Хроники некроманта. Подземелье.

— Мне нужна работа. И комната. На неделю. Бородатый гном, не меняясь в лице, не оторвался от оловянной кружки, словно она была ему дороже, чем золото, которым ободранная и жалкая на вид эльфийка могла заплатить ему. Если могла вообще. Черные его глаза из под кусматых бровей бурили серокожую слишком долго, от чего девушка тихо кашлянула в кулак, думая, что, возможно, хозяин таверны её просто не расслышал. — Я оплачу всю неделю вперед, — повторила Исфет, и наконец поставила на стойку два золотых слитка из ардзангарской руды, отливавших в тусклом свете сальных ламп тусклой бледной зеленцой. Гном перевёл взгляд с её лица на золото, потом снова на неё. Его пальцы, похожие на корни старого дуба, обхватили кружку крепче. — Угу, — хрипло прорычал он. — Вижу. Золото вижу. А что вижу ещё? Эльфийку. Не лесную кожу вижу, цвет волос чую. Темная. Из гор. С гор и дует ветер странный, пахнет камнем, старым страхом и ещё… кровью, что не отмыта до конца. Он принюхался, и его широкие ноздри дрогнули. Сейчас он напоминал землероя-великана из старых сказок Свартальвов, что в изобилии переносились из уст в уста от старших к молодняку по пещерам Ардзанга. Гном, пока Исфет в голове строила детские ассоциации его поведению, продолжал говорить то, что она и без него знала. Но говорил он, скорее, для себя, чем для усталой путницы, а потом подытожил. Острый эльфийские уши наконец уловили желанные слова, от чего сероватые кончики чуть посветлели, словно краснея. — Денег хватает. Сомнения тоже. Кто ты и откуда ветер принёс, мне по большому счёту плевать. Но в моём «Затупившемся топоре» правила простые: не поднимай клинка на соседа, не плюй в эль, не трогай мою девочку. Сломаешь, и я выкину на мороз, и хоть тресни. Поняла? О какой девочке шла речь, конечно же, никто не обмолвился и словом. В прочем, Исфет могла бы подумать, что «девочкой» была эта самая оловянная кружка в огромных пятёрнях хозяина. Исфет кивнула, один раз, чётко. Её взгляд не дрогнул. — Поняла. Мне нужна работа. Любая. — Работа, — гном фыркнул, поставил наконец кружку и вытер руки о фартук. — У всех «любая». Пока не покажешь, на что годишься. Ну-ка, вытяни руки. Она медленно, чтобы не спровоцировать резкого движения, положила ладони на стойку — ладонями вверх, как будто демонстрируя пустоту. Кожа на тыльной стороне была бледно-серой, почти прозрачной у костяшек, но сами ладони — грубоватые, с жёсткими мозолями от клинка и уплотнениями на подушечках пальцев, где годами зажималась грифельная палочка для письма. Сеть тонких, почти невидимых линий, не шрамов, а скорее следов — будто кто-то вывел на них серебряными чернилами карту забытых троп. Гном взял её правую руку без предупреждения. Его собственные пальцы, шершавые и тёплые, как кора старого дуба, полностью скрыли её кисть. Он перевернул её, изучая не поверхностно, а с профессиональным интересом кузнеца, оценивающего структуру металла. Его взгляд, тяжёлый и приземлённый, скользнул по линиям жизни, судьбы, сердца — но искал он не предсказаний. Он искал историю работы. Его мозолистый, чёрный от копоти и металлической пыли большой палец грубо, но без жестокости, провёл по внутренней стороне ладони, чуть ниже основания пальцев. Там лежали шрамы. Не хаотичные, не боевые — три параллельных линии, тонких, как волос, белых и гладких, будто вплавленных в кожу. Слишком ровные, чтобы быть случайностью. Слишком глубокие, чтобы оставить их могло что-то иное, кроме ритуального ножа, заточенного не для плоти, а для энергии. Следы, которые не сводили даже мастера-целители Ардзанга — их оставляли намеренно. Как клеймо. Как подпись. — Некромант, — констатировал он без эмоций, отпуская её руку. — Чтож. Золото принимаю. Работу… посмотрим. Комната наверху, третья дверь слева. Ужин в счёт не входит. Хочешь есть, работай или торгуй. Он повернулся к бочке с элем, давая понять, что разговор окончен. Исфет взяла слитки, оставив один на стойке, и направилась к лестнице. Спиной она чувствовала десятки глаз, впившихся в неё, как кинжалы в мишень. Шёпот, прерывистый смешок, звон кружки. Воздух в таверне был густым, как бульон: пар от похлёбки, запах перегара, влажной шерсти и человеческого пота. Сквозь грязные стёкла маленьких окон пробивался хмурый свет предвечернего неба — Угодья тонули в привычной для этого времени года измороси, превращавшей утоптанную землю двора в чёрную жижу. Да, крыша над головой сейчас явно в приоритете. Комната оказалась клетушкой под самой крышей, с низким потолком, от которого веяло запахом старого дерева и сушёных трав. Одно узкое окно, затянутое паутиной, кровать с соломенным тюфяком, грубый столик, над которым, одни Боги знают чем, приклеен осколок потемневшего по краям зеркала, да треснувший кувшин для воды. Ничего лишнего. Ничего своего. Исфет сбросила сумку на пол, села на край кровати. Солома хрустнула под ней непривычно мягко, после долгих ночлежек на холодных камнях, устланных тонким мхом и лишайниками, это казалось раем. Тишина здесь была чуждой — не глухой, подземной, а наполненной звуками снаружи: крики разносчиков, лай собак, отдалённый стук молота из кузницы. Эти звуки не убаюкивали, а царапали сознание, напоминая, как далеко она от дома. Дом. Ага, милый дом. Перед заслезившимися тёмно-серыми глазами встали не стены родного поместья, а бесконечные лабиринты тренировочных залов в нижних ярусах Ардзанга. Прохладный, сухой воздух, пахнущий пылью и озоном от магических разрядов. Ей шестьдесят лет от роду, и её пальцы впервые обхватывают рукоять настоящего, хоть и уменьшенного, тренировочного клинка. Рука дрожит от непривычной тяжести. — Не держи, как птицу, — звучит над ухом низкий, спокойный голос Ингри. Его тень падает на неё, блокируя свет от светящихся кристаллов. — Держи, как змею. Чтобы могла укусить в любой момент. Его пальцы поправляют её хватку — твёрдо, без лишней нежности. Его собственный клинок мелькает в воздухе, демонстрируя движение — резкое, точное, смертоносное. Девочка повторяет. Снова. И снова. Пальцы немеют, в плече застревает тупая игла усталости. Но она не останавливается. Не может. Потому что в конце зала, в арочном проёме, стоит Аарин. Старшая сестра наблюдает молча, её фиолетовые глаза оценивают каждый промах, каждую неточность, будто записывая их на невидимый свиток. На ней платье из тончайшей чёрной ткани, символ её статуса наследницы. На Исфет — простые тренировочные штаны и рубаха, пропахшие потом. Они никогда не были похожи. Исфет была грубой, часто громкой, непослушной и до кончиков серых ушей принципиальной. Не гналась за модными платьями из тончайшего шелка, не носила россыпи драгоценных камней на шее, не мечтала о принце. А Аарин... А что Аарин? Наследница дома всегда выглядела роскошно. Богатые ткани, тончайшей работы украшения, только лучшие ароматические масла, источавшие обворожительный аромат, присущий её статусу. Там, где грациозно проходила старшая дочь Эя'Нэш, оставался приятный шлейф из цветов, которых не росло в Ардзанге. Они не были похожи. Исфет, клеймённая магией мертвых с рождения, была седой. Нет, ее локоны не отливали серебром или светом звёзд, не были необычными. Они были просто седыми, как пряди у висков достопочтенной бабули. А вот Ингри с Аарин, как и полагалось генам их дома, были черноволосыми. И радужки их глаз были, как надо, фиолетовые. Потом будут уроки магии. Не в светлых залах, а в закрытой крипте под фамильным склепом, где воздух густел от древней магии смерти. Учитель, старый эльф с лицом, похожим на высохшую гримасу, будет водить её пальцами по страницам Книги Молчания. — Тёмная кровь отзывается на зов небытия, — сипел он, и его дыхание пахло мхом и миррой. — Но не всякая. Твоя сестра… её дар в иллюзиях, в плетении вероятностей. Твой брат ищет силу во внешнем пламени. А ты, дитя… ты слышишь шёпот из-за завесы. Шёпот тех, кто ушёл. Он был прав. Когда Аарин создавала вокруг себя фантомные армии для тактических игр, а Ингри учился высекать из руд сгустки элементального огня, Исфет впервые прикоснулась к тишине за гранью. К холодку, который шевелил волосы на затылке. К эху чужой памяти, застрявшему в камне. Некромантия не была для неё выбором. Она была родным языком, на котором мир мёртвых пытался говорить с миром живых. И в этом была её уникальность — и её проклятие. Вспомнились и запретные прогулки. Когда строгий надзор учителей ослабевал, Ингри брал её за руку и вёл в старые, заброшенные шахты на границе владений Свартальфхейма. С ними иногда были другие — дети младших домов, чьи лица теперь стёрлись в памяти, а имена растворились во тьме лет. Они бежали по туннелям, залитым синим светом фосфоресцирующих грибов, их смех отражался от сводов, нарушая вековую тишину. Ингри показывал ей скрытые ходы, о которых не знали даже картографы, рассказывал легенды о мотсогнирах, чьи туннели могли вести куда угодно. — Смотри! — заговорщески шептал он, указывая пальцем в темноту ответвлённого грота, на видимой границе которого в свете факела виднелась линия воды, — Это Озеро Вины. Его наплакала правительница мотсогниров, когда её сын не вернулся с битвы со свартальвами. Тогда еще не было Ардзанга. — Откуда ты тогда знаешь? — скептично выгибая бровь, спрашивала Исфет. — Дед рассказал, откуда ж ещё. — улыбаясь так широко, он взлохмачивал белесые волосы на её макушке, от чего младшая всегда хмурилась, чем вызывала смешок и его губы растягивались ещё шире, обнажая зубы. Тогда он был не наследником просто старшим братом — смелым, озорным, её проводником в мир тайн. А потом — Большой Зал Дома. Воздух в зале не дышал, стоял. Застывший, тяжёлый, пропахший ладаном веков и холодным камнем, он обволакивал горло, как погребальный саван, Исфет он никогда не нравился. Ни воздух, ни зал, ни перспектива быть следующей, после Аарин. Высоко-высоко, в невидимых сферах под сводом, мерцали светящиеся кристаллы. Не горели, а именно мерцали — тускло, неровно, будто догорающие угли забытых звёзд, вмурованных в скальную плоть потолка. Их бледный, сизоватый свет не освещал, а лишь подчёркивал тени, ложившиеся воронками в углах, складками на драпировках, бездонными провалами в глазницах статуй предков. В центре этого замершего великолепия, на возвышении из полированного базальта, высился трон. Чёрный обсидиан впитал в себя весь скудный свет и не отдал ничего, лишь глухо поблёскивал гладкими гранями, словно осколок самой вечной ночи. На нём восседала Бабушка Миренсет. Матриарх. Время не пощадило её — оно переплелось с ней, срослось, как корни с камнем. Лицо, изрытое морщинами, напоминало старую карту земель, высохших от древнего зноя. Каждая складка, каждый жёлоб казался руслом, по которому когда-то струились реки решений, гнева, холодной мудрости. Теперь они были пусты. Кожа, натянутая на выдающиеся скулы, тонкая, как пергамент, отливала странным, восковым блеском. Глаза — два куска обсидиана, вставленные в иссохшие глазницы, — смотрели не на присутствующих, а сквозь них, в какую-то свою, недоступную другим вечность. В целом, бабушка часто напоминала статую. Её руки, лежащие на подлокотниках трона, не были руками в привычном смысле. Эти узловатые, тёмные сплетения жил, сухожилий и тонких, цепких костей, больше напоминали корни древнего дерева, проросшие сквозь камень. Они не шевелились. Казалось, они и есть часть трона, его естественное продолжение, его живая, окаменевшая основа. Подлокотники под этими руками-корнями были покрыты резьбой. Не орнаментом, а историей. Там, в чёрной глубине обсидиана, были вырезаны падающие звёзды. Каждая — с длинным, рваным шлейфом пламени, каждая: устремлённая вниз, к основанию трона. Герб Эя'Нэш. Не символ полёта, а напоминание о падении. О фамильном долге — падать, сгорая, но освещать путь тем, кто остался внизу. Ну или раздавить тех, кто оказался на пути, ибо каждому тёмному эльфу известно, что мешать матриарху Эя'Нэш равно лишиться конечностей. Да, бабушка никогда не брезговала такими методами. — Сила женщины не в мускулах, а в воле, — гремел её голос, заставляя вибрировать кристаллы в диадемах собравшихся сестёр. — Мы не правим кулаком. Мы правим нитями. Нити семьи, нити долга, нити традиции. Порви одну — ослабнет вся ткань. Помни это, Аарин. Помни и ты, Исфет. Её взгляд, тяжёлый, как горная порода, останавливался на младшей внучке. В нём не было ни любви, ни ненависти — лишь холодная оценка ресурса. Исфет тогда не понимала, что является одной из тех самых «нитей». Хрупкой, своенравной, опасной. А сейчас... Ветер рванул снаружи, ударив в ставни не ладонью, а сжатым кулаком, как разгневанный папаша неблагополучного эльфёнка, один раз сбежавшего с ними в пещеры. Гнилое дерево завизжало на железных петлях — пронзительно, по-звериному. Этот скрежет, острый и реальный, разрезал плёнку воспоминаний, как нож кожу. Он выдернул её из мыслей, выбросил обратно в сырую, пропахшую плесенью и чужим потом клетушку над таверной «Затупившийся Топор». Она втянула воздух, и он обжёг лёгкие. Не спёртой пылью подземелий, а живой, колючей смесью: едкой свежестью надвигающегося ливня, горьковатой хвоей с ближних склонов, сладковатой гнилью от мокрого дерна под окном. И глухо, будто из-под земли, — первый раскат грома. Не удар, а протяжный, недовольный рёв, будто небесный зверь потягивался перед охотой. Ночная гроза набирала силу над Охотничьими угодьями, и весь посёлок затаился под её дыханием. Сквозь щели в ставнях пробивались клочья света — не кристаллов Ардзанга, а жёлтых, мигающих окон соседних строений, отражавшихся в чёрных лужах двора. Снизу, сквозь толщу половиц, поднимался смутный, непрерывный гул таверны. Звон посуды, приглушённый грохот, взрыв грубого смеха, обрывки песен на трёх разных наречиях. Это был звук жизни — неприкрашенной, шумной, лишённой всякой эльфийской утончённости. Звук места, где не было вечных истин, только сиюминутные сделки и крепко сжатые кулаки. Исфет поднялась с кровати. Успевшая понравиться ей солома вздохнула, как уставшее животное. Эльфийка подошла к стене, где висел осколок зеркала. Не больше ладони, с трещиной, рассекавшей плоскость по диагонали, будто чья-то судьба. В тусклой, дрожащей поверхности отразилось лицо. Бледное, как пепел после холодного костра. Глаза — два уголька, в которых погасли все звёзды подземных сводов. Пустые. Не от отсутствия мыслей, а от того, что мысли ушли слишком глубоко, в тёмные колодцы, откуда не возвращается эхо. В этих чертах читалось всё сразу: застывшая ярость изгоя, холодная сосредоточенность некроманта, высокомерная складка у рта, точь-в-точь как у Аарин. Зеркало не лгало. Оно показывало не её суть, а её маски, наросшие, как слои пещерных наслоений, одно поверх другого. Лицо сестры смотрело на неё из прошлого, лицо некроманта — из осуждённого настоящего, лицо изгоя — в неизвестное будущее. Все три — были ею. Ветер снова ударил, застучал по крыше начавшимися тяжёлыми каплями. Гроза обрушилась на крышу мира, смывая дневную грязь, запахи, следы. Исфет отвернулась от зеркала, поджав потрескавшиеся от колючего ветра серые губы. Слова родились не в голове, а где-то в глубине грудной клетки, вырвались тихим, беззвучным выдохом в такт очередному раскату: — Я никогда не хотела быть на твоем месте, Аарин.