от вождя и не свою честь от допроса. Она защищала Ло’ака так, как защищают свою территорию. В её голосе не было и тени страха перед Турук Макто — в нём звенела ярость охотницы, оберегающей то, что она по праву считает своим. А этого Джейк не хотел больше всего на свете. Он слишком хорошо знал характер сына и его тягу ко всему «неправильному», изломанному, опасному. К’саари была не просто чужачкой. Она была сломленной, дикой, с багажом взрослой жизни, которая в её годы давно должна была выжечь в ней всё живое. Джейк понимал: если Ло’ак окунется в этот омут целиком, он не выплывет. Потеряется в её боли, сгорит в её огне и, вероятно, погибнет, пытаясь спасти ту, кто спасаться не просит. Он бросил короткий, тяжелый взгляд на сына. Ло’ак сидел притихший, глядя в костер и изредка бросая короткие, нарочито будничные реплики в сторону Паука, стараясь казаться обычным. Но напряжение в плечах выдавало его с головой. Нейтири перехватила взгляд мужа. В её глазах, обычно полных материнской мудрости, застыл немой вопрос: не совершили ли они роковую ошибку, позволив этому огню гореть так близко к их детям? Мангкван не просто выживала в их доме — она начала перекраивать его под себя, заполняя пустоты своей дикой, неистовой душой и затягивая их младшего сына в мир, которому не было места на мирном рифе. После ужина маруи наполнилось мягким светом жирников и тихими звуками детской игры. К’саари больше не напоминала затравленного зверя, забившегося в самый темный угол. Она осталась в кругу света, увлеченная Тук. Они соприкасались ладонями, сплетая пальцы в замысловатых жестах — маленькая девочка усердно учила лесную охотницу каким-то местным забавам. Кири сидела неподалеку, задумчиво перебирая волокна для плетения, но её внимание было приковано к этой паре. Она то и дело переводила взгляд на мать, которая застыла у очага, словно изваяние. Нейтири не сводила глаз с младшей дочери, и в этом пристальном внимании читалась не материнская радость, а обостренная бдительность хищницы, чей детеныш играет с огнем. Ло’ак исчез почти сразу после еды, и Джейк, бросив короткий знак жене, вышел следом. Воздух в жилище стал чуть разреженнее без их тяжелого мужского присутствия. Паук, почуяв момент затишья, бесшумно подсел к Кири. — Видела? — негромко спросил он, кивнув в сторону К’саари. — Похоже, ледяная крепость начала подтаивать. Или просто Тук — единственный воин, против которого у Мангкван нет оружия. Кири лишь слабо улыбнулась, не отрываясь от работы, но её взгляд оставался серьезным. Она чувствовала, как под этой внешней идиллией все еще вибрирует напряжение. К’саари, казалось, была полностью поглощена игрой, но её инстинкты охотницы никуда не делись. Она затылком ощущала тяжелый, немигающий взгляд Нейтири и более мягкое, но изучающее внимание Кири. Каждый раз, когда её пальцы касались ладошек Тук, она будто ждала, что её одернут, но продолжала игру, позволяя себе эту редкую, почти болезненную роскошь — быть просто частью семьи, пусть и чужой.