salt under the skin

      Маруи Тса'хик клана Меткайина был особенным местом. Он пах не так, как все остальные жилища Ава'атлу. Здесь не витал запах тушёной рыбы и дымящихся углей, не тянуло смолистой свежестью древесины. Воздух был густым и почти осязаемым, здесь пахло вечностью моря и скоротечностью жизни. Горьковатый аромат сушёных водорослей, пропитанных солью, смешивался с терпкой пыльцой редких подводных цветов, с резким, лекарственным духом кореньев, что росли только в самых тёмных расщелинах рифов. Был здесь и запах старой, выдержанной глины от бесчисленных ступок и чаш, и едва уловимая, но стойкая нота чего-то, возможно, крови или иных жизненных соков. Этот запах щипал в носу, очищал голову от лишних мыслей и напоминал: здесь лечат не просто раны, но и душу.       Ронал сидела у низкого стола, высеченного из цельного куска чёрного кораллового камня, отполированного за долгие годы до зеркального блеска. Её длинные и ловкие пальцы с изяществом хищной птицы перебирали связки сушёных растений, разложенные перед ней на грубом полотне из волокон. Это был её успокаивающий ритуал. Узкие, похожие на клинки листья с тёмными, почти фиолетовыми прожилками она безошибочно откладывала влево для снадобий, успокаивающих лихорадку. Плотные, кожистые водоросли с серебристым, перламутровым налётом отправляла вправо, они были хороши для заживления ран. Сухие, скрученные в тугой спираль корни, напоминавшие мумифицированные сухожилия, она брала в руки, с силой растирая их между ладоней, и они рассыпались мелким, пахучим порошком, от которого воздух становился ещё гуще. Рядом стояли чаши из обожжённой глины, в них густели пасты: одна была цвета гниющего леса, зелёная до черноты, другая сияла янтарём, тягучим и прозрачным, но с таким резким запахом, что от него слезились глаза.       Аонунг двигался вокруг матери с привычной тишиной. Он подавал ей сосуды, наполненные свежими травами или чистой водой из глубинного источника, убирал использованные инструменты, протирал стол влажной тканью. Это была обязанность, вбитая в него с детства: когда Тса'хик работает, нужно быть рядом. Молчать, слушать и быть готовым. Цирея, более чуткая к тонким ароматам и свойствам растений, обычно помогала матери в таких делах, но сегодня её отправили на дальние рифы за особыми ягодами, что цветут очень редко. Так что Аонунг остался единственной парой рук, и он старался не думать, позволяя монотонности движений и знакомым запахам убаюкать сознание.       Но сегодня покой не шёл.       — Ты необычайно тих, — голос Ронал разрезал тягучую тишину, не нарушая её. Она не подняла головы, продолжая втирать порошок в густую основу мази.       Аонунг лишь хмыкнул, ставя перед ней глиняный кувшин. Звук получился глухим и невыразительным.       — Я занят.       — Занят, — спокойно повторила она. — Но на душе неспокойно.       Он замер на мгновение, чувствуя, как под её незримым взглядом всё внутри съёживается. Ронал редко говорила о незначительных чувствах. Если она что-то замечала, значит, это было написано на его лбу крупными буквами. Аонунг не знал, что ответить, решив промолчать.       Они работали ещё несколько минут, и только шелест трав да мерный скрип водорослей нарушали покой. Потом она заговорила снова, будто между прочим, но каждый её звук был отточен, как лезвие.       — Расскажи, как ты умудрился уступить на соревновании.       Аонунг резко поднял взгляд, поймав её расслабленный, но оценивающий взор. В нём не было разочарования, только холодная, заинтересованная любознательность охотника, изучающего необычный след.       — Уже весь Ава'атлу знает? — вырвалось у него, и голос прозвучал резче, чем он хотел.       — Не весь, — ответила она, наконец отложив ступку и вытирая руки о грубое полотно. — Но если и дальше будешь ходить с таким лицом, будто проглотил морского ежа, догадаются даже дети.       Он стиснул челюсти до боли, чувствуя, как жар стыда поднимается от шеи к щекам.       — Он… был хитрее, — выдавил он, и слова показались ему неуклюжими, детскими.       — Хитрее? — Ронал слегка склонила голову, и в этом движении было что-то пугающее. — Или умнее?       Аонунг отвел взгляд, уставившись на узор из трещин на коралловом столе. Ему вдруг с невероятной яркостью вспомнилось лицо Нетейама в момент, когда тот вынырнул у финиша. Измождённое, но не торжествующее. Он казался облегчённым.       — Он изучил местность, — пробормотал Аонунг, уже тише. — Нашёл пути, о которых… я не подумал.       — Значит, ты его недооценил, — констатировала Ронал, и в её голосе не было упрёка, лишь факт, жёсткий и неоспоримый.       — Конечно, недооценил, — вспыхнул он, и старая злость наконец прорвалась наружу. — Он же с лесного клана! Что он может знать о наших течениях?       — Он — сын Торук Макто, — её голос оставался ровным, игнорируя вспышку ярости сына. — И воин. Нельзя забывать про его способности.       Аонунг скривил губы, но спорить не стал. С Ронал вообще бесполезно спорить, когда она говорит таким тоном. В нём была тяжесть векового камня, который не сдвинешь словами. Она вернулась к своим травам, но атмосфера вокруг неё изменилась, стала чуть менее плотной, почти снисходительной.       — Поражение — не позор, сын мой, — произнесла она, и её слова падали, как капли в воду. — Позор — это неумение разглядеть почему ты проиграл.       Аонунг молчал, глотая эти слова, знакомые до боли. Их вдалбливали в него с детства, но знать поговорку и принять её горькую правоту, когда она бьёт по собственному самолюбию, было нелегко.       Некоторое время в маруи царила тишина, нарушаемая лишь далёкими криками играющих детей. Потом Ронал снова заговорила, и её голос стал глубже, задумчивее.       — Лесные… Как они справляются?       Аонунг пожал плечами, стараясь вложить в этот жест всю возможную небрежность.       — Приспосабливаются.       — Это не ответ, — мягко, но твёрдо поправила она. — Я спрашиваю не об этом.       Он вздохнул, и вздох вышел сдавленным, усталым.       — Стараются. Каждый по-своему. Младший сын уже почти не падает, пятипалая девчонка странная, но обучение даётся ей легко. Маленькая везде суёт свой нос.       Внезапно в памяти всплыла вчерашняя сцена: уютный свет в семейном маруи Салли, обрывки смеха, и голос того самого младшего брата, звонкий и беззаботный, роняющий колкие слова. Раздражение, острое и жгучее, кольнуло под рёбра.       Ронал отложила пучок трав и устремила на сына свой всевидящий взгляд. Он почувствовал его на себе, как физическое давление.       — А тот, с которым ты рядом чаще всего?       Вопрос повис в воздухе, и имя старшего Салли не понадобилось. Оно и так звучало в подтексте, отягощённое всем, что произошло. Аонунг почувствовал, как мышцы спины напряглись.       — Старший, — выдавил он сухо. — Всегда собран, даже слишком. Будто боится расслабиться.       — Ты внимателен, — заметила Ронал, и в её тоне прозвучала лёгкая, одобрительная нота. — Что ещё?       Он замер. Всего на мгновение, но Тса'хик ничего не пропускала. Её брови чуть приподнялись в немом вопросе.       — Он… почти не спит, — проговорил Аонунг быстрее, словно торопясь избавиться от этой мысли. — По ночам его часто нет. А когда он есть, то ворочается, будто спит на раскалённых углях. Дышит тяжело. А днём… — на его губах появилась кривая, невесёлая усмешка. — Заваливается где попало в тени. Думает, что никто не видит.       — Считаешь его слабым? — спросила Ронал, и её пальцы замерли над связкой тёмных, узких листьев.       — Нет, — ответил Аонунг не задумываясь, и сам удивился своей уверенности. — Думаю… он тоскует.       Ронал медленно кивнула, закрывая глаза. Казалось, каждое незначительное действие Тса'хик отзывалось эхом в стенах маруи.       — Это… естественно, — произнесла она, и в её голосе впервые зазвучало понимание и толика усталости. Почти жалость, но такая древняя и мудрая, что была похожа на печаль самой Эйвы.       Она потянулась к тем самым тёмным травам, измельчила и отделила несколько, но не больше, чем можно удержать в щепотке, и аккуратно положила их на лист, который было сложно разорвать случайно.       — Эти травы помогают, когда разум не может отпустить день, — сказала она, аккуратно связывая лист с травами частичкой водорослей. — Их принимают после еды. Немного. Не каждый день.       Аонунг смотрел на лист, но не протягивал руку, чтобы забрать. Она лежала между ними, как немой вопрос.       — А если… — начал он, и голос его прозвучал глухо, из глубины грудной клетки. — А если он должен справиться сам?       Ронал подняла на сына взгляд. Он был тяжёлым, неподвижным, как взгляд самой судьбы. В нём не было ни гнева, ни упрёка. Только холодная и неумолимая ясность.       — Тогда бремя его смерти ляжет на твои плечи, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Решать тебе.       Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кричало протестом из-за возложенной ответственности. Аонунг не его хранитель и уж точно не просил, чтобы лесного поселили с ним.       — Я не его нянька, — проскрежетал он сквозь зубы.       — Нет, — согласилась Ронал, и в её голосе вдруг прозвучала странная, почти нежная твердость. — Но ты — мой сын. И кровь вождя течёт в твоих жилах.       Эти слова не требовали ответа. Они просто были. Аонунг стоял, чувствуя, как они оседают в нём, холодные и неотвратимые. Наконец, почти против воли, он протянул руку и взял связку трав. Она была прохладной и удивительно лёгкой, но в его ладони весила тонну.       Позже, когда день окончательно окутал Ава'атлу, превращая платформы в тёмные силуэты на фоне сияющей воды, Аонунг шёл по краю поселения. В руке он неосознанно сжимал лист с травами, и шершавые края впивались в кожу.       На тренировочной площадке у воды ещё теплилась жизнь. При свете несколько меткайинцев вытягивали на берег тяжёлую, наполненную уловом сеть. Среди них он сразу узнал ту самую, слишком прямую спину. Нетейам стоял по пояс в воде, его мышцы играли под кожей от усилия, лицо было обращено к сети, но взгляд был устремлён куда-то сквозь неё. Его движения были сильными, но лишёнными той врождённой гармонии с водой, которой обладали даже дети Меткайина. Он не тянул, скорее, еле преодолевал. Каждое усилие давалось ему ценой внутренней борьбы с самой стихией.       Аонунг остановился в тени высокого маруи, наблюдая. Он видел, как напряжены плечи лесного, как его хвост, вместо того чтобы помогать удержанию баланса, нервно подрагивал, ища опору, которой здесь не было. В этом был весь он: сильный и упрямый, но чужой. Тоскующий так глубоко и молчаливо, что это, казалось, должно было разорвать его изнутри.       Лекарство в его руке вдруг показалось невыносимо тяжёлым. Он не знал, подойдёт ли он к нему когда-нибудь. Не знал, какие слова, если они вообще существуют, можно сказать тому, чья душа так отличалась от его собственной. И от этой беспомощности, от этого нового, незнакомого груза, возложенного на него не приказом, а самой сутью его крови, внутри стало пусто и холодно.       Аонунг оторвался от наблюдения за Нетейамом, его мысли были тяжёлым, вязким комком в груди. Он резко развернулся и пошёл прочь, не глядя под ноги, будто пытаясь физически уйти от наваждения. Песок под его босыми ступнями был тёплым и податливым, но каждый шаг отдавался глухим стуком в висках эхом материнских слов и вчерашнего унижения.       На берегу, где вода лениво лизала ракушечную кромку, собралась его обычная компания. Они что-то громко обсуждали, перебивая друг друга, и их громкий смех резал воздух. Аонунг на мгновение замедлил шаг, глядя на них. Они были просты и понятны. Здесь не было тяжёлых взглядов и непосильных решений. Но тут пришли лесные и усложнили его жизнь, заставив забыть про юношеские забавы с друзьями.       И тогда он увидел её. Кири. Та самая странная девочка Салли. Она лежала на животе у самой воды, её спина была к поселению, а вся внимательность была сосредоточена на влажном песке перед ней. Свет, уже низкий и ослепительный, заливал её фигуру жидким золотом, играя в мокрых прядях волос. Она что-то перебирала пальцами, её движения были медленными, почти нежными, будто она вела беззвучный разговор с водой. На её лице, обычно таком сосредоточенном, было выражение глубокого, безмятежного покоя. Полная противоположность тому хаосу, что бушевал в нём самом. И это спокойствие внезапно показалось ему невыносимым и оскорбительным. Снова всплыла вчерашняя сцена: тёплый свет в маруи Салли, сдавленный смешок, её голос, звонкий и ясный, роняющий осуждающие слова. Оправданная злость вспыхнула в груди, сменив тяжёлую неопределённость. Вот она, беззащитная мишень. Идеальный способ выпустить пар и преподать урок всем этим высокомерным лесным выскочкам.       Он присоединился к друзьям, его появление встретили одобрительным гулом.       — Смотри-ка, кого принесло! — крикнул кто-то. — Пришёл на ненормальную посмотреть?       Аонунг лишь хмыкнул, его взгляд был прикован к одинокой фигуре у воды. В его глазах вспыхнул холодный и расчётливый огонёк.       — И это интересно? — проговорил он, и голос его звучал неестественно громко. — Сейчас я покажу вам настоящее представление.       Он сделал несколько шагов к Кири, его тень, длинная и угрожающая, упала на песок перед ней, перекрывая солнце.       — Что ты там рассматриваешь? — его голос прозвучал сверху, нарочито спокойный, но с ядовитой ноткой.       Кири вздрогнула, но не вскочила. Она медленно, слишком медленно для испуганной, подняла голову. Её глаза, огромные и странно светящиеся изнутри, встретились с его взглядом. В них не было страха, но была настороженность, как у зверька, унюхавшего хищника.       — Ничего, — ответила она ровно, отводя взгляд обратно к песку, явно надеясь, что Аонунг потеряет к ней интерес.       — Чудачка, — продолжил он, складывая руки на груди. — Лесная, которая считает себя особенной.       Она поднялась, отряхивая ладони. Песчинки, блестящие, как крошечные камушки, осыпались вниз.       — Я не считаю себя особенной. И не ищу конфликтов.       — Да? — усмешка Аонунга стала шире, злее. — А вчера, в своём уютном гнёздышке, ты тоже была такой скромной? Или там можно свободно поливать грязью сына вождя?       Вот теперь он добился своего. Её спокойствие дрогнуло. Плечи напряглись, во взгляде мелькнуло осознание, а затем вспыхнула холодная ярость.       — Ты подслушивал, — произнесла она.       — Ты говорила настолько громко, что, наверное, рыбы на дне всё расслышали, — парировал он, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличной.       Кири сделала резкое движение, намереваясь уйти, обойти его стороной.       — Мне неинтересно это продолжать.       — Конечно, — его рука молнией выстрелила вперёд, ловя её запястье. Он поднял её руку, демонстративно повернув ладонь к своим друзьям. — Странная девчонка с лишними пальцами, которая думает, что океан с ней разговаривает.        Хохот, грубый и неприкрытый, покатился по берегу. Кири попыталась вырваться, её лицо покраснело от унижения и гнева.       — Отпусти! — её голос, обычно такой тихий, прозвучал резко, как зов илу.       — Вчера ты была куда смелее, — прошипел Аонунг, наклоняясь ближе, его дыхание почти коснулось её лица. — Когда травила байки про меня со своим уродливым братцем. Решила, что самая умная?       — Эй.       Голос прозвучал прямо за спиной Аонунга. Низкий и налитый холодной яростью. Он обернулся. Ло'ак стоял в нескольких шагах, с него струилась вода, будто он только что вынырнул из самых глубин. Лицо его, обычно такое живое и подвижное, было искажено гримасой чистого, неконтролируемого гнева. Каждая мышца была напряжена, готовы к броску.       — Отстаньте от неё, рыбьи головы, — произнёс он, не сдерживаясь.       Аонунг медленно, с преувеличенной небрежностью, перевёл взгляд на него, отпуская Кири. Его усмешка стала ещё ядовитее.       — О, вот и тот самый уродливый братец с пятью пальцами. Какая удача.       — Ты лезешь к моей сестре, — Ло'ак сделал шаг вперёд, его кулаки были сжаты до хруста. — Что с тобой не так?       — Это с тобой что-то не так, — парировал Аонунг, его голос стал тише, опаснее. — Ты шумный, глупый и вечно прячешься за спиной старшего брата.       Кири резко обернулась, стараясь увести брата.       — Ло'ак, не надо! Не…       — Я прав? — перебил её Аонунг, не сводя глаз с Ло'ака. Его слова были отточены, как кинжалы, и целились точно в самое больное. — Без него ты кто? Просто странный лесной выродок с лишними пальцами.       Ло'ак замер. Весь его мир в тот момент сузился до этого насмешливого лица, до этих слов, которые вывернули наизнанку все его тайные страхи. Воздух вырвался из его лёгких свистящим звуком.       — Повтори, — проскрежетал он.       — Ты — чудило, — отчётливо, смакуя каждый слог, произнёс Аонунг. — И твой брат прикрывает тебя, ведь иначе ты давно бы—       Он не успел договорить. Ло'ак рванулся вперёд с рыком, в котором смешалась вся накопленная боль, унижение и ярость. Его кулак, неумелый, но отчаянный, летел прямо в лицо Аонунга.       Их разделил жёсткий удар в пространство между ними. Нетейам появился как будто из-под земли. Его движение было сокрушительным и быстрым, лишённым всяких сомнений. Он встал перед братом, преградив дорогу. Четырехпалая ладонь с силой упёрлась Аонунгу в грудь и оттолкнула его на шаг назад. Контакт был коротким, грубым, в нём чувствовалась вся сдерживаемая до этого момента сила.       — Отойди, — сказал Нетейам. Его голос был низким, ровным, но в нём вибрировала стальная опасность. — Сейчас же.       Аонунг, немного опешив от внезапности, выпрямился. За его спиной друзья замерли, затаив дыхание. Один из них начал что-то выкрикивать, но Аонунг резким жестом остановил его. Он смотрел не на Ло'ака, его взгляд был направлен только на Нетейама.       Аонунг смотрел на него особенно пристально, изучающе и почти заинтересованно. Здесь, перед ним, стоял не лесной уродец, какими были его младший брат и сестра. Первенец Салли был почти полноценным на'ви, если игнорировать кровь демона, текущую по его венам. А ещё он был тем, кто уже прошёл обряд Икнимайя, чьё тело хранило шрамы и силу, кто смотрел на него без тени страха, только с холодной готовностью к действию.       Аонунг медленно, демонстративно, поднял руки в жесте, который мог сойти за капитуляцию. Уголок его рта дрогнул в чём-то, что не было усмешкой. Это было признание силы.       — Умный выбор, — бросил Нетейам, не опуская бдительности. Он развернулся, положив руку на плечо вздрагивающего от ярости Ло'ака. — Пошли.       Кири выдохнула, и её плечи обмякли. Они сделали несколько шагов по мокрому песку, и вдруг Ло'ак замер. Всё его тело затряслось от внутреннего напряжения. Слова Аонунга, как раскалённые иглы, впились в самое нутро.       Уродец. Без брата — никто. Чудило.       Он резко, с рычанием, развернулся.       — Эй.       Аонунг, уже отвернувшийся к друзьям, не ожидал удара. Он вообще не ожидал, что Ло'ак осмелится. Кулак, несущий в себе всю горечь изгоя, всю ярость младшего брата, врезался ему в скулу с громким звуком. Голова Аонунга дёрнулась назад, он пошатнулся и рухнул на спину в песок, ошеломлённый.       На секунду воцарилась оглушительная тишина. Даже океан, казалось, затаил дыхание.       Потом мир взорвался.       — Ты совсем охренел?! — завопил один из меткайинцев, выскакивая вперёд.       Аонунг медленно поднял голову. Из разбитой губы стекала струйка тёмной крови, окрашивая песок у его колен. Он провёл тыльной стороной ладони по губе, посмотрел на кровь, а затем поднял взгляд на Ло'ака. И в его глазах разгорался абсолютный гнев. Гнев будущего вождя, на которого посмели поднять руку.       — Ты труп, — прошипел он.       Он бросился вперёд, как выпущенная из лука стрела. Его удар, уже не детский, а точный и жёсткий, пришёлся Ло'аку в корпус. Тот ахнул, воздух вырвался из лёгких, но не отступил, вцепившись в Аонунга, и они рухнули в песок, сцепившись в клубок из конечностей, злости и летящего песка. Кто-то из друзей Аонунга потянул Ло'ака за хвост, пытаясь оттащить, тот вырвался, получил пинок в бок и зашипел от боли, но снова полез, слепой в своей ярости.       Нетейам, уже отошедший, остановился. Он обернулся, посмотрел на эту сцену и на его лице, всегда таком сдержанном, появилось выражение недоумения. Потом оно сменилось странным и тёплым облегчением. Наконец-то. В его груди что-то щёлкнуло и сломалось, освобождая поток чего-то тёмного, дикого и давно запертого.       Он медленно, почти лениво, развернулся и пошёл обратно. Его шаги по песку были тяжёлыми, уверенными.       — Эй, — его голос прозвучал спокойно, но Аонунг, вырывавшийся из захвата Ло'ака, услышал.       Тот обернулся и тут же получил удар. Не в лицо, резкий, выверенный, смещающий центр тяжести кулак пришёлся в живот. Затем последовал короткий, но жёсткий апперкот под рёбра. Аонунг отлетел, пропыхтев, но вскочил мгновенно, как разъярённая акула. Его глаза горели теперь не только гневом на Ло'ака. В них вспыхнул новый, более яркий и личный огонь на равного.       Аонунг обрушился на Нетейама почти сразу же, как опомнился. Удар плечом, точный и беспощадный, вышиб воздух из лёгких лесного на'ви, и тот рухнул на спину. Прежде чем сознание успело запротестовать, на нём уже сидели, тяжёлые колени впились в бока, пригвоздив к мокрому песку. Сверху нависло лицо Аонунга с искажённой яростью, с глазами, горящими холодным бирюзовым огнём. В них была только чистая, первобытная решимость стереть всё на своём пути.       Первый удар пришёлся в скулу с коротким, жёстким и сочным звуком. Второй — в ту же точку, с характерным хрустом. Нетейам попытался вывернуться, но руки Аонунга, стальные от бесконечных гребков, держали его мёртвой хваткой. Лесной брыкнулся, высвобождая руку и с силой ударил в зону выше чужого глаза, расколов кожу. Тёплая, густая жидкость брызнула, смешавшись с потом и песком. Аонунг не останавливался, игнорируя сочащуюся жидкость. Он бил снова и снова, механически, как будто долбил по скале, мешавшей течению. Каждый раз, когда его костяшки отрывались от кожи Нетейама, они возвращались туда же более окровавленными и шершавыми от прилипших песчинок.       И тогда это началось. Капля, тяжёлая и алая, сорвалась с рассечённой губы Аонунга, описала в воздухе короткую дугу и упала Нетейаму на щёку, прямо под глаз. Она была невероятно горячей, почти обжигающей. Нетейам моргнул, почувствовав, как по коже ползёт липкий, солоноватый ручеёк. Ещё одна упала ему на губу, он инстинктивно облизнулся и вкус меди, соли и чего-то очень чужого, ворвался в рот. Это было отвратительно, разжигая в глубине его существа что-то дикое.       Ярость, которую он годами хоронил под слоями долга и сдержанности, взорвалась из него белым пламенем. Он перестал вырываться и собрался. Мышцы живота и бёдер напряглись в тугую пружину. Взгляд, затуманенный болью и кровью, пронзил Аонунга обещанием ответить.       И он ответил движением всего тела: резким, мощным, использующим вес противника против него самого. Аонунг, увлечённый своим кровавым ритуалом, на миг потерял баланс. Этого мига хватило для того, чтобы Нетейам успел рвануть бёдрами вверх и развернуться, перекатываясь с яростью загнанного зверя. Теперь он был сверху, его колени сдавили рёбра меткайинца, а пальцы впились в его запястья, прижимая к песку.       Мир перевернулся вместе с ними. Теперь Нетейам видел снизу иное лицо: не торжествующее, а ошеломлённое, с кровью, стекающей с рассечённой губы прямо на скрежещущие зубы. Их груди тяжело вздымались в унисон, сердца колотились в одной бешеной частоте, смешиваясь в гулкий, первобытный барабанный бой. Воздух между ними стал густым, обжигающим от выдыхаемого жара.       И тут вмешалось то, что было для Аонунга естественным продолжением тела, а для Нетейама чужой и неудобной частью. Мощный, мускулистый хвост-плавник сына вождя, рефлекторно ища опору, взметнулся и с силой хлестнул Нетейама по голени, потом по колену. Боль была не острой, но отвлекающей. Ещё один удар хвостом пришёлся по бедру. Это была не атака, а слепая, почти животная реакция, но она мешала, выводила из равновесия и рвала концентрацию.       Острое раздражение пронзило Нетейама. Без мысли, чисто инстинктивно, его собственный хвост, длинный, гибкий, с шерстью на конце, созданный для баланса на ветвях, метнулся в ответ. Он не мог причинить столько же дискомфорта, сколько приносил хвост меткайинца из-за своего небольшого размера. Нетейам решил действовать по-другому, резко обвивая своим хвостом чужой. Гибкие мускулы обхватили массивное бирюзовое основание рифового хвоста чуть ниже поясницы, сжались в тугой, немой узел, притягивая их бёдра ещё ближе друг к другу, и намертво зафиксировали его, прижав к песку.       Для Аонунга это ощущение было шоком. Его хвост, всегда свободный, внезапно оказался в плену. Чужая кожа, гладкая и горячая, терлась о его прохладную с каждым их движением, с каждым толчком или ударом. Он дернулся, пытаясь высвободиться, но петля только затянулась туже. По его спине пробежала волна непонимания, смешанного с чем-то смутным и тревожным. Это было неправильно и ужасно неприлично. Но в этом тёплом, непрерывном трении была какая-то дикая, запретная непосредственность, от которой кровь ударила в виски с новой силой.       Нетейам же, казалось, ничего такого не замечал, игнорируя свою ловкую конечность, удерживающую чужой хвост. Его внимание было приковано к лицу под ним, к телу, бьющемуся в его тисках. Он чувствовал напряжение в обвитом хвосте лишь как подтверждение своей власти, как ещё один рычаг контроля. Салли нанёс ответный удар, которое пришлось прямо в солнечное сплетение. Аонунг выдохнул со стоном, но тут же, пользуясь тем, что руки Нетейама снова были заняты его запястьями, вцепился ему в длинную косу с куру на конце и дёрнул, пытаясь сбросить.       Драка потеряла всякую форму, превратившись в грубую, животную борьбу на выживание и доминирование. Они катались по берегу, облитые пеной, солёной водой, кровью и песком, сплетённые воедино не только руками и ногами, но и этим странным, интимным канатом из хвостов. Дыхание вырывалось хрипами, рыками и сдавленными стонами. Каждый удар, захват и толчок бёдер прижимал их тела друг к другу, стирая границы между болью и чувственностью, между ненавистью и навязчивым, физическим познанием.       Они дышали в лица друг другу, чувствовали трепет чужих мышц под своими ладонями, слышали учащённый стук чужого сердца так близко, будто оно билось в их собственной груди. В глазах Аонунга, помимо ярости, теперь плавало смущение от этого невыносимого, навязчивого контакта, но и тлел азарт, брошенный на этом примитивном, телесном уровне. В глазах Нетейама горел холодный, методичный огонь победы, но и вспыхивали искры чего-то тёмного, пробуждённого близостью, силой и этой порочной связью.       Это была встреча стихий. Мощь океана, дикая и необузданная, против выверенной, закалённой в лесу силы. Песок летел из-под ног, брызги солёной воды обжигали ссадины. Часто их глаза встречались: жёлтые, полные холодной ярости, и бирюзовые, пылающие вызовом. Горячее, прерывистое дыхание смешалось и на секунду время замерло. В этом взгляде и близости, в этом грубом соприкосновении тел было нечто, выходящее за рамки вражды. Что-то первобытное, притягательное и опасное, как сама грань между борьбой и иным, более древним ритуалом.       Кири, наблюдая за этим безумием секунду, вдруг рассмеялась искренним весельем.       — Идиоты, — пробормотала она, качая головой, и побежала в сторону поселения, чтобы позвать взрослых, пока все эти придурки не убили друг друга в приступе внезапно пробудившейся страсти к разрушению.       Берег превратился в арену. Песок был взрыт, как после шторма. Крики, ругань, хриплое дыхание, всё смешалось в один дикий, живой хаос. Чистая и животная драка, без мыслей и последствий. Только здесь и сейчас.       Пока вдалеке не раздался резкий, властный окрик, и не набежали тени взрослых, готовых разнять разбушевавшихся подростков. И вся эта красивая, неистовая ярость рухнула, разбившись о суровую реальность правил и последствий.