Хроники некроманта. Подземелье.

Плотный воздух оседал в легких чем-то тягучим, мешая нормально дышать. Двигаясь в кромешной темноте на ощупь, эльфийка с особой аккуратностью наступала на влажные камни: сначала носочек, пробуя на твёрдость, затем пятка, перенос веса, следующий шаг. Ладони лихорадочно блуждали по мокрой от испарины стене, выискивая зарубки и выступы. Тишину нарушал только звук редких капель, летящих с огромных сталактитов, разросшихся где-то высоко над сводом пещеры. Исфет отсчитывала секунды от падения до новой капли, задерживая дыхание, прикидывая примерную высоту потолка. Высоко. Достаточно высоко, чтобы разбиться во что-то бесформенное, если сорваться вниз, гораздо ниже, чем она находилась сейчас. Девушка оступилась, едва успев поймать равновесие, отклонилась влево, ближе к стене, с ужасом услышав, как из-под ступни вниз посыпалась каменная крошка. Один. Два. Три... Восемь... Семнадцать. Звука падения камешков она так и не услышала — одним Раширимам известно, как глубока эта яма. Когда-то ходили слухи, что нору выкопали предки мотсогниров, земляных червей, и через эту пещеру можно было попасть в чертоги Нидавеллира, столицы Свартальфхейма. Но слухи эти так никто и не проверил. Просто-напросто не осмелился. Ингри ушёл две ночи назад, сказав, что будет на другом конце этой пропасти. И вот уже вторую ночь Исфет обходила по узкому краю вокруг, пытаясь найти хотя бы следы брата. Тщетно. — Ингри! — голос разрезал густую темноту, утонув где-то в середине пещеры. Удивительно, здесь полностью отсутствовало эхо: и был ли это результат мотсогнирских чар, или в тьме и вправду кто-то находился — неизвестно. И Исфет не спешила вдаваться в подробности этого вопроса. Тишина. Мёртвая, лишающая всякой надежды, она буквально смеялась девушке в лицо. Пора уходить. Он уже не отзовётся. Не оправдает её. Не спасёт. Выругавшись себе под нос, девушка ловко оттолкнулась от камня, прыжком завершила небольшой поход по опасной тропинке, уверенно наступив на гладкий гранитный пол, ведущий к ближайшему выходу из пещер. Из гор, в целом. Пора уходить. Дорога назад знакома по наслышке — узкий лаз, выдолбленный в скале, откуда нещадно бьёт холодный сквозняк, несущий запах сырости и древней плесени. Исфет движется почти автоматически: пригнув голову, скользя ладонью по шершавой стене, чувствуя под тонкой подошвой обуви каждый камешек, каждую трещину. Здесь темнота не абсолютна — впереди мерещится тусклое, водянистое свечение, похожее на свет гнилушек в нижних пещерах Ардзанга. Но это не биолюминесценция. Что-то чужеродное, рассеянное, без чёткого источника, больше напоминающее магию или что-то в этом роде. Настоящий свет. Воздух меняется с каждым шагом: тяжёлая влажность пещеры сменяется сухой, колючей прохладой. Сквозняк усиливается, вытягивая из тела остатки тепла, заставляя ёжеминутно втягивать голову в плечи. Ветер. Настоящий, свободный ветер, а не движение подземных потоков. Он звучит иначе — не глухим завыванием в трубах скал, а непрерывным, шипящим свистом, с примесью шелеста, скрипа и далёких, незнакомых голосов, назойливо воющих и насвистывающих на забытых языках погибших народов. Свет усиливается. Из туманного пятна он превращается в слепящую щель, разрезающую темноту по диагонали. Исфет замедляет шаг. Глаза, идеально приспособленные к полному мраку, теперь режет даже этот бледный отсвет. Она щурится, прикрывая лицо локтем, и делает последние двадцать шагов почти вслепую, по памяти. Щель оказывается низким, нависающим выходом, заваленным снежными наносами. Снег. Не так она его себе представляла. Она видела его на схемах, читала о свойствах. На практике он оказался холодным, рыхлым и невероятно ярким. И колючим, мать его, очень колючим! Выдохнув, девушка протискивается наружу, отталкивая ладонями мокрую, слепящую массу, и выпрямляется на узком каменном уступе. Исфет зажмурилась: яркий солнечный свет болезненно ослепил чёрные глаза. Зашипев, она машинально поднесла сжатые кулаки к глазницам, потирая их костяшками, но лучше не стало. Холодный ветер развевал седые пряди волос, хаотично разбрасывая их по плечам и лицу, принося ещё больше дискомфорта. В горных пещерах не было ни ветра, ни солнца; темноту освещали кристаллы, начинённые фосфором и долей магии, а к спёртому воздуху в Ардзанге относились и вовсе скептически. Тёмные эльфы не покидали своих подземелий, предпочитая жить затворнической жизнью: торговля и обмен ресурсами осуществлялись строго на их территории, гости приезжали редко, чаще всего невольными случаями — кто заплутал, кого привели насильно, надеясь, что холодные горы отнимут жизнь несчастного, кто бежал от гнева дракона... Хотя последнее на памяти Исфет было лишь однажды, и то она не запомнила, мала ещё была, да рассказали старшие. Надо что-то делать. От того, что она просто стоит, ничего волшебным образом не изменится — нужно продумать план действий. Всё ещё потирая раздражённые донельзя глаза, эльфийка спустилась к небольшому гроту в скале, решив обосноваться там на... на некоторое время. В сумке нашлось огниво, а вот дерева, к её великому сожалению, не нашлось нигде поблизости. Вытряхнув содержимое из своего мешка, Исфет придирчиво осмотрела своё «имущество». Свитки с родословной, трактаты по призыву бесплотного помощника, рецепт заживляющей мази, какая-то сказка — всё было сброшено в кучу, под искру огнива. Огонь лениво занялся плотной бумагой, почти не давая тепла, пока с губ девушки не слетело тихое заклинание, приказывающее огню гореть без прогресса — буквально застыть во времени — и стихия нехотя повиновалась древнему эльфийскому наречию. Расположившись у подобия костра, Исфет вытянулась на камне, обдумывая своё положение. Изгнанная, обвинённая в убийстве собственного брата, имеющая при себе золота на непродолжительное время жизни… О да, у неё огромные перспективы выжить вне родины. Горько усмехнувшись суровой реальности, эльфийка задремала. Солнце успело спуститься за горы, отдав сумеркам полные права, и видеть Исфет стало легче. Белый снег отсвечивал любой источник света, но так было гораздо комфортнее разглядывать пейзажи вокруг. Разложив перед собой на платочке ломтики твёрдого сыра и чёрствого хлеба, девушка неспеша наслаждалась скудным ужином, прислушиваясь к каждому шороху и свисту снаружи. Огонь доел остатки пергамента, догорая на остатках маны от заклинания, всем своим видом показывая: «Не просиживай тут, дамочка, а шла бы по добру по здорову с этих гор». И идти уже пора, пока темно, пока жгучее солнце снова не выползло на небосвод. Ноги то и дело тонули в сугробах, замедляя эльфийку, грозя похоронить тощее тельце в горных хребтах. Третью ночь она пересекала границу Свартальфхейма и Ардзанга, останавливаясь лишь дважды. Хорошо, что карту она не решилась сжечь, подумала, что холст ещё пригодится, и не ошиблась. Двигаясь по намеченной траектории вдоль горных хребтов, девушка замечала изменения: воздух стал теплее, принося издалека аромат хвойных лесов, лёд сменился подтаявшими ручьями и глинистой слякотью, а солнце светило всё дольше и дольше, тщательно прогревая скалы. Огонь уже был не так нужен, эльфийка довольствовалась теплом небольшого кристалла, добротно хранившегося до этого момента на самом дне походной сумки. Зрачки постепенно привыкли к яркому свету днём, позволив ей передвигаться от сумерек до самого рассвета, хотя в самое пекло эльфийка предпочитала прятаться, не желая потом снова ощущать фантомный песок в глазах. Запасы уже давно закончились, принудив Исфет охотиться на всё, что живое встречалось на пути, только вот… Встречалось это крайне редко, в основном гримы и скраи, а они не очень-то хороши на вкус. Она вспоминала пиры в Ардзанге — изысканные блюда из грибов, выращенных в светящихся пещерах, мясо слепых рыб, маринованное в травах, сладкие корнеплоды, тающие во рту. Еда там была ритуалом, искусством, способом демонстрации статуса. Здесь же еда была просто топливом, грубым, часто отвратительным, но необходимым, а статус и вовсе не имел значения. Эльфийка откусила кусок вяленого мяса скрая, жёсткого, отдающего болотной гнилью и с усилием посталась проглотить. Тело требовало калорий, а гордость была роскошью, которую она сейчас ну никак не могла себе позволить. В один из таких унылых обедов, сидя под нависающей скалой, она достала тот самый случайный свиток, который не посмела бросить в подобие костра, — «сказку», подарок какой-то няни в далёком детстве. История о звёздах, которые спустились на землю, чтобы танцевать с эльфами. Глупость и только. Звёзды, если верить науке людей, были всего лишь светящимися точками в пустоте, а эльфы… какие эльфы танцевали бы с холодными осколками камня? Но почему-то именно этот наивный свиток она не бросила в огонь. Может быть, потому что в нём не было ни тактик, ни родословных, ни обязательств. Только бессмысленная красота, а в её новом мире бессмысленная красота была редким и странным утешением. Дни шли, сменялись ночами, провожая отчаянную путешественницу вдоль Мёртвого Хребта в сторону Охотничьих угодий. Там она попытает счастья, приспособится, постарается выжить... …Выжить. Неприятное слово отдавалось в висках глухим, упрямым стуком, в такт шагам, выволакивающим ноги из снежной хватки. Это был уже не план, не цель, только инстинкт, вбитый в кости с тех пор, как она впервые взяла тренировочный клинок. Выжить, чтобы вернуться. Выжить, чтобы доказать. Выжить, потому что сдаться — значит признать его правоту. Воздух здесь был иным — не спёртым подземным запахом камня, влаги и вековой пыли, а бесконечно пустым, разрежённым, с острым лезвием мороза на вдохе. Он обжигал ноздри, заставлял лёгкие работать впустую, будто пытаясь ухватить то, чего не существовало. Исфет ловила ртом эту пустоту, и тело, привыкшее к давлению толщ земли, протестовало ломотой в суставах, лёгким головокружением на подъёмах. Её народ не был создан для высот. Они были детьми глубины, где вес мира давил снаружи, но зато не давал развалиться изнутри. На четвёртую ночь она нашла след. Не человеческий, не эльфийский — глубокие, когтистые вмятины в насте, шириной с её растопыренные пальцы. Пахло медью, кислой слюной и чем-то гнилостным, что ветер ещё не успел унести. Грим, чтоб его. Взрослый, судя по размаху шага. Эльфийка замерла, втянув воздух, анализируя оттенки запаха: посторонний, свежий, не старше нескольких часов. Охотник. Или патрульный страж чьей-то территории, не так уж и важно. Исфет медленно опустила руку на рукоять короткого клинка у бедра. Металл, тёплый от тела под слоем одежды, успокаивал дрожь в пальцах. Она не боялась грима — в подземных залах Ардзанга они иногда прорывались через нижние туннели, и её отряд выкуривал их огнём и сталью. Но там были стены, потолок, известная территория. Здесь же — открытое, предательское пространство, где враг мог прийти с любой стороны, а спина оставалась голой. Она пошла за следом, не потому что искала встречи, а потому что путь грима вёл вниз, с гребня хребта в расщелину, откуда тянуло слабым, но верным запахом дыма и влажной земли. Цивилизация. Или что-то её напоминающее. То, что и было нужно. Спуск занял остаток ночи. К утру, когда первые лучи солнца позолотили верхушки далёких пиков, Исфет стояла на краю лесного массива, все ещё щурясь на небесное светило. Сосны, ели, пихты — деревья, о которых она знала лишь по схематичным рисункам в ботанических кодексах, возвышались перед ней живой, дышащей стеной. Запах хвои, смолы, прелой листвы и сырой коры ударил в нос, ошеломляюще сложный, почти осязаемый. В Ардзанге пахло одним: камнем. Здесь каждый вдох был коктейлем из сотен ароматов, и её мозг, отточенный на вычленении нужного сигнала из тишины, захлёбывался в этом потоке. Глубоко дыша, словно боясь, что проснется, девушка вошла под сень ветвей, и мир снова сузился до приемлемых масштабов. Не пещера, но близко. Стволы становились стенами, переплетённые корни — полом, а свисающий мох скрывал очертания. Звуки тоже изменились: ветер, игравший на высотах неистовым воем, здесь снизился до приглушённого шёпота в кронах. Щебет птиц — незнакомый, писклявый язык — щипал слух. Шуршание в подлеске заставляло вздрагивать и хвататься за клинок. К полудню она вышла к ручью. Вода, чистая, ледяная, струилась по чёрным камням, и Исфет, опустившись на колени, несколько минут тупо смотрела на неё. Прозрачная жидкость с шумом текла по руслу, устланному каменной породой, отбрасывая солнечные блики в раскрасневшиеся и высохшие глаза девушки, будто насмехаясь над ней. В Ардзанге вода была всего лишь ресурсом, который собирали в резервуары из подземных родников. Она была безвкусной, холодной, функциональной, неинтересной. Здесь же она звучала. Журчала, плескалась, играла со светом, пробивавшимся сквозь листву. Эльфийка осторожно опустила ладонь в поток, зашипела — боль от холода была острой, чистой, почти приятной после онемения от долгого пути. Она напилась, зачерпнув воду сложенными горстью руками, и умыла лицо, смывая слои пота, пыли и высохшей крови от мелких царапин. Вода стекала с подбородка, капала на колени. Исфет задержала взгляд на своём отражении, искажённом рябью. Бледное лицо, чёрные глаза, седые волосы — портрет изгоя. Но в Ардзанге это было лицо аристократки, наследницы. Здесь же оно было просто… странным. Чужим. Как будто её кожа, её черты принадлежали другому миру, насильно вставленному в этот. Она провела мокрыми пальцами по щеке, ощущая тонкую сеть шрамов — невидимых глазу, но знакомых кончикам пальцев. Память о тренировках, спаррингах, первых ранах, которые мать залечивала, не глядя в глаза. «Боль — это урок, — говорила она. — Шрам — это запись». Исфет коснулась самого заметного — тонкой линии под левым глазом, подарок Ингри в их первой же серьёзной схватке. Он тогда извинился? Нет. Сказал: «В следующий раз будешь быстрее». Следующего раза не будет. Теперь их схватка будет не на тренировочных клинках, а на лезвиях настоящей болезненной памяти. Мысль обжигала сильнее ледяной воды. Эльфийка резко встряхнула головой, разбивая отражение. Рефлексии — роскошь для тех, у кого есть время и безопасное место. У неё не было ни того, ни другого. Именно тогда она заметила на противоположном берегу полоску уплотнённой земли — тропу. Не звериную, а протоптанную кем-то двуногим, идущим с определённой целью. По краям виднелись сломанные ветки, одинокая полусгнившая верёвка, обрывок грубой ткани, зацепившийся за колючий куст. Сердце забилось чаще — не от страха, отнюдь, от предвкушения. Тропа означала движение. Движение означало людей, или эльфов, или гномов. А значит — информацию, припасы, возможно, укрытие. И, что важнее всего, направление. Она больше не была слепым щенком, тыкающимся мордой в белый холод. У неё была нить. И она ее не должна упустить. Исфет перешла ручей по скользким камням, легко балансируя, как делала это тысячу раз на узких мостках над пропастями дома. Встав на тропу, она на мгновение закрыла глаза, впитывая информацию кожей, носом, ушами. Пахло дымом, да, но старым. И ещё — железом, потом, потом животных. Звуки леса отсюда звучали приглушённее, будто сама чаща сторонилась этого места. Девушка потянулась к сумке, достала свёрнутую карту. Холст был грубым под пальцами, линии, нанесённые серебряными чернилами, поблёкли, но были читаемы. Мёртвый Хребет позади. Впереди — зелёное пятно с пометкой «Угодья» и стилизованным изображением перекрещенных топора и лука. Угодья. Охотничьи угодья. Место, где сходились тропы, где можно было потеряться и где можно было найти всё, что угодно, за правильную цену. Исфет свернула карту, спрятала её, поправила сумку на плече. Пальцы сами нашли в одном из внутренних карманов гладкую поверхность кристалла — тёплого, пульсирующего сдержанным светом. Её личный запас маны, её якорь в этом мире, лишённом знакомых энергий. Эльфийка сделала первый шаг по тропе, затем второй, третий. Медленный четвёртый. Движение было ритмичным, экономичным, без суеты. Она не знала, что ждёт её в конце этого пути — гильдия наёмников, враждебный патруль, новый друг или новый нож в спину. Но она знала одно: она перестала бежать от кого-то. Сейчас она бежит только вперед, только на встречу чему-то. Час спустя тропа вывела её на опушку, где лес отступал, открывая вид на долину, прорезанную бледной лентой реки. Исфет остановилась, опершись о ствол сосны, и впервые за дни позволила себе просто смотреть. Чертовски красиво за стенами пещер всё таки. В Ардзанге горизонт был мифом. Там пространство заканчивалось стеной, сводом, поворотом тоннеля. Здесь же оно тянулось до самого края мира, теряясь в сизой дымке, где небо сливалось с землёй. Глазам не за что было зацепиться, и от этой бесконечности слегка подташнивало. В подземелье ты всегда знал, что сзади — скала. Здесь сзади была лишь пустота, полная незнакомых звуков и движений. И пока что никого. Девушка прикрыла глаза, пытаясь вспомнить последний урок по топографии поверхностных земель. Учитель, старый эльф с выцветшими глазами и слишком занудным медленным голосом, заставляющим зевать и пытаться не слепить к ламиевой матери веки, водил указкой по карте, говоря о «точках отсчёта» — приметных деревьях, скалах, руслах. «Тот, кто не умеет читать землю, — говорил он, — обречён блуждать даже с картой в руках». Тогда эти слова казались абстракцией. А сейчас до нее ударом кувалды дошло осознание: карта была слепа без запахов, без звуков, без ощущения под ногами. Это был другой язык, и ей предстояло выучить его с нуля. Внизу, у реки, мелькнуло движение — не грим, а что-то большее, двуногое. Человек? Эльф? Слишком далеко, чтобы разглядеть. Исфет инстинктивно прижалась к дереву, сливаясь с тенями. Старые привычки умирали последними. В Ардзанге незнакомец в твоих владениях — либо враг, либо данник. Здесь правила были неизвестны, а неизвестность страшнее явной угрозы. Она наблюдала, как фигура склонилась к воде, затем выпрямилась и скрылась в зарослях ивы. Без спешки, без оглядки. Кто-то, кто чувствовал себя здесь дома. Кто-то, для кого этот мир не был враждебной пустошью. Исфет разжала пальцы, впившиеся в кору. На ладони остались красные полосы. Она медленно выдохнула, снова взяла карту, сверилась с положением солнца — ещё одно новоприобретённое умение, далёкое от точности, но лучше, чем ничего, — и шагнула вперед сквозь заросли кустов. Лес внезапно оборвался, будто его срезало гигантским ножом. Впереди расстилалось обширное плато, утыканное низкими, крепкими постройками из тёмного дерева и грубого камня. Не город, скорее, стихийно выросший лагерь, вросший в землю. Повсюду виднелись стойла с кривыми крышами, стропила для свежевания туш, сложенные в штабеля шкуры, развешанные на просушку. Воздух гудел от десятков голосов, лязга металла, ржания упряжных коней и тяжёлого, сладковато-мясного запаха дыма, смешанного с запахом пота, навоза и смолы. Охотничьи угодья. Они лежали перед ней не как точка на карте, а как живой, дышащий организм — шумный, грубый, абсолютно чуждый тихой строгости Ардзанга. Исфет застыла на краю леса, как зверь на пороге ловушки. Каждый инстинкт кричал отступать, раствориться в тенях, наблюдать со стороны ещё день, неделю, месяц. Но запасы кончились. Силы — на исходе. За спиной оставались только голые горы и призрак брата с примесью презрительных взглядов отца и матери. Она сделала ещё шаг. Затем ещё. Спустилась с пригорка на утоптанную грунтовую дорогу. Первые головы повернулись в её сторону. Человек с секирой замер, оценивающе оглядывая её с ног до головы. Гном у наковальни бросил короткий, ничего не значащий взгляд и вернулся к работе. Какая-то женщина с повозкой крикнула что-то грубое на языке, который Исфет понимала лишь наполовину, и рассмеялась самым что ни есть заливистым смехом. Её не атаковали, не бросились прочь с криками «чудовище!». Её просто... заметили, как ещё один странный предмет в этом хаосе. Заметили и забыли. Исфет выпрямила спину, сбросила капюшон, открыв ветру седые волосы и бледное лицо. Пусть видят. Пусть запоминают. Она не будет прятаться. Не здесь. Её взгляд скользнул по вывескам — кривым, намалёванным краской на досках: «Наковальня и Пиво», «Стой! Починим!», «Спроси у Гарта — он знает». Язык выживания, простой и прямой, в основном человеческий, но встречались и древние дварфовские руны. У неё не было пива для продажи и не было сломанных вещей для починки. Но знание... знание у неё было. Магия. Некромантия. Умение сражаться и убивать. В таком месте это могло быть и товаром, и проклятием. Она направилась к самому большому зданию в центре лагеря — длинному, приземистому срубу с толстой дымящей трубой. Оттуда лились самый громкий гул голосов и запах подгорелого жира. Трактир. Сердце любого поселения на краю мира. Там заключались сделки, искали работу, узнавали новости. И теряли лица. Дверь скрипнула на тяжёлых железных петлях, выпустив наружу волну тёплого, прокисшего воздуха. Исфет переступила порог. Тишина не наступила, но гул заметно стих. Десятки глаз — человеческих, эльфийских, гномьих — уставились на неё. На её непривычную кожу. На странный цвет волос. На слишком лёгкую, лишённую практичности одежду из тонкой кожи. На сумку, в которой угадывались очертания свитков, а не инструментов. Она с гордо поднятой головой прошла через зал к стойке, чувствуя, как взгляды впиваются ей в спину. Хозяин — бородатый гном, слишком высокий для своей расы и с лицом, похожим на потрёпанный булыжник, — вытирал кружку и смотрел на неё без выражения. Исфет положила ладонь на стойку. Под ней заскрипело дерево. — Мне нужна работа, — сказала она на всеобщем торговом наречии, и её голос прозвучал чётко, без дрожи, в неожиданной для неё самой тишине. — И комната. На неделю.