salt under the skin

      Атмосфера изменилась.       Джейк ощутил это задолго до того, как икраны начали снижаться. Влажность оседала на коже липкой пленкой, пробиралась в ноздри и окутывала язык солью. Воздух перестал пахнуть прелой листвой, влажной землей, сладким соком деревьев и дымом далеких костров: всеми теми запахами, что стали для него дыханием дома за пятнадцать лет в теле аватара. Теперь легкие наполняло что-то новое, совсем чужое, солёное и бескрайнее. Морской бриз нес с собой аромат мокрых водорослей, рыбьей чешуи и бесконечного ощущения соли на коже.       Под ними расстилалась бескрайняя вода. Не узкая лесная река или мутное болото, а бескрайняя живая гладь, уходящая за горизонт и сливающаяся там с небом в единое марево. Океан дышал и его поверхность вздымалась и опадала мерными, могучими вздохами, отражая яркий свет солнца. Солнечные блики дробились на волнах мириадами осколков, слепили глаза, заставляли щуриться и отводить взгляд.       Джейк крепче сжал упряжь Боба, чувствуя, как напряжены мышцы его икрана. Очевидно, зверь тоже чуял чужую стихию, и она ему не нравилась. Мощные крылья рассекали тяжелый, плотный воздух с заметным усилием.       Нейтири летела чуть впереди и левее, её Са’ата летела ровно, без рывков, но в движениях самой женщины читалась застывшая боль. Она не оборачивалась: ни на мужа, ни на оставляемый за спиной лес, ни на сыновей, державшихся крыло к крылу. Лишь иногда её свободная рука скользила к маленькой Тук, сидевшей впереди, поправляла сползающую накидку и касалась детского плеча, проверяя, в безопасности ли она. Девочка дремала, убаюканная мерным взмахом крыльев, и её хвост безвольно болтался в потоке ветра.       Хвост Нейтири, напротив, был напряжен до предела, словно сжатая пружина, готовящаяся к броску. Его кончик мелко подрагивал, выдавая бурю, что клокотала внутри. Её плечи застыли в неестественно высоком положении, а взгляд, устремленный вперед, в слепящую даль океана, был сухим и колючим.       Она покидала дом. Покидала землю, пропитанную кровью её отца, сестры и её народа. Землю, за которую она сражалась с яростью загнанного в угол палулукана. Она уходила, потому что остаться означало обречь выживших Оматикайя на новую охоту. Потому что их дети, их ни в чем не повинные, любопытные и неосторожные дети, стали мишенями безжалостного убийцы. И эта мысль, должно быть, разъедала её изнутри хуже любого яда.       Нетейам держался сразу за отцом, чуть правее, повторяя траекторию его полета с точностью тени. Его спина была выпрямлена так, словно к позвоночнику привязали копье. Руки с побелевшими костяшками вжимали упряжь, но лицо оставалось спокойным. То было маской, отточенной годами под пристальным взглядом сначала Торук Макто, а затем и всего клана, видевшего в нем будущего Оло'эйктана. Он не задавал вопросов, когда отец коротко и сухо приказал собирать самое необходимое. Нетейам давно понял, что быть сильным означает не доставлять проблем. Быть сильным означает смотреть вперед, даже когда всё внутри рвется назад, в лес, где остались знакомые тропы, запах цветов и смех друзей.       Ло'ак, напротив, свесился с бока своего икрана, рискуя свалиться, и жадно вглядывался вниз. Его глаза горели голодным любопытством, он ловил каждое движение в воде, восхищённо замирая. Для него это было не изгнанием, скорее, приключением в огромный неведомый мир, распахнувший свои двери. Он еще не понимал цены, которую платит его семья.       Кири же летела, закрыв глаза. Ветер трепал её распущенные волосы, бросал пряди на лицо, но она не замечала этого. Она подставила лицо соленым брызгам, и на её губах застыла отрешенная полуулыбка. Океан отзывался в ней чем-то глубинным. Внутри неё, где-то за сердцем, рождался тихий, вибрирующий гул, смутное воспоминание, которого не могло быть в её короткой жизни. Её длинные пальцы мелко подрагивали, словно касались невидимых струн, натянутых между ней и водой.       Когда на горизонте показались первые жилища Меткайина, Джейк непроизвольно сбил дыхание, и Боб, почуяв неуверенность седока, тревожно дернул головой.       Деревня вырастала из океана, словно коралловый риф, созданный разумной волей. Огромные мангровые деревья, чьи корни уходили на невообразимую глубину, держали на своих исполинских плечах целые платформы, сплетенные из живых лиан, выбеленного солнцем дерева и плотной, похожей на кожу ткани. Дома, а именно маруи, не прятались под защитой каменных сводов, как в горах Оматикайя.       Они были распахнуты ветру, воде и небу. Они парили прямо над бескрайней гладью, соединенные друг с другом шаткими, пружинящими мостками, и казались одновременно невероятно уязвимыми и непоколебимо сильными. Это была архитектура народа, заключившего союз с океаном: стихией куда более своенравной и непредсказуемой.       Резкий, певучий сигнал: трель, похожая на крик морской птицы, пронзил влажный воздух. Их заметили.       На платформах тут же закипела жизнь. Из тени навесов, из проемов маруи появлялись фигуры. Они были высокими, жилистыми, с более светлой, чем у лесных на'ви, кожей, отливающей бирюзой. Их хвосты были шире и площе, оканчиваясь плавниками, а не пушистыми кисточками. Такие же плавники шли по внешней стороне их предплечий и икр. Они двигались с ленивой грацией, но в этой плавности чувствовалась огромная, сдерживаемая сила.       Они смотрели на приближающихся икранов без явной враждебности, но и без тени радушия. В их взглядах читалось лишь настороженное, спокойное ожидание. Все здесь знали: лесные чужаки не приносят с собой ничего, кроме беды. А прибытие Торук Макто, живого символа войны и великих потрясений, сулило беду вдвойне.       Их встретили так, как велит древний обычай. На главной платформе, самой широкой и прочной, выходящей прямо к бескрайнему океану, их уже ждали. Тоновари, Оло'эйктан клана Меткайина, стоял неподвижно, словно скала посреди прибоя. Его осанка была исполнена такого спокойного достоинства, будто визит Торук Макто был для него не более удивителен, чем восход солнца. Он был облачен в церемониальные одежды, украшенные ракушками и зубами морских хищников, а его взгляд, направленный на Джейка, был прямым и непроницаемым.       Рядом с ним стояла Ронал. Если Тоновари был скалой, то она была штормом, затаившимся до времени. Её поза была напряженной и явно агрессивной, хвост хлестал по собственным икрам в едва сдерживаемом раздражении. Её острые глаза смотрели на прибывших с холодным, оценивающим прищуром хищника, выбирающего жертву. Её взгляд задержался на детях Салли дольше, чем того требовала простая вежливость. Особенно на старшем.       — Торук Макто, — голос Тоновари прозвучал ровно, перекрывая шум волн и крики кружащих над головой птиц. Джейк склонил голову в приветствии, коснувшись рукой лба, чувствуя, как по спине бегут мурашки от десятков незнакомых, изучающих взглядов. — Что привело тебя и твою семью сюда?       — Я ищу лишь убежище, — ответил Джейк, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как у вождя. Он чувствовал, как напряглась Нейтири за его спиной. — Убежище и спокойную жизнь для своей семьи. Мы ушли от войны.       Тишина, повисшая после его слов, была тяжелой и вязкой. Ронал, цокнув языком, шагнула вперед, и её тяжелый, мускулистый хвост с силой хлестнул по доскам помоста, издав звонкий шлепок. Её голос, когда она заговорила, был резок и полон яда.       — Торук Макто всегда приносит за собой смерть. Ноги лесных ступают по земле, оставляя кровавые следы.       Нейтири дернулась вперед, как потревоженная змея. Её ноздри раздулись, и Джейк уже чувствовал запах её ярости. Он молниеносно поднял руку, преграждая ей путь, и накрыл её пальцы своими. Это было рискованно, останавливать воительницу перед лицом чужаков, но он знал, что одно лишнее слово сейчас может закрыть для них эти двери навсегда.       — Мы не просим многого, — продолжил Джейк, вновь глядя в глаза Тоновари. Он намеренно избегал смотреть на Ронал, зная, что её сердце смягчить будет труднее всего. — Мы будем учиться и слушать. Мы примем ваши законы, ваши пути. Дайте нам шанс доказать, что мы можем жить в мире с океаном.       Ронал вновь хмыкнула и обвела детей Салли взглядом, полным скепсиса. Её цепкий взгляд скользнул по длинным, тонким конечностям Кири, по чуть более коренастому телосложению Ло'ака, выдававшему в нем смешанную кровь. И остановился на Нетейаме. Тот стоял прямо, расправив плечи, но взгляд его был опущен вниз, полный напряженной готовности принять отказ. Ронал долго смотрела на него, и на мгновение в её жестких глазах промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее интерес.       — Тогда пусть ваши сыновья живут с нашими, — произнесла она наконец. — Пусть учатся с нашими. Едят с нашими. Спят рядом с нашими. Океан сам решит, достойны ли они его. Если не выдержат, он их заберет.       Это был приговор и помилование в одном слове. Так и решилось.       Джейка, Нейтири и девочек увели в одну сторону: в глубину деревни, к платформам для семейных пар и старейшин. Нетейам и Ло'ак обменявшись быстрым, тревожным взглядом, последовали за молчаливым, широкоплечим меткайинцем в противоположную сторону. Их вели в маруи для неженатой молодежи: длинные, вытянутые строения, где жизнь кипела и бурлила с утра до ночи. Оттуда доносился смех, стук деревянной утвари и плеск воды, и эта какофония звуков казалась Нетейаму оглушительной после напряженной тишины переговоров.       Им указали места. Нетейаму досталось крайнее спальное место у самого выхода из маруи. Ло'ака же, к его явному неудовольствию, провели дальше, в соседний маруи, едва заметно отделенный пологом из водорослей и навесом. Разделение было ударом под дых. Они чувствовали себя ракушками, сорванными с общей скалы и разбросанными по течению. Но ни один из них не подал виду. Это было разумно: чтобы выжить, нужно было не жаться друг к другу в поисках утешения, а влиться в чужую стаю, перенять их повадки.       Спальное место Нетейама оказалось гамаком, сплетенным из плотных, грубых волокон. От него пахло солью и сушеными водорослями. По виду оно мало чем отличалось от его гамака в его доме, разве что цветом и фактурой. В его старом доме. Нетейам мысленно поправил себя, и эта поправка отозвалась тупой болью в груди. Теперь их дом здесь. Теперь их корни должны врасти в этот мокрый, качающийся мир.       Он аккуратно, благоговейно, установил свой боевой лук на специальные крючья для оружия. Гладкое, отполированное его руками дерево казалось здесь чужеродным, словно осколок иного мира. В этом отсеке маруи было всего четыре гамака, и только один из них был явно обитаем.       Аонунг полулежал на своем месте, которое находилось ближе всех к новому жильцу. Его мощный, широкий хвост с плавником лениво покачивался из стороны в сторону, рассекая влажный воздух с едва слышным свистом. Он не сразу удостоил Нетейама взглядом, продолжая крутить в руках искусно вырезанный крюк для рыбной ловли. Когда же его глаза, цвета бирюзы, наконец поднялись и встретились с золотыми глазами лесного на'ви, в них не было ни приветствия, ни угрозы. Только отстраненное, холодное наблюдение: взгляд, каким смотрят на незнакомую рыбу, заплывшую в знакомую лагуну.       Сын вождя, догадался Нетейам. Это чувствовалось в каждой линии его расслабленного тела, в уверенной, слегка вальяжной позе. Это был не просто житель деревни, то был будущий хозяин этих вод. Их взгляды скрестились на несколько долгих, тягучих секунд. Нетейам первым отвел глаза, опустив их на свои руки. Он сделал это сознательно, переламывая свою гордость. Он не имел права давать повод для ссоры, даже самый ничтожный. Он, старший сын Торук Макто, должен быть примером для Ло'ака и сестер. Примером смирения, если того требует выживание семьи.       Аонунг заметил это движение. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх в усмешке, понятной только ему одному. Лесной пришел сюда не воевать, а гнуть спину. Что ж, это было… любопытно. Им еще предстояло узнать друг друга. Гораздо ближе, чем хотелось бы обоим.

***

      Ночь в деревне Меткайина не обрушивалась на мир резко, подобно лесной тьме, где закат мгновенно сменялся непроглядным мраком под пологом листвы. Здесь она подкрадывалась вкрадчиво и неторопливо. Сначала бирюза неба начинала густеть, наливаясь синевой, словно спелая ягода. Затем свет луны, пробиваясь сквозь толщу облаков и отражаясь от бескрайней глади воды, становился мягким, рассеянным, превращая океан в огромное зеркало из темного жидкого серебра.       Нетейам лежал в своем гамаке, уставившись вверх. Сквозь редкое плетение навеса над головой проступали знакомые звезды. Они были точно такими же, как над его родным лесом. Это сходство, которое должно было бы утешить, вызвало в его груди лишь глухое, пульсирующее раздражение. Ему хотелось, чтобы хотя бы небо было другим. Хотелось, чтобы всё здесь кричало о чуждости, подтверждало окончательный, бесповоротный разрыв. Чтобы прежняя жизнь не смела напоминать о себе даже светом далеких солнц.       Несмотря на видимую прочность конструкции, гамак постоянно покачивался. Вода под платформами отчётливо дышала. Каждый вдох океана, каждая волна, накатывающая на корни мангровых деревьев, передавалась наверх, в маруи, в его тело. Он никак не мог привыкнуть к этому ощущению зыбкости и нестабильности. В лесу земля под ногами была твердой и надежной, она держала тебя, обещала опору. Здесь же всё вокруг казалось временным, словно сон, готовый развеяться с первым же криком рассветной птицы.       Совсем рядом кто-то пошевелился. Просто повернулся с боку на бок, укладываясь поудобнее, и длинный, мускулистый хвост с плоским плавником скользнул слишком близко, почти задев гамак Нетейама. Он инстинктивно напрягся всем телом, сдерживая рваный вдох. Это был Аонунг.       Сын вождя двигался в своей постели с расслабленностью зверя на своей территории. Ему не нужно было держать себя в руках, контролировать каждое движение, боясь задеть, обидеть или спровоцировать. Это место принадлежало ему по праву рождения. Он даже не пытался притворяться, что вежлив по отношению к чужакам.       В те времена, когда Нетейам еще считался будущим Оло'эйктаном, он ни на секунду не позволял себе такой беспечности. Каждый его жест при посторонних был продуман, каждая улыбка идеально выверена. Он должен был заслужить право называться сыном великого воина. Аонунг же, казалось, был уверен в своем статусе настолько, что даже не думал о нем. Он был будущим вождем уже сейчас, просто потому что родился им.       Нетейам закрыл глаза, пытаясь отгородиться от раздражающего соседства. Усталость навалилась свинцовой тяжестью. День был бесконечным, унизительным и изматывающим. Он впитывал косые взгляды, едва слышный шепот за спиной и обрывки смеха, который звучал в его адрес. Ему пришлось проглотить всё это молча, не имея права ответить даже взглядом.       Сосед снова пошевелился, на этот раз более явно, и платформа под ними едва заметно качнулась.       — Ты дышишь слишком громко, — произнес Аонунг, не поворачивая головы.       Его голос был ленивым и спокойным, словно шум далекого прибоя. Нетейам медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернул голову в сторону говорившего, но отвечать не торопился.       — Здесь нет каменных стен, лесной, — не унимался сын вождя. Его хвост сделал еще один плавный круг в воздухе. — Тут всё слышно.       Пальцы Нетейама сжались в кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони. Немой жест раздражения, спрятанный под тканью накидки.       — У меня есть имя, — выдавил он наконец.       — Это не отменяет того, что ты лесной, — Аонунг лениво пожал плечами, по-прежнему глядя в плетеный потолок. — Имена запоминают тех, кто остается. Тех, кто становится одним из нас. Ты пока просто гость, который дышит слишком громко.       Словесный удар был нанесен буднично, но попал точно в цель, в ту самую незаживающую рану, которую Нетейам носил в себе с того момента, как отец сказал, что они улетают. Он снова отвернулся к стене, чувствуя, как к горлу подступает комок горькой обиды.       — Тогда не трать своё дыхание на разговор со мной, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не планирую тебе мешать.       — Уже мешаешь, — коротко фыркнул Аонунг и резко сел в своем гамаке, отчего тот угрожающе заскрипел. Его биолюминесцентные точки вспыхнули ярче, освещая его лицо холодным светом. — Вы все мешаете. Прилетели из своего леса, притащили за собой беду, и теперь мы должны делить с вами пространство.       Нетейам тоже сел, не в силах больше лежать. Его собственный гамак качнулся, чуть не выбросив его на пол. Их лица оказались на одном уровне, разделенные лишь узким проходом.       — Мы здесь не по своей воле, — отчеканил он. Его голос зазвенел сталью, а в глазах вспыхнул огонь. — У нас не было выбора.       Аонунг посмотрел на него сверху вниз, хотя они и сидели на одном уровне. Его взгляд стал колючим и острым, как обломок коралла. Точки на его плечах и груди загорелись биолюминесценцией еще отчетливее, подчеркивая рельеф мышц.       — Выбор есть всегда, — произнес он ледяным тоном. — Просто не у всех хватает смелости признать, что он был неверным.       Плотная тишина повисла в маруи, как самый темный слой океана, куда не проникает свет. Казалось, даже волны под ними затихли, прислушиваясь к напряжению, повисшему между двумя юными воинами. Нетейам понял, что если он скажет еще хоть одно слово, то сорвется. Вся сдерживаемая за день ярость, вся боль и страх за семью: всё это выплеснется наружу бесконтрольным потоком. А он не имел права, не здесь и не сейчас.       Он заставил себя лечь обратно. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, дрожащей от выброса адреналина, Нетейам отвернулся к стене окончательно, натянув легкую ткань на плечи почти до самых ушей. Его собственный хвост, тонкий и пушистый на конце, раздраженно дернулся и замер, прижавшись к гамаку.       Аонунг тихо усмехнулся. В этой усмешке было и удовлетворение от одержанной победы, и непонятное ему самому разочарование. Он снова лег, закинув руки за голову. Лесной прогнулся быстрее, чем он ожидал. Это было скучно.       Они больше не проронили ни слова, но сон бежал от обоих. Нетейам лежал, глядя в стену невидящим взглядом, считая вдохи, прислушиваясь к плеску воды и далеким голосам, доносящимся из других маруи. Он кожей чувствовал чужое присутствие рядом, и оно раздражало, словно песок под накидкой. Он ненавидел себя за то, что не может просто игнорировать его, не может заснуть.       Аонунг, в свою очередь, смотрел в темноту и чувствовал, как внутри закипает непонятное раздражение. Этот лесной был слишком правильным и покорным, словно считал себя выше всего этого, выше их уклада и обычаев. Это бесило. Как чужак, не умеющий даже толком плавать, может смотреть так, будто он хранит в себе какую-то великую тайну?       Волна, пришедшая из глубины, качнула платформу сильнее обычного. Гамаки качнулись навстречу друг другу, и их хвосты почти соприкоснулись в проходе: пушистый кончик лесного и плоский плавник жителя рифа. Нетейам отдернул свой хвост с такой поспешностью, словно его обожгло. Аонунг, заметивший это движение краем глаза, недовольно щелкнул языком.       — Расслабься, лесной, — пробормотал он в темноту. — Океан тебя не съест.       — Я не боюсь океана, — ответил Нетейам, не поворачиваясь.       — Ну конечно, — саркастично протянул Аонунг и замолчал.       Ночь продолжалась. Вода дышала, звезды равнодушно мерцали, а между двумя гамаками, казалось, натянулась невидимая струна, готовая лопнуть с неприятным звоном.