Пепел

Часть небольшая. Слишком болит голова Видео к части https://vt.tiktok.com/ZSHrrqBV3/ https://vt.tiktok.com/ZSHrrHYgx/ Настроение испортилось окончательно. К’саари тенью шаталась по деревне, чувствуя себя лишней деталью в этом отлаженном механизме жизни Меткаина. Воины рифового клана недовольно поглядывали на неё, переговариваясь между собой и провожая её настороженными взглядами. Для них она была колючим сорняком, невесть как занесенным на их чистые берега. ​Выйдя за пределы селения, девушка неожиданно увидела знакомое лицо. На песке, в отдалении от остальных, сидел тот самый наглый парнишка — Аонунг, брат «рифовой девки». К’саари до сих пор помнила его издевки в тот день, когда Ло’ак, казалось, совсем забыл о её существовании, уходя с Циреей. Сын вождя что-то сосредоточенно крутил в руках, наслаждаясь одиночеством. ​Мангкван неожиданно осенило. В памяти всплыл момент, как лесной мальчишка жестами общался с огромным тулкуном. Это выглядело как магия, как тайная связь, которой владели только избранные. «Может, если я буду так уметь, он обрадуется?» — промелькнула робкая мысль. Если она выучит этот язык, она сможет показать ему. К’саари тихо, словно призрак, выросла за спиной Аонунга. — Эй, — тихо произнесла она. Парень подскочил и отшатнулся, едва не выронив то, что держал. Он даже не заметил, как эта чертовка оказалась рядом — лесная выучка позволяла ей передвигаться бесшумно даже по песку. — О, ты ещё тут, пепельная? — с привычным ехидством протянул он, быстро приходя в себя и принимая расслабленную позу. — Что тебе надо? — Научи меня... — К’саари запнулась, борясь с собственной гордостью. — Научи меня вашему языку руками. Аонунг приподнял одну бровную дугу, глядя на неё с нескрываемым удивлением. — Нет, — коротко бросил он, отворачиваясь. — Научи! — в голосе девушки прорезались властные нотки, привычные для её прежней жизни. — Почему бы тебе не попросить Ло’ака? Вы ведь так хорошо ладите, — в его голосе сквозила явная насмешка. — И зачем оно тебе вообще? Ты же лесная, тебе только на ветках сидеть. Девушка до боли прикусила губу. Внутри вновь начал разгораться пожар ярости, но она заставила себя стоять на месте. — Тебе никто не говорил, что ты отвратительно просишь? — хмыкнул Аонунг, глядя на её сжатые кулаки. — Прошу, как умею, — оскалилась К’саари, и её хвост нервно хлестнул по песку. Сын вождя прищурился, явно забавляясь этой ситуацией. Он чувствовал своё превосходство и наслаждался им. — А что ты мне взамен? — протянул парнишка, испытывая её на прочность. — А что надо? — К’саари напряглась всем телом, готовая к любому подвоху. — Чтобы ты исчезла с наших рифов, пепельная, — холодно ответил тот, и его улыбка стала почти хищной. К'саари застыла на мгновение, пораженная его прямолинейной жестокостью. В голове на секунду воцарилась тишина, прежде чем ярость привычно затопила сознание. — Нет, — отрезала она, и это «нет» прозвучало как приговор. — Тогда ничем не могу помочь, — Аонунг равнодушно пожал плечами, возвращаясь к своему занятию, словно она была назойливым насекомым, которое наконец-то улетело. Но К’саари не собиралась уходить проигравшей. Она медленно выпрямилась, и на её лице расцвела улыбка — холодная, хищная, не имеющая ничего общего с добротой. Это была улыбка охотника, нашедшего уязвимое место в броне жертвы. — Тогда я попрошу твою сестру, — медово-ядовитым тоном произнесла она. — Ты не посмеешь, — Аонунг мгновенно изменился в лице. Ехидство смыло волной подлинного гнева, он зашипел, как потревоженная змея. — Она ведь мне не откажет, — продолжала мангкван, наслаждаясь тем, как краска приливает к лицу сына вождя. — Она такая... добрая. И так любит Ло’ака. Она сделает это ради него, стоит мне только намекнуть. Аонунг дернулся вперед так резко, что песок брызнул в стороны. Он неожиданно вцепился в её плечо, сминая кожу сильными пальцами. — Закрой рот! — выдохнул он ей прямо в лицо. — Ты тут только благодаря отцу Ло’ака. Лишь то, что семья Салли взяла за тебя ответственность, убедило моего отца оставить тебя здесь. Он усилил хватку, и К’саари почувствовала, как ногти рифового на’ви впиваются в её плоть. Глаза юеоши сузились до щелок, в них читалось неприкрытое презрение. — Но стоит тебе лишний раз дернуться... — он замолчал на секунду, давая ей прочувствовать всю тяжесть его угрозы. — ...исчезнешь так же быстро, как и появилась, мангкванский мусор. Резким, грубым движением он толкнул её от себя. К’саари не ожидала такой силы и, потеряв равновесие, оказалась на песке. Голова, и без того раскалывавшаяся, отозвалась новой вспышкой боли от удара. Она сидела на коленях, тяжело дыша и глядя на рифового на'ви снизу вверх. Плечо ныло, а в душе клокотало желание вцепиться ему в горло, даже если это будет стоить ей жизни. Аонунг стоял над ней, тяжело дыша, и в его взгляде не было ни капли жалости — только ледяное предупреждение. Он смотрел на К'саари сверху вниз, как на досадную помеху, которую океан случайно выбросил на чистый берег. — Если ты думаешь, что выучив парочку жестов, ты понравишься этому скауну, то ты сильно ошибаешься, — выплюнул он, и в его голосе сквозило неприкрытое торжество. — У него есть моя сестра. А ты... ты просто мусор, который принес шторм. Слова Аонунга ударили точнее и больнее, чем его толчок. К'саари сидела на песке, вцепившись пальцами в мягкую почву, и чувствовала, как внутри всё вымерзает. Образ «идеальной» Циреи, снова всплыл перед глазами. Та была светом, радостью и домом. К'саари же была грязью, кровью и пеплом, от которого все хотели отмыться. Девушка медленно подняла голову. Взгляд её стал пустым и страшным — таким, каким он бывал в выжженных лесах Мангкван перед тем, как нож находил горло жертвы. Боль в голове отступила на второй план, вытесненная жгучей, концентрированной ненавистью к этому высокомерному мальчишке, который считал, что имеет право судить её. — Мусор... — почти беззвучно повторила она. К'саари не вскочила с криком. Она начала подниматься медленно, по-звериному, перенося вес на пальцы ног. Её хвост перестал дергаться и замер, как у хищника в засаде. В этот момент она плевала на Джейка Салли, на ответственность и даже на то, что её могут выгнать или убить. В ней проснулось то, что Ло'ак так отчаянно пытался в ней усыпить. — Может, я и мусор, — прошипела она, и её зрачки расширились, почти полностью затопив желтую радужку. — Но даже мусор может задушить тебя, если ты вдохнешь его слишком глубоко. Она сделала шаг к нему, игнорируя то, что он был выше, сильнее и находился на своей земле. Аонунг невольно напрягся, видя, как изменилась аура девчонки. Ему стало не по себе от этого холодного бешенства, которое не имело ничего общего с обычными подростковыми обидами. Это была тьма, которую не мог разбавить даже яркий свет рифа. — Угрожаешь? — выдавил он, пытаясь вернуть голосу прежнюю уверенность, но его пальцы невольно сжались в кулаки. — Предупреждаю, — произнесла К’саари. Голос её был лишен эмоций, сухой и ломкий, как старая кость. — Твоя сестра мягкая. А мир... мир бывает жестоким. Мало ли что может случиться. Раз — и нет новой Цахик. В воздухе между ними словно натянулась струна. Аонунг замер, пораженный не столько словами, сколько той будничностью, с которой она это произнесла. Для неё смерть не была чем-то далеким или невозможным — это был инструмент, привычный и понятный. — Ты... ты чудовище, — прошипел он, и на этот раз в его голосе сквозило не презрение, а настоящий, животный страх за сестру. Девушка лишь слегка склонила голову набок, глядя на него немигающим взглядом. — Не я это начала, — её голос был тихим, но отчётливым. — Так что если ты хочешь, чтобы твоя сестра оставалась в безопасности в своей «мягкости», не смей вставать у меня на пути. И не смей называть меня мусором. Сын вождя замер, глядя на неё с нескрываемым отвращением. Он привык к насмешкам, к силе, к правилам своего клана, но эта девчонка играла по законам, которых он не понимал и которые его пугали. — Чокнутая... — прошипел он, едва шевеля губами. Он не бросился вдогонку и не попытался её остановить. Он просто стоял и смотрел, как эта «пепельная» уходит прочь, оставляя после себя ощущение невидимой угрозы, зависшей над его семьей. К’саари шла по песку, не оборачиваясь. Плечо, за которое он её хватал, горело, а головная боль пульсировала в такт шагам, застилая мир багровой дымкой. Ей было плевать на его слова. «Чокнутая» — это было почти комплиментом в её прежнем мире. Это значило, что тебя боятся. А страх был единственной валютой, которой она умела расплачиваться за свое право дышать. Она миновала последние хижины и свернула к маруи семьи Салли. Ноги казались налитыми свинцом, а раздражение на весь этот яркий, шумный мир достигло предела. Больше всего на свете ей сейчас хотелось забиться в самый темный угол и чтобы Ло’ак просто был рядом. Не со своей правильностью, не с поучениями отца, а просто как тот, кто не смотрело на неё как на мусор. К’саари бесшумной тенью скользнула в жилище. Внутри пахло сушеной травой и морем, а тишину нарушал лишь мерный плеск волн под настилом. Она сразу прошла к своему углу и бессильно опустилась на циновку, надеясь, что темнота и покой утихомирят разрывную боль в голове. ​Но расслабление не продлилось долго. Взгляд девушки неотрывно следил за Ло’аком — он мерно сопел в своем гамаке, его плечо едва заметно вздрагивало во сне. Она не выдержала. Ей не нужны были советы Паука или жесты Аонунга — ей нужно было просто коснуться единственного существа, которое могло ее согреть. ​Она поднялась и на негнущихся ногах подошла к нему, желая устроиться рядом, почувствовать его тепло, пока в маруи никого нет. ​— Отойди! ​Голос прозвучал как удар хлыста, разрезая тишину. В проеме маруи выросла массивная фигура. Джейк вошел внутрь, и всё пространство вокруг него мгновенно наэлектризовалось. Он был предельно напряжен, его хвост нервно дергался, а в желтых глазах читалось предостережение. ​К’саари замерла, её пальцы застыли в паре сантиметров от края гамака. ​— Я сказал — отойди от него, — повторил Джейк, подходя ближе. Его голос был низким, вибрирующим от скрытой угрозы. — Вернись на свою циновку, мангкван. Сейчас. ​Мангкван... Опять это слово. Оно ударило её ещё сильнее, чем толчок Аонунга или слова о мусоре. В устах Торук Макто оно прозвучало не как название клана, а как клеймо, как приговор, от которого нельзя излечиться. Для него она навсегда останется той, кто приносит только опасность. ​Внутри К’саари что-то окончательно оборвалось. Головная боль вспыхнула с новой силой, застилая зрение багровой пеленой. Она не пошла «на место». Она не собиралась больше подчиняться приказам в доме, где её презирали. ​Резко развернувшись, девушка, словно затравленный зверь, бросилась вон из маруи. Она пронеслась мимо замершего Джейка, едва не задев его плечом, и скрылась за порогом жилища. Девушка бежала, не разбирая дороги. На скользком настиле она едва не сбила какую-то женщину-меткаина, за что получила в спину пренебрежительное, острое шипение. Девушка даже не обернулась. Она чувствовала себя чужой в этом светлом, открытом мире, где каждый взгляд жалил, а каждое слово напоминало о том, кто она есть. Она бежала к лесу. Ноги сами несли её прочь от слепящих бликов на воде и бесконечного песка. Ей до тошноты надоел этот соленый воздух. Ей нужно было укрытие. Заскочив в густые прибрежные заросли, она не стала уходить вглубь — силы внезапно оставили её. К’саари забилась в первый попавшийся пушистый куст, чьи широкие листья сомкнулись над ней, создавая подобие кокона. Здесь, в тени, среди знакомых запахов зелени, её наконец прорвало. Она сжалась в комок, обняла свои ноги и уткнулась лицом в колени. Горло сдавили спазмы, и из груди вырвался надрывный, почти беззвучный всхлип. — Мамочка, я же не сделала ничего плохого... — сорвалось с её губ. Непривычная, обжигающая влага текла по лицу. К’саари не помнила, когда плакала в последний раз. В клане Мангкван слезы считались слабостью, за которую могли высмеять так, что смерть казалась бы милостью, но сейчас плотина рухнула. Она ведь просто хотела научиться. Хотела понять эти странные жесты, чтобы увидеть радость в глазах Ло’ака. Она просто хотела согреться рядом с ним, почувствовать, что она не одна в этом огромном, враждебном мире. ​Почему они так с ней? Она ведь никого не трогала. Она спрятала когти, она терпела, она пыталась быть... тихой. Но для сына вождя она оставалась мусором, а для Джейка — вечной угрозой, помеченной клеймом своего племени. ​Слова отца мальчишки — «вернись на свою циновку, мангкван» — продолжали звучать в ушах, превращая её сердце в холодный камень. Оказалось, что её «место» всегда будет в тени, в одиночестве, подальше от тех, кто умеет любить и доверять. К’саари сидела, сжавшись в комок, и плечи её сотрясались в такт рваным, удушливым всхлипам. Она почти захлебывалась в собственных слезах — эта непривычная, соленая влага мешала дышать, забивая горло и нос. Каждый вдох давался с трудом, грудь сдавило невидимым обручем, а перед глазами всё плыло в тумане боли и обиды. Она чувствовала себя загнанным зверем, которому не оставили места даже в лесу. Здесь, под защитой широких листьев, её никто не видел, и она позволила этой слабости выплеснуться наружу. — Ма... Мама... — срывалось с её губ снова и снова. Это короткое, знакомое каждому существу на Пандоре слово было единственным, что связывало её с той далекой жизнью, где её не называли мусором и не гнали «на место». Она звала ту, кто ушла слишком рано, оставив её одну в мире, который умел только скалиться и бить под дых. Листья пушистого куста щекотали её кожу, словно пытаясь утешить, но внутри у неё всё выгорело дотла. Осталась только эта соленая влага на лице и горькое осознание: как бы она ни старалась, для них она всегда будет чужой. Пятном на их чистом песке.