salt under the skin

      Воздух, густой от испарений после ливня, пах сырой землёй, распаренной корой и сладковатой гнилью опавших плодов. Лес гудел, как гигантский зелёный улей, наполненный стрекотом цикад и шелестом тысячей листьев.       И сквозь этот гул прорывался высокий, безудержный и кристально чистый смех восьмилетнего Ло'ака.       Маленький, крепко сбитый, с вечно разбитыми коленями, покрытыми алыми блямбами запёкшейся крови, он балансировал на огромном, скользком от мха корне. Корень, подобный окаменевшему хребту древнего зверя, нависал над почти чёрной, стремительной водой лесной реки. Ло'ак раскинул руки, его детские пальцы сжимали невидимые поводья, а глаза горели бесшабашной отвагой.       — Смотри! — его голосок, звонкий и дерзкий, разрезал влажную мглу. — Я почти как икран!       Нетейам, которому недавно исполнилось десять, застыл в нескольких шагах. Он не чувствовал страха за брата. Сквозь него проходила иная, знакомая до тошноты волна тяжёлого и усталого раздражения. Первенец Салли мог сейчас отправиться тренироваться на своём небольшом луке с друзьями и вместе представлять, как они получат своих икранов, но его заставили смотреть за младшим братом, который был слишком активным и энергичным в таком возрасте. Он ощущал себя не братом, а надзирателем в этой тюрьме из зелени и ответственности.       — Ло'ак, слезь, — произнёс он. Голос прозвучал плоским, лишённым эмоций приказом. Голосом того, кто всегда прав и знает лучше.       Ло'ак лишь отмахнулся, не оборачиваясь, весь поглощённый воображаемым полётом.       — Отстань! Я справлюсь!       И в тот миг Нетейам сдался. Не из большого доверия неугомонному братцу, а из накопившейся на душе усталости. Усталости от вечной бдительности, от этого невысказанного долга, возложенного на его плечи с рождением младшего. В голове, холодной и ясной, щёлкнула мысль: пусть узнает. Пусть мир преподаст ему урок вместо меня. Я же не буду с ним всегда, чтобы защитить.       Миг выбора растянулся, стал вязким и тягучим. Он видел, как нога брата, уверенная секунду назад, дрогнула. Как мох под ней подался, превратившись в скользкую жижу. Услышал короткий, обрывающийся звук, нечто среднее между вскриком и аханьем. И Ло'ак исчез.       Мир тут же рухнул, рассыпался на осколки, каждый из которых вонзился в плоть Нетейама. Он бросился вперёд, но ноги предательски замедлили бег, стали тяжёлыми, как из свинца. Сердце сорвалось с места и застряло в горле огромным, душащим комом. Он добежал за несколько секунд и рухнул на живот у самого края, впиваясь пальцами в холодную, влажную землю.       — ЛО'АК!       Внизу, в тени нависших скал, клокотала вода, тёмная и безразличная к судьбе маленького на'ви. Небольшое тёмное пятно металось в пене, руки хлопали по воде с беспомощностью пойманной птицы. Голова на миг вынырнула, откашлялась, захлебнулась и снова скрылась в пучине. С каждым её исчезновением внутри Нетейама откалывался и тонул очередной осколок его собственного я.       И тогда явился ударной волной звук, врезавшийся в реальность и заставивший её замереть.       — Назад!       Это был Джейк на своём икране. Он вынырнул из-за крон, как воплощение самой воли Эйвы. Его лицо не было искажено страхом, казалось, оно было высечено из гранита холодной, сконцентрированной ярости. Он направил икрана в отвесное пике, прямо в сердце реки. Джейк не колебался ни секунды, спрыгивая прямо в воду со спины зверя. Вода приняла его без единого всплеска, поглотила бесшумно, будто своего. Прошло ровно три секунды, но они длились вечность в памяти юного Нетейама. Затем поверхность взорвалась, и он вынырнул, одной могучей рукой прижимая к груди маленькое, захлёбывающееся тельце.       На берегу Ло'ак был зрелищем живого страдания: кашлял, рыдал, трясся от холода и ужаса, его крошечные пальцы впились в мокрую кожу отца. Нетейам побежал к ним со всех ног, стараясь не навернуться и не разозлить отца ещё сильнее. Как дошёл до скользкого берега, сразу же рассмотрел Ло'ака на наличие серьёзных ранений, но тот выглядел вполне здоровым, если не учитывать шоковое состояние. Нетейам просто стоял, как каменное изваяние собственного стыда. Он не ощущал грязи под ногами, ему чувствовалась только ледяная и вселенская пустота там, где минуту назад жили раздражение и уверенность в младшем брате.       Джейк бережно поставил Ло'ака на ноги и обернулся. Его взгляд был страшнее любого удара или крика. В нём не было вопроса, но был устрашающий приговор.       — Ты где был?! — голос, низкий и раскалённый, прорезал тишину. — О чём ты, чёрт возьми, думал?!       Нетейам лихорадочно искал слова, оправдания в опустошённом сознании. Они были там, острые и ядовитые, но застревали где-то в горле, давили, жгли, не выходя наружу.       — Я… — его собственный голос показался ему жалким писком. — Я думал…       — Думал?! — Джейк шагнул вперёд, и земля, казалось, содрогнулась под его тяжестью. — Ты старший! Это твоя ответственность!       Ло'ак всхлипнул жалким и виноватым голосом и этот звук добил Нетейама. Его колени подкосились сами собой, и он рухнул в холодную, липкую грязь.       — Прости, — выдохнул он, и слова вышли кровавым пузырём на израненной совести. — Это моя вина. Прости. Я не должен был…       Слёз не было. Они казались ему слишком ничтожной платой за такую цену. Внутри произошёл тектонический сдвиг и что-то хрупкое и детское сломалось, и на его месте выросло новое образование: тяжёлое и каменное, несущее название вина. Она легла на его плечи не грузом, а второй кожей. С того дня он навсегда перестал верить, что его сёстры и брат справятся сами. Он знал, что они не справятся. И это знание стало его долгом и его проклятием.

***

      — Хватит!       Голос Джейка ворвался в настоящее подобно раскату грома среди затишья. Это было физическое вторжение в реальность, от которого содрогнулся сам воздух. Нетейам моргнул, и Ава'атлу со своим мерным скрипом древесины под ступнями и багровым небом обрушился на него с новой силой.       Он стоял ровно, но грудь тяжело вздымалась, в ушах гудел адреналиновый шум, а на языке стоял знакомый привкус крови, солёность пота и горьковатая пыль песка. Перед ним, тоже переводя дух со свистом, замер Ло'ак с разбитым и опухшим носом, взъерошенный, но с тем же вызовом, горящим в глубине глаз.       Джейк возвышался между ними и остальным миром, его фигура казалась монолитной, отлитой из тени и подавленного гнева. Он не повышал голоса, но тишина вокруг его слов была зловещей.       — Вы отдаёте себе отчёт, где находитесь? — спросил он, и его жёсткий взгляд медленно скользнул от одного сына к другому. — Вы в доме другого народа. И посмели затеять потасовку с сыном их вождя!       Ло'ак, не в силах сдержать бурлящую в нём обиду, выпалил, смазывая кровь с носа левой рукой:       — Они травили Кири! Этот Аонунг, он первый полез!       Джейк повернулся к нему. Движение было медленным, но полным раздражения, как поворот танатора.       — Ты всегда найдёшь, кого обвинить, — прозвучало ледяным тоном. — Всегда есть крайний. И каждый раз история заканчивается одинаково.       Затем его взгляд, тяжёлый и разочарованный, упал на Нетейама.       — А ты? Ты что, тоже внезапно забыл, в каком положении мы здесь находимся?       На плечи опустилась знакомая тяжесть. Та самая, из прошлого, к которой уже стоило бы привыкнуть. Она накатила сзади, обвила его плечи цепкими, холодными щупальцами и впилась в самую душу. Он ощутил её всем существом, именно тяжёлой, неотъемлемой частью себя.       — Это я начал драку, — произнёс Нетейам ровно, глядя в пространство за плечом отца. — Ло'ак просто…       — Не защищай этого паршивца, — Джейк резко отсек фразу. — Ты думаешь, я не вижу, что происходит?       Слова, отточенные годами и личным горем, находили свои цели с убийственной точностью.       — Ты снова взвалил на себя ответственность за чужую глупость. И снова поставил на кон не только себя, а всю нашу семью. Всё, ради чего мы здесь.       Нетейам опустил взгляд. Пол маруи между пальцами ног казался внезапно чужим и мёртвым. Он был прав. Торук Макто всегда прав.       — Я не мог просто стоять и смотреть, как…       — Ты должен был думать, — в голосе Джейка впервые прорвалась сдавленность. — О семье и о последствиях. Мы здесь до сих пор гости. Одна ошибка и всё, ради чего мы сюда прилетели, обратится в прах.       Тишина, воцарившаяся после, была густой и удушающей, как морская вода, набравшаяся в лёгкие. В ней потонули даже вечные шёпот и плеск океана. Ло'ак зло выдохнул, сжимая кулаки до хруста в костяшках.       — Значит, опять я во всём виноват, — пробормотал он, но в его тоне уже не было прежнего огня. Лишь горькая, усталая резиньяция.       — Виноваты вы оба, — безжалостно подвёл черту Джейк. — В равной мере. Вашим наказанием будет двойной объём работ по поселению. Для каждого. И если я ещё раз услышу о драке — последствия будут серьёзнее.       Он сделал паузу, дав своим словам впитаться в сознание, как яд.       — Свободны.       Слово упало, как перерубленный канат, державший всю сцену в напряжении. Ло'ак дёрнулся первым и метнул на Нетейама короткий, испепеляющий взгляд, без извинений, а с вопросом идёт ли он за ним. Не дожидаясь ответа, он решил резко развернуться и зашагать прочь. Его шаги по плетёным мосткам отдавались гулко и вызывающе, но в самой его сгорбленной спине читалась не гордая обида, а придавленная тяжестью унизительной повинности.       Нетейам уже разворачивался вслед, мысленно составляя список обязанностей, когда голос остановил его на месте.       — Стой.       Он замер, ощущая, как адреналин, кипевший в жилах, начинает медленно отступать, обнажая под собой безжалостный ландшафт боли. Теперь она накрывала его отчётливыми волнами: левая скула ныла глухим и пульсирующим гулом, губа отзывалась на каждый удар сердца огненной вспышкой, а каждый вдох щипал острой иглой где-то под рёбрами. Кровь, смешанная с песком, засохла на коже стягивающей, зудящей коркой. Он провёл языком по внутренней стороне разбитой губы, снова ощутив медно-солёный вкус — свой или чужой, всё уже сплелось воедино.       Джейк приблизился. Его шаги были бесшумны, как у тени. Он смотрел как полководец после боя, оценивающий урон. Без эмоций и трезво.       Он поднял руку и большой палец, шершавый и твёрдый, коснулся кожи под глазом Нетейама, там, где уже завязывался лиловый бутон синяка.       — Небольшой, — констатировал он. — И губа. Рёбра целы?       Нетейам молча кивнул, позволяя отцу повернуть своё лицо к угасающему свету. Его грудь и плечи были исчерчены алыми дорожками царапин и испачканы тёмными подтёками. Он не знал, где его кровь, где кровь Аонунга и его друзей, где простая грязь, ведь отличить было невозможно. Всё сплавилось в единую, дикую палитру схватки.       Джейк обвёл взглядом это безобразие, его брови едва заметно сдвинулись.       — Надеюсь, — произнёс он сухо, но в его интонации, сквозь гранит строгости, пробилась тончайшая нить чего-то иного, — они помяты хуже вас?       Нетейам моргнул. И тогда, вопреки всем внутренним запретам, из глубин усталости и боли на его губы прорвалось нечто в виде улыбки. Живая и по-юношески дерзкая, что вырвалась наружу прежде, чем успела опуститься привычная маска сдержанности. То была гордость, грязная и сомнительная, но неистребимо настоящая.       — Хуже, — ответил он тихо, глядя отцу прямо в глаза. — Намного хуже.       Лицо Джейка оставалось непроницаемым каменным изваянием. Затем, лишь ему одному заметное, дрогнул самый краешек рта. Почти невидимое движение. Но в нём заключалось всё: понимание негласного мужского кодекса, усталое признание и даже крошечная, тщательно скрываемая искра того самого, безмолвного одобрения.       — Иди, — сказал он, отводя руку. — Приведи себя в порядок.       Нетейам коротко кивнул, и повернулся, чувствуя, как каменная глыба на душе слегка сдвинулась, обнажив просвет. Это происходило не потому что драка была верным поступком, а потому что в этом хаосе он поступил так, как велел долг. И отец, сквозь все свои упрёки, смог это узреть.

***

      Аонунг видел всё.       Он полусидел, полулежал у входа в родовой маруи, прислонившись спиной к прохладным, упругим волокнам стены. Рядом, склонившись над его руками, замерла Ронал. Её лицо было бесстрастной маской Тса'хик, но пальцы, работающие с травами и бинтами, двигались с безжалостной, почти хирургической точностью. Воздух вокруг был пропитан едким, горьковатым запахом лечебной пасты, в котором улавливалась нотка гниющих водорослей и чего-то ещё, древнего и неприятного.       Он был избит основательно. Синяки расцветали на его плечах и рёбрах густыми, лиловыми садами, обещавшими завтрашнюю жестокую ломоту. Челюсть ныла глубокой болью при малейшем движении, а одно ребро, если вдохнуть полной грудью, отзывалось острой, колющей вспышкой. Губа распухла и была рассечена, а над глазом Ронал закрепила пропитанный пастой компресс, от которого по коже ползло холодное, анестезирующее жжение.       — Ты позволил спровоцировать себя, — голос Ронал был ровным, но каждое слово ложилось весомым камнем. — И втянул других.       — Они первые начали, — процедил Аонунг сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как боль в челюсти усиливается. — Эта… Кири. И её skxawng брат.       — Это не оправдание, — раздражённо отрезала она, туже затягивая повязку. — Ты — будущее Меткайина. Твоя реакция должна быть выше их провокаций. Ты должен быть мудрее.       Её прикосновения были лишены материнской мягкости. Это была забота ремесленника, чинящего повреждённый инструмент. Каждое движение намекало на то, что Аонунг сам виноват в своей боли, решив быть несдержанным.       Когда она закончила и удалилась, унося с собой запах целебных горечей и тяжёлый шлейф упрёка, Аонунг остался в одиночестве. Боль теперь была чёткой, осязаемой картой его поражения, выжженной на теле. Он сжал кулак, ощущая, как разбитые костяшки отзываются знакомой, саднящей болью. И поднял взгляд.       Расположение семейного маруи вождя давало вид на подход к жилищу Салли. Он видел, как оттуда вышел Нетейам.       Походка лесного была удивительно ровной и неспешной. Спина выглядела прямой, словно в неё вставили стальной прут, не позволяющий согнуться. На его лице, озарённом последними лучами, синяк под глазом казался всего лишь игрой теней, а разбитая губа мелкой досадной помехой. И он улыбался. Не особенно широко, но улыбался своему отцу. Джейк что-то произнёс, и в этой улыбке на миг вспыхнуло нечто живое, почти мальчишеское.       Это зрелище стало последней каплей, переполнившей чашу. Внутри Аонунга что-то надломилось. Не ярость и не гнев, ведь они бушевали раньше. Сейчас это было холодное, тошнотворное осознание вопиющей несправедливости.       Почему он лежит здесь, весь в ссадинах и повязках, впитывая материнские укоры, в то время как тот, чья сторона действительно породила этот конфликт, стоит там, почти невредимый? И этот уродливый, шумный, вечно лезущий не в своё дело паршивец. Ло'ак. Он болтает лишнее, язвит и провоцирует, а расплачиваются другие. Его всегда прикрывает старший брат. Он как паразит, прячущийся в тени могучего дерева.       Аонунг медленно разжал и снова сжал кулак. Боль была чёткой и ясной, почти очищающей. Она выжигала остатки сомнений и милосердия. Так продолжаться не может.       Он оторвал взгляд от фигуры Нетейама и уставился в бездонную гладь океана. Вода медленно дышала, и в её мерном ритме начал вырисовываться холодный план. Логичный, как путь луны по небосводу. План, в котором Ло'ак останется наедине с собой, со своей дерзостью и с океаном. Где не будет рядом старшего брата, чтобы принять удар. Где вода, наконец, явит свою истинную природу и покажет, кому она благоволит.       И на этот раз, поклялся он себе, глядя в надвигающуюся тьму, он исполнит всё безупречно. Только немного припугнёт, чтобы младший сын Салли знал своё место и уважал Аонунга.

***

      Спокойствие у воды в этот поздний вечер было не просто тишиной, то была иллюзия, мастерски сотканная самой стихией. Поверхность океана лежала отполированной до совершенства плоскостью, в которой небо отражалось с такой точностью, что граница между воздухом и водой стиралась, растворяясь в безмятежной синеве. Илу скользили по этой глади беззвучно, их длинные тени скользили под ними, как призрачные двойники. Под тонкой плёнкой поверхности клокотала иная жизнь: рифы, похожие на фантастические подводные города, переливались всеми оттенками коралла и лазурита, а косяки мелкой рыбы вспыхивали серебряными всполохами, рассыпаясь и собираясь вновь. От этой красоты у Ло'ака каждый раз сжималось горло.       Он всё ещё чувствовал себя здесь чужаком. Не так, как Кири, для которой океан был полон скрытых и интересных песен. Не как Тук, воспринимавшая всё как захватывающую игру. Даже не как Нетейам, умевший вписаться в любой пейзаж безупречной сдержанностью воина. Ло'ак же вечно был диссонансом. Его тело, привыкшее к упругой отдаче земли и веток, здесь казалось неуклюжим, его движения выходили излишне резкими, а присутствие — слишком громким. Он был живым воплощением фальшивой ноты в идеальной симфонии моря.       И сегодня, после унизительного наказания, после тягостного молчания отца и укоризненного взгляда брата, он отчаянно жаждал доказать. Себе и всем, что он не просто обуза. Что он может быть своим.       — Ло'ак.       Голос прозвучал сбоку, спокойно, почти лениво. Он обернулся и увидел Аонунга, восседающего на спине своего илу в нескольких метрах, немного откинувшись назад, будто невесомая часть самого животного. Вечернее солнце, клонящееся к воде, заливало его фигуру жидким золотом. Свет играл на мощных руках, на гибком, мускулистом хвосте, превращая его не просто в на'ви, а в скульптуру, высеченную из самой морской стихии. Синяк под левым глазом и только заживающие ссадины на лице не портили картину, они добавляли ей оттенок дикой, опасной реальности. Рядом с ним находились те же меткайинцы, с которыми они подрались, такие же разукрашенные, как сын вождя.       — Мы идём за рифы, — сказал Аонунг, его взгляд скользнул по Ло'аку, быстрый и оценивающий. — Порыбачить. Хочешь с нами?       Ло'ак моргнул, ошеломлённый. Предложение повисло в воздухе, слишком неожиданное, чтобы быть правдой.       — За рифы? Так поздно? — он машинально взглянул на небо, где первые звёзды уже проступали, как блёклые точки на синем бархате.       — Ну да, — Аонунг пожал плечами, и в этом жесте была вся его привычная, снисходительная небрежность. — Или ты только в мелководье герой?       За его спиной, на других илу, кто-то из его друзей сдержанно хмыкнул. Звук был тихим, но отчётливым. Ло'ак инстинктивно оглянулся к берегу, к платформам, где в сумеречном свете мелькали знакомые силуэты. Нетейама среди них не было. Он, как всегда, был где-то там, где учатся, наблюдают и впитывают. Делает то, что у него получается идеально — быть правильным и полезным.       — А-а-а, видимо, мы спрашиваем не того брата, — с преувеличенным разочарованием протянул Аонунг, начинавший уже разворачивать своего илу. — Ну что ж…       Этот тон, насмешка и взгляд, полный молчаливого превосходства сработал, как спусковой крючок. Горло Ло'ака сжалось, по жилам ударила горячая, слепая волна желания доказать обратное.       — Я пойду, — выпалил он, быстрее, чем успела включиться осторожность.       Уголки губ Аонунга дрогнули, складываясь в улыбку. На этот раз она была шире, откровеннее, и в её глубине промелькнуло что-то быстрое, хищное.       — Тогда не отставай, лесной.

***

      Нетейам ощутил пропажу как сбой в привычной схеме мира. Сначала это было смутное, назойливое беспокойство на краю сознания, словно отсутствовал какой-то фоновый шум, без которого тишина становилась неестественной. Он стоял у края платформы, слушая объяснения одного из старших меткайинцев о сезонных течениях, но его внимание, отточенное годами слежки за младшими, уже было рассеяно.       Он машинально сканировал пространство: Цирея, склонившаяся над сетью, Кири, зачарованно наблюдающая за игрой света в воде, группы меткайинцев, обсуждающие улов, но Лоʼака нигде не было. Ни его резких движений, ни звонкого, задиристого голоса, ни той особой, слегка хаотичной энергии, что всегда витала вокруг него.       Тревога, сначала тонкой нитью, вдруг натянулась, превратившись в тугой, холодный узел под ложечкой. Он прервал разговор кивком и отошёл, его взгляд, острый и быстрый, метнулся по всем уголкам видимой акватории и платформ.       — Цирея, — его голос прозвучал резче, чем он планировал.       Девушка, сидевшая на краю и опустившая ноги в воду, вздрогнула и подняла голову. Её большие глаза, обычно такие спокойные, отражали последние отблески заката.       — Да?       — Ты не видела Лоʼака?       Она моргнула, её взгляд забегал по округе, будто пытаясь найти знакомую фигуру среди теней.       — Он… был с Аонунгом и остальными, — сказала она, и в её голосе прозвучала первая нота неуверенности. — Но это было… какое-то время назад.       У Нетейама внутри что-то резко, с болезненным щелчком, оборвалось. Воздух внезапно показался слишком густым.       — Куда они направились? — спросил он, и его голос упал на полтона, стал низким, опасным. — Ты знаешь?       Цирея медленно, словно против воли, покачала головой. На её лице впервые за всё время проступило живое беспокойство, сменившее обычную отстранённость.       — Я думала… я думала, он уже вернулся.       Нетейам резко развернулся, его движения потеряли плавность, стали угловатыми, резкими. Взгляд, горящий холодным огнём, пронзал вечерние сумерки, выискивая в темнеющей воде знакомый силуэт, звук, хоть что-то. Ничего. Только бескрайняя, равнодушная гладь и первые огоньки на платформах.       — Поищи его в поселении, — бросил он через плечо, уже не просьба, а приказ, отлитый из стали тревоги.

***

      Аонунг вернулся из сумерек не один. Он вплыл в круг света факелов и светлячков как триумфатор, пусть и с битым лицом, но с нерушимой короной на голове. Его окружала привычная свита из друзей, их смех, громкий и показной, раскалывал вечернюю тишину, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Звук ударов по плечам, дружеских подталкиваний, хриплых шуток, всё это было частью их ритуала. Кто-то бросил нечто глупое про лесного уродца, и Аонунг отозвался, запрокинув голову, и его беспечный смех прозвучал громче всех. В каждом его движении, в развороте плеч, в лёгкой, чуть утрированной пластике читалась боль, поскольку рёбра напоминали о себе тупым нытьём, плечо тянуло, но он превозмогал её, заглушал радостью от случившегося. От маленькой, но сладкой победы.       — Видали его рожу? — фыркнул рослый парень с необычными полосами на руках.       — Ещё бы! — подхватил другой, имитируя испуганно-глупое выражение. — Будто мы всерьёз собрались с ним дружить.       — Мало ему досталось, — вставил Аонунг, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая горечь. — Надо было вам сильнее лупить днём.       Смех снова взметнулся, оглушительный и единодушный. Нетейам нашёл их без труда, благодаря громкому и развязному шуму, который висел в воздухе отдельным, чуждым островом. Запах соли смешивался с терпким ароматом свежих лечебных мазей и молодого, возбуждённого пота. Аонунг восседал в центре, развалившись на груде сетей, как монарх на троне, окружённый своими вассалами. И в этой картине была та самая, невыносимая уверенность в безнаказанности.       Нетейам остановился в тени высокого маруи для хранения лодок. Он видел всё с одного взгляда, как опытный охотник видит след.       Повязка из грубого волокна, прикрывающая свежий шрам над глазом. Жёлтые пятна мази на ссадинах на плечах и руках. Лиловые, ещё не созревшие синяки под кожей. Всё это было нанесено именно им, Нетейамом. И вид этих следов, хуже, чем его собственные, вызвал в нём не сочувствие. В глубине души, в том тёмном уголке, куда он редко заглядывал, вспыхнуло короткое, острое, почти звериное удовлетворение. Пусть знает, чем чревато оскорбление членов семьи Салли.       Он вышел из тени в полосу света. Смех не оборвался мгновенно, он сник, как воздух из проколотого пузыря, постепенно, по мере того как один за другим замечали его. Взгляды, полные сначала недоумения, затем настороженности, а у некоторых — откровенного страха, прилипли к его высокой и прямой фигуре. Его лицо в свете факелов было каменной маской, лишённой каких-либо эмоций. И от этого оно было страшнее любой гримасы гнева.       — Где Ло'ак? — спросил Нетейам.       Голос его был ровным, почти плоским. Аонунг медленно поднял на него взгляд и прищурился. Усмешка, ленивая и наглая, поползла по его губам. Но на миг, прежде чем заговорить, в памяти метнулось нечто иное. Песок, горячий под спиной, прерывистые вздохи, свистящие в ушах. И это внезапное ощущение странного сплетения внизу, у самого основания позвоночника. Гибкий, прохладный хвост лесного, гладкий, намертво обвил его собственный, мощный, бирюзовый плавник, чтобы остановить его яростные удары.       Тогда, в ярости боя, это ощущение неприличности лишь мелькнуло краем сознания, затоптанное адреналином. Сейчас же, в холодном свете факелов, под этим ледяным взглядом, оно вернулось с острой, почти физической яркостью. Он снова почувствовал это странное трение кожи о свою, этот вынужденный, слишком тесный контакт, который на секунду заставил его замереть, сбил с ритма ярости, посеяв смутную, непонятную растерянность.       И теперь, глядя на Нетейама, он видел не только врага, но и невольно вспоминал, как близко были их лица в той схватке, как смешивалось их дыхание, как этот лесной, сильный и упрямый, держал его. Как его собственный хвост, обычно такой послушный, на миг замер в плену, отозвавшись на это сковывающее прикосновение непонятным, смущающим трепетом.       Это воспоминание, короткое и обжигающее, заставило кровь прилить к щекам. Усмешка на его губах на миг дрогнула, став менее уверенной. Он отвернул взгляд, пытаясь отогнать навязчивый образ, но тень того сплетения, того странного единения в борьбе, уже легла между ними незримой, дразнящей нитью.       — А что, он потерялся? — протянул он с преувеличенным удивлением. — Вроде не маленький, а заставляет всех бегать за собой.       — Хватит болтать чушь, — повторил Нетейам, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. — Где он?       Он смотрел только на Аонунга, будто остальных просто не существовало. Его взгляд, жёлтый и неумолимый, впился в бирюзовые глаза сына вождя, требуя ответа, а не игры слов.       — Расслабься, лесной, — Аонунг развёл руками в показном жесте невинности. — Мы просто прогулялись. Он сам решил остаться немного… подумать.       — Где?       На этот раз в одном слове сконцентрировалась вся стальная мощь его воли. Оно прозвучало не вопросом, а ультиматумом. Аонунг на мгновение замер. Потом усмешка на его лице стала шире, откровеннее, в ней заиграли нотки прежнего, опасного веселья.       — Поищи его за рифами.       Мир вокруг Нетейама стал невероятно чёток. Каждая песчинка на дереве, каждый блик на воде, каждая морщинка на лицах вокруг — всё обрело пугающую, гиперреалистичную ясность. И в центре этого кристального мира была фигура Аонунга с его глупой, самоубийственной улыбкой.       Этого было достаточно. Нетейам двинулся вперёд одним стремительным рывком. Его рука впилась в густую, заплетённую косу Аонунга с куру, и с силой дёрнула вниз, заставляя того согнуться в немой гримасе невыносимой боли и унижения. Тишина вокруг стала абсолютной, звенящей.       Аонунг дёрнулся, как на крючке, его руки инстинктивно взметнулись, чтобы схватить запястье Нетейама, но хватка была железной. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы, заставив его выдохнуть резкий, свистящий звук.       — Ты что творишь?! — выдохнул кто-то из оцепеневших друзей, но его голос прозвучал слабо, как писк.       — Отпусти! — прошипел уже сам Аонунг, и в его голосе, сквозь ярость, впервые прозвучала отчётливая, животная нотка страха. — Демон!       — Ты идёшь со мной, — он чувствовал прерывистое, горячее дыхание Аонунга, видел, как в его глазах, всего секунду назад насмешливых, теперь бушевала смесь шока, боли и нарастающей паники. — Сейчас.       — Нетейам! — голос Циреи, полный ужаса, прозвучал где-то рядом, но он уже не слышал ничего, кроме гула крови в ушах и стука собственного сердца.       Друзья Аонунга замерли, как стая напуганных рыб. Никто не сделал ни движения, чтобы вмешаться. В их глазах читалась глубокая, ошеломляющая растерянность. Они пересекли какую-то невидимую грань, за которой их юношеские забавы перестали иметь значение. Это был уже уровень взрослых, уровень последствий и холодной ярости, которой они не знали.       Он поволок Аонунга за собой через платформы как живое доказательство. Сонные меткайинцы, выходившие из маруи, замирали, их глаза расширялись от шока. Никто не решался вмешаться в эту сцену, заряженную первобытной яростью.       — Ты что, с ума сошёл?! Отпусти! — хрипел Аонунг, пытаясь вывернуться, но хватка была железной.       — Ты тронул моего брата, — голос Нетейама был низким, ровным и от этого бесконечно страшным. — Если с ним что-то случится… я тебя сам утоплю.       Джейк разговаривал с Кири у входа в их маруи, когда они приблизились. Он почувствовал их раньше, чем увидел. По тяжёлой поступи, сдавленному дыханию и волну агрессии. Он обернулся и замер. Увидел не сына, а воина Оматикайя, того, кого растил все эти годы. Лицо Нетейама было искажено холодной, беспощадной решимостью, глаза горели в темноте, как у загнанного зверя.       — Нетейам, — властно, командным тоном произнёс Джейк. — Отпусти его. Сейчас же.       — Не могу, — ответил Нетейам, не сводя глаз с Аонунга. — Сначала он всё расскажет.       Ронал и Тоновари появились словно из самой тени. Тса'хик, с бледным, как лунный свет, лицом, Тоновари же был с каменным, нечитаемым выражением вождя. Взгляд Ронал, обычно такой проницательный, стал острым, как лезвие.       — Что здесь происходит? — её голос разрезал напряжённый воздух.       Нетейам наконец разжал пальцы, отпуская косу Аонунга, но не отступил ни на шаг. Он стоял между своими родителями и семьёй вождя, его спина была пряма, плечи особенно напряжены.       — Ваш сын, — произнёс он, глядя прямо на Тоновари, — увёл моего брата за рифы. И бросил его там одного.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была не просто отсутствием звука. Она была физической субстанцией, тяжёлой, давящей, в которой тонули последние надежды. Лицо Ронал исказилось от ужаса. Она инстинктивно прижала руку к своему округлившемуся животу.       — Аонунг, — голос Тоновари прозвучал негромко, но в нём была тяжесть всего океана. — Это правда?       Аонунг стоял, тяжело дыша, его взгляд метался от отца к матери, к Нетейаму, к тёмной воде. На его лице бушевала буря из страха, стыда, паники и где-то в глубине упрямого, детского огонька оправдания.       — Да, — выдавил он, и слово прозвучало хрипло, сорвавшись. — Я… я не думал, что всё так выйдет.       — Что ты наделал? — прошептала Ронал, и в её шёпоте было больше ужаса, чем в любом крике.       — Он жив? — его голос, всегда такой контролируемый, дрогнул, обнажив ту самую, детскую трещину, что шла из памяти о реке. — Ответь мне, Аонунг.       И ответа не было. Только тяжёлое, прерывистое дыхание сына вождя и бездонная, чёрная тишина ночного океана за спиной. Океана, который дышал ровно и глубоко, абсолютно равнодушный к судьбе одного маленького, затерявшегося в его бескрайних владениях лесного на'ви.