salt under the skin

      Ло'ак появился не сразу.       Сначала была лишь привычная, вечная симфония океана: глухой рокот прибоя, шепот волн, лизнувших сваи, и тихое посвистывание ночного ветра в снастях. Затем последовал негромкий, усталый всплеск, едва различимый среди прочих звуков.       Потом меж светящихся бирюзовых дорожек фосфоресцирующего планктона начал проступать силуэт. Илу плыл медленно, с трудом, каждое движение его мускулистого тела было с тяжким усилием. Казалось, он тащил на себе не только уставшее тело наездника, но и всю тяжесть страха, отчаяния и холодной пустоты, налипшей на кожу за долгие часы в темноте.       Нетейам заметил его первым. Он стоял, вцепившись пальцами в шершавые края платформы, сам не понимая, почему всё ещё здесь, а не рвётся сквозь ночную тьму за рифы. Острый и холодный рассудок кричал о безумии такого порыва. Ронал, её взгляд, полный церемониальной строгости, остановила его: Ты заблудишься во тьме. Утонешь сам. И что тогда почувствует мать, которая потеряет двоих сыновей в одну ночь? И он видел Нейтири: её лицо, обычно такое гордое и непроницаемое, было бледным, как лунный свет, а в глазах, устремлённых в чёрную даль, стоял всесокрушающий ужас. И он остался, чтобы ждать. И это ожидание было пыткой хуже любой битвы.       И когда в полосе светящейся воды он уловил движение, сердце его провалилось в ледяную бездну, оставив в груди лишь звенящую пустоту.       — Ло'ак… — имя сорвалось с губ шёпотом, хриплым от сдавленных эмоций.       Мысли разом отключились, осталось только действие, выточенное инстинктом. Он оттолкнулся от края и прыгнул вниз, в ночную прохладу воды. Она обожгла кожу, особенно ссадины, но он не почувствовал холода или боли. Чувствовал только приближающийся сгорбленный и измученный, но живой силуэт брата. Его руки сами нашли знакомые, напряжённые плечи, вцепились в них с силой, способной оставить синяки, и потянули вверх, к скупому свету факелов.       Ло'ак, вынырнув на поверхность рядом с платформой, глухо и надрывно закашлялся, выплёвывая солёную горечь океана. Этот звук, отвратительный и прекрасный одновременно, был самым долгожданным, что слышал Нетейам за всю свою жизнь.       — Ты… — голос его сорвался, он хотел закричать. Закричать так, чтобы брат навсегда запомнил этот рёв ярости и облегчения. Хотел ударить его, встряхнуть, чтобы никогда больше не повторял такого безумия. Но вместо крика из горла вырвался сдавленный, дрожащий звук. — Ты хоть понимаешь, что натворил?!       — Живой же, — выдавил Ло'ак, и на его бледном, осунувшемся лице появилась наглая усмешка. То была слабая попытка бравады. — Не драматизируй.        Джейк материализовался рядом почти бесшумно. Его твёрдая рука легла на плечо Нетейама, как якорь, призванный удержать в реальности. Взгляд отца, жёлтый и беспощадно острый, скользнул по Ло'аку быстрым, оценивающим сканированием, как осматривают бойца после схватки.       — Дышишь? — коротко, без предисловий.       — Да, сэр, — хрипло откликнулся тот, всё ещё откашливаясь.       И только тогда Нетейам отпрянул, разжав хватку. Он уступил место волне, что нахлынула следом. Нейтири, обычно такая сдержанная, почти вцепилась в младшего сына, её руки быстро, почти судорожно скользили по его плечам, груди, спине, ища раны, переломы, следы зубов или щупалец. Кири прижалась к его мокрому боку, а Тук, не в силах сдержать слёз, просто уткнулась лицом в его плечо, её маленькое тело вздрагивало. Даже Цирея стояла чуть поодаль, её глаза в свете факелов блестели неестественно ярко, а пальцы нервно перебирали край набедренной повязки.       Аонунг же оставался на границе света и тени, будто прикованный невидимыми цепями. Он не приближался, не пытался вставить слово и не строил из себя спасителя. Он просто стоял. Его хвост, обычно такой выразительный, был неподвижен. Аонунг смотрел на Ло'ака как на живое воплощение собственной чудовищной ошибки. В его глазах было лишь тяжёлое и гнетущее ожидание. Ожидание крика, обвинения и ударов, которые, он понимал, что заслужил.       — Это не он, — неожиданно, сквозь кашель и объятия, прозвучал голос Ло’ака.       Всё замерло. Даже ветер, казалось, притих.       — Я сам согласился, — продолжил он, медленно, с трудом выталкивая слова. — Он не тащил меня силой. Я сам полез.       Нетейам резко обернулся к брату, его жёлтые глаза сузились.       — Ло'ак, заткнись.        — Нет, — упрямо, с юношеской решимостью мотнул головой Ло'ак. — Я не ребёнок и могу отвечать за свои решения.       Острый и недоумевающий взгляд Аонунга тут же метнулся к Ло’аку. В нём не было благодарности, скорее, шокированное непонимание. Он не привык к такому. Не привык, чтобы те, кого он предал или подвёл, вставали на его защиту. Отец возложил на него обязанность быть опорой и проводником для лесных. А он, повинуясь глупой браваде и желанию проучить, едва не стал палачом. И теперь этот самый лесной уродец, которого он презирал, защищал его перед лицом всего клана и своей семьи. Это было вне всякой логики.       Ронал наблюдала за этой сценой, её лицо оставалось каменной маской Тса'хик. Казалось, она взвешивала саму суть произошедшего на невидимых весах мудрости.       — Ты жив, — произнесла она наконец, и её голос звучал отстранённо, как эхо из глубокой пещеры. — Но это не отменяет того, что ночь могла закончиться иначе.       Аонунг молча кивнул, ожидая вынесения наказания. Он наконец признавал всю тяжесть своих действий. Спорить было не о чем.       — Дышишь, — констатировала Нейтири, закончив свой беглый осмотр. Её голос дрогнул, выдавая колоссальное напряжение, которое теперь понемногу спадало. — Хорошо.       Её ладони на мгновение прижались к щекам Ло'ака, тёплое, быстрое прикосновение, в котором была вся немота её страха и облегчения.       — Ты идёшь со мной, — сказала она, и в этой фразе не было места возражениям.       Перед тем, как развернуться, Ло'ак нашёл взгляд Нетейама.       — Я зайду потом, — пообещал он тихо, но твёрдо. — Ладно?       Нетейам лишь удовлетворенно кивнул. Он отступил на шаг, дав матери увести брата, этот живой, дышащий комок его тревог и ярости, в тень семейного маруи.       Постепенно, как отлив, ушло и напряжение вокруг. Меткайинцы, застывшие в немом наблюдении, начали расходиться, перешёптываясь, бросая украдкой взгляды на Аонунга, уходящему в молодёжный маруи, явно не желая оставаться с Нетейамом наедине. Вода успокоилась, поглотив последние следы волнения. Ава'атлу, резко потревоженная, медленно возвращалась к своему размеренному, ночному дыханию.       Нетейам остался стоять один. Усталость накатила на него внезапно, пропитанная адреналиновой горечью. Она заполнила каждую мышцу и кость, превратив тело в свинцовую статую. Он чувствовал пустоту там, где ещё секунду назад бушевала буря, и ноющую, глубокую боль под рёбрами: отзвук того невышедшего крика и несовершённой ярости.       Он развернулся и пошёл прочь, к молодёжному маруи. Внутри царила приглушённая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящих и скрипом гамаков. Этот мир был знакомым, но в нём не было уюта. Только временное пристанище.       Нетейам дошёл до своего угла, сел на край гамака. Движения его были медленными и механическими. Он снял лук и колчан, которые в порыве схватил, собираясь ринуться в ночь, и аккуратно, с почти ритуальной тщательностью, повесил их на знакомые крючья. Только когда он лёг, откинувшись на грубую ткань, напряжение выпустило его из своих тисков. И тогда его начало трясти. Мелкая, неконтролируемая дрожь прокатилась по всему телу, выбивая зубы, заставляя пальцы судорожно цепляться за края гамака. Это была реакция на отступившую опасность и краешек пропасти, за который он заглянул.       Сон пришёл как нападение. Тяжёлый, кошмарный и совершенно беспощадный.       Ло'ак снова исчезал в чёрной воде, его рука, слабая и беспомощная, мелькала на поверхности, а потом уходила вглубь. Нетейам бежал по острым, крошащимся скалам, кровь сочилась из его ладоней и ног, крик застревал в горле, заглушаемый рёвом океана. Он прыгал, но вода была густой, как смола, она тянула его вниз, а брата уносило в чёрную и бездонную пучину. Он видел его широко раскрытые, полные немого ужаса глаза в последний раз. Нетейам снова не смог его защитить.       — ЛО'АК!       Он рванулся вперёд, вырываясь из плена сна, и резко сел. Сердце колотилось, как пойманная птица, грудь вздымалась, а спину покрыл ледяной, липкий пот. Гамак жёстко качнулся и в этот момент чья-то рука схватила его за плечо.       — Очнись!        Рефлекс сработал быстрее мысли. Нетейам резко ударил наотмашь. Кулак встретил сопротивление: мышечную массу, кость. Аонунг, стоявший рядом, ахнул от неожиданности и боли, отшатнулся, но удержал равновесие, потирая предплечье.       — Чёрт… Ты орёшь, как раненый цурак, — прошипел он, но голос его был лишён привычной язвительности. В нём слышалась скорее усталая досада. — Успокойся. Ты всех перебудишь.       Нетейам сидел, тяжело дыша. Его взгляд, остекленевший от ужаса, метался по темноте, всё ещё выискивая в ней призрак тонущего брата. Реальность возвращалась обрывками: шершавая ткань под руками, тени на стене, близкое дыхание другого.       — Он умер, — выдохнул он, и слова прозвучали как признание, вырванное из самой глубины кошмара. — Я видел.       — Нет, — ответил Аонунг жёстко, без колебаний понимая, о ком идёт речь. — Он жив. И, судя по храпу, который доносится аж сюда, спит как убитый.        Мир понемногу обретал чёткость. Нетейам провёл дрожащей ладонью по лицу, смахивая пот, и закрыл глаза, пытаясь загнать обратно призраков. В тишине маруи он теперь различил знакомые звуки чьего-то равномерного дыхания, далёкий храп. Возможно, даже тот самый.       — Это из-за тебя, — произнёс он тихо, уже не в бреду, а с холодной, ясной горечью.       Аонунг замер в темноте. Напряжение вернулось, обвивая душу густыми и колючими шипами.       — Что?       — Если бы он не вернулся… — Нетейам сглотнул ком, вставший в горле. — Я бы не смог. Я бы…       Он отвернулся, укрываясь в тени и своём горе, в котором не было места для этого чужого, нелепого меткайинца. Аонунг остался стоять. Гордость, что всегда была его броней и его проклятием, не позволяла извиниться. Слова, которые вертелись на языке, тяжёлые и неуклюжие, застревали в горле. Но внутри, под слоями раздражения и высокомерия, что-то неприятно, мучительно скрючилось. Не чувство вины в его понимании, скорее, осознание тяжёлого, неотмываемого пятна. Ошибки, которая легла не только на его совесть, но и на хрупкое равновесие этого странного лесного, чья жизнь, оказалось, держалась на такой тонкой нити.       Он молча развернулся и ушёл к своему гамаку. Лёг, уставившись в потолок, сплетённый из теней и слабого света. Сон не шёл.       Мысль, которая раньше приходила к нему с насмешкой, теперь пришла тихо, окрашенная странной, непривычной горечью. Этим лесным действительно стоило оставаться в своём лесу. Но на этот раз в этих словах не было презрения, только тяжесть понимания, что некоторые раны не заживают от смены воды, а некоторые ноши от смены неба не становятся легче.

***

      Нейтири нашла Нетейама на рассвете, в тот час, когда мир замирает на грани сна и пробуждения. Ей не нужно было искать, она всегда знала, куда направится её сын, когда боль и тревога не дадут ему покоя. Он всегда стремился к краю, будь то край обрыва в лесу или кромка платформы над бездной, как будто балансируя на самой грани, он мог обрести контроль над тем, что творилось внутри.       Он сидел на самом краю, его ноги свисали над водой, почти касаясь её зеркальной, неподвижной поверхности. Океан в предрассветный час был непохож на себя: не бурный и живой, а застывший, как огромное зеркало, в котором отражалось бледное небо. Нетейам смотрел в воду, но взгляд его был пустым, направленным сквозь отражение, в какую-то внутреннюю, недоступную другим глубину.       Нейтири подошла беззвучно, как умела только она. Опустилась рядом, сохранив между ними расстояние, но её присутствие было ощутимо, как тепло от близкого очага. Они не говорили. Тишина была наполненной шёпотом уходящей ночи, первым криком далёкой морской птицы, собственным, тяжёлым биением сердца Нетейама, которое он, казалось, слышал сам.       — Ты плохо спал, — сказала она наконец, и её голос был тихим, но не нарушил тишины.       Печальный факт, высказанной с той материнской проницательностью, что видит не только тело, но и душу. Нетейам чуть дёрнул плечом, едва заметное движение, будто пытаясь сбросить невидимую тяжесть.       — Немного, — ответил он, и его голос прозвучал хрипловато от утренней прохлады.       Нейтири внимательно посмотрела на профиль сына. Его лицо в сером свете зари казалось вырезанным из камня: спокойным, бесстрастным и слишком идеальным. Это было лицо воина, научившегося запирать страх, гнев и беспомощность за непроницаемой стеной. И от этого зрелища у неё сжалось сердце.       — Ло'ак в порядке, — произнесла она мягко, словно осторожно кладя драгоценность перед ним. — Я осмотрела его. Эйва была милостива к нему.       — Я знаю, — ответил Нетейам, не меняя позы. — Он заходил ко мне недавно.       Он сделал паузу, и в тишине прозвучал его сдавленный вздох.       — Он даже шутил над произошедшим.       Уголок губ Нейтири дрогнул в чём-то, что могло сойти за печальную, но тёплую улыбку.        — Это его способ сказать, что он в порядке.       Нетейам кивнул, словно принимая это объяснение. Его пальцы, лежавшие на шершавом дереве платформы, начали медленно, почти бессознательно, царапать поверхность, то были короткие, нервные движения, выдававшие бурю под каменным спокойствием.       — В тебе кипит гнев, — продолжила Нейтири, её глаза, золотистые и всевидящие, изучали его. — Но не на него.       Нетейам не ответил сразу. Он уставился в воду, как будто в её бездонной глади можно было найти ответы, разгадку на то, что гложет его изнутри. Рассвет медленно набирал силу, окрашивая горизонт в нежные персиковые и сиреневые тона.       — Я должен был быть рядом, — вырвалось у него наконец, слова прозвучали глухо, сдавленно. — Я должен был… заметить его отсутствие раньше. Поплыть за ним.       — Ты не можешь быть везде, — возразила Нейтири спокойно, но твёрдо. — Даже если очень постараешься.       Он коротко и беззвучно усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме горечи.       — Я старший, — произнёс он, как будто эти два слова объясняли всё.       — Да, — согласилась Нейтири, и её голос приобрёл новую, мягкую интонацию. — Но ты не его опекун. Ты его брат.        Она осторожно, как бы боясь спугнуть, протянула руку и коснулась его предплечья. Кончики её пальцев были тёплыми. Нетейам не отпрянул, лишь его мышцы под её прикосновением чуть напряглись, затем расслабились.       — Ты видел, как он вернулся? — спросила она тихо.       — Да.       — Он вернулся, потому что он сильный. И уже меньше нуждается в твоей защите.       Нетейам закрыл глаза. И в этот миг, когда веки скрыли его взор, каменная маска на его лице дрогнула. Появилась трещина и сквозь неё проглянула запертая внутри острая, детская боль.       — Я видел это, мама, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я видел, как он тонет. И ничего не мог сделать.       Нейтири наклонилась к нему, её дыхание смешалось с утренним воздухом.       — Ты был там, когда он вернулся, — сказала она, и каждое слово было выточено из материнской любви и правды. — Ты коснулся его. Ты был первым, кого он увидел.       Она мягко прикоснулась своим лбом к его: древний, немой жест Оматикайя, означающий бесконечную любовь.       — Это тоже защита, сын мой.        Он медленно выдохнул, и с этим выдохом из его плеч, казалось, ушла часть той каменной тяжести.       — Аонунг извинился, — сказал Нетейам после долгой паузы, уже спокойнее. — Перед Ло'аком. Перед вами.       — Да, — подтвердила Нейтири. — Он приходил с первыми лучами. Стоял у входа, пока мы не вышли.       — Это было искренне?       — Нам с твоим отцом показалось, что да.        Нетейам открыл глаза. Они были ясными, но в глубине ещё плескались остатки бури.       — Я не хочу его видеть, — признался он честно, без злобы, просто констатируя факт. — И… он, кажется, это понимает.       Нейтири не стала спешить с ответом. Она смотрела куда-то вдаль, туда, где платформы начинали оживать с первыми признаками дня.       — Он наблюдает за тобой, — сказала она наконец. — Часто. Думает, что ты не замечаешь.       Нетейам нахмурился, мыщцы над глазами сошлись.       — Зачем?       — Потому что есть вина, которую не смыть обычными словами, — тихо объяснила Нейтири. — И есть гордость, которая не позволяет подойти ближе, чтобы сказать нужное.       Она слегка повернула голову, и её взгляд скользнул мимо Нетейама, к маруи вождя. Между строениями, в утренней дымке, мелькнула высокая, напряжённая фигура. Аонунг стоял, прислонившись к столбу, его поза была небрежной, но внимание было острым, как клинок. Он смотрел в их сторону не навязчиво и открыто, но был здесь. И видел.       Каждый раз, когда Нетейам выходил из маруи, когда он на миг закрывал глаза, чтобы вздремнуть, когда он коротко разговаривал с Кири или похлопывал по плечу Ло'ака — Аонунг ловил эти моменты. И внутри него что-то сжималось в тугой, болезненный комок. Он извинился и сделал всё, что требовал долг и собственная, израненная гордость. Но этого оказалось мало. Пустота между ними не исчезла. Она стала тише, но от этого ещё ощутимее.       — Он не плохой, — тихо проговорила Нейтири, возвращая взгляд к сыну. — Но он сделал плохой выбор. Ошибся.       Нетейам посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнула старая, знакомая тень.       — Ошибка, которая могла стоить слишком дорого, — сказал он.       И тогда Нейтири улыбнулась по-настоящему. Тёплой, безмятежной улыбкой, в которой было всепрощение матери и мудрость воина.       — Я рада, что ты это понимаешь, — сказала она.        Она поднялась, её движения были плавными и полными скрытой силы. Нейтири расправила плечи, вбирая в себя утренний свет.       — Ты вправе не прощать его сейчас. Или не прощать никогда. Это твой путь. Но не позволяй чужой вине стать твоей ношей.       Она снова коснулась его щеки ладонью, шероховатой от работы, но невероятно нежной в этом жесте. Её глаза, золотые, как сам рассвет, смотрели прямо в его душу.       — Oel ngati kameie, сын мой.        Нетейам кивнул, и на его губах, впервые за это утро, дрогнуло нечто, очень далёкое от улыбки, но очень близкое к покою. Когда Нейтири ушла, её силуэт растворился в набирающем силу свете, он остался сидеть ещё некоторое время. Океан под ним начинал просыпаться, его поверхность покрывалась первой, робкой рябью.       А где-то между маруи, в тени, Аонунг, поймав его взгляд, замер. Их глаза встретились на мгновение: жёлтые, ещё хранящие отблеск ночных кошмаров, и бирюзовые, полные немого вопроса и неподъёмной тяжести. И на этот раз Аонунг, сын вождя, будущий хозяин этих вод, первым потупил взгляд, отвернулся, уходя вглубь поселения, будто не в силах выдержать тихого, безмолвного суда, который он читал в глазах того, кого едва не сломал.

***

      Прошло несколько дней. Неделя, может, чуть больше. Недостаточно для того, чтобы раны зарубцевались и страхи растворились, но вполне хватило, чтобы напряжение осело, превратившись в тяжёлую, вязкую тишину, которая висела между ними невидимой, но ощутимой пеленой.       Нетейам и Аонунг существовали в одном пространстве, как два чуждых минерала, вынесенные на один берег случайным течением. Они соприкасались лишь тогда, когда обстоятельства прижимали их вплотную: во время совместных работ, на тренировках, в общем маруи по ночам. Их взаимодействие свелось к односложным фразам, вымученным и сухим, словно выжженная на солнце водоросль. Взгляды не задерживались дольше необходимого, касания исключались полностью.       Но с Ло'аком, младшим, всё вышло иначе. С тех пор, как Аонунг извинился перед ним, между ними возникло нечто вроде настороженного перемирия. Аонунг мог поддразнить его за неуклюжий удар гарпуном, Ло'ак же бросить вызов на нелепое соревнование по задержке дыхания. Пару раз они даже охотились неподалёку от поселения: Аонунг показывал лучшие заводи, а Ло'ак, к его удивлению, проявлял зоркую внимательность лесного охотника. Это не было дружбой. Это было сближение на почве общего дела и молчаливого уважения к упорству друг друга. Ло'ак был прост и его можно было прочитать сразу. И в этой простоте не было давящей силы, что исходила от его старшего брата.       Аонунг выстраивал своё избегание с почти военной точностью. Если путь лежал мимо Нетейама — он тут же сворачивал. Если задание можно было выполнить, не пересекаясь, он исчезал раньше. Если их взгляды по несчастной случайности встречались, Аонунг тут же находил себе занятие куда более важное: проверял прочность узла, прищуривался, изучая горизонт, скреб ногтём несуществующее пятно на сети: что угодно, лишь бы не задержать этот момент контакта.       И Нетейам это чувствовал. Это избегание злило его своей нарочитостью, но он не подавал вида. Наоборот, он сжимался внутрь себя ещё сильнее, старался быть тише воды, ниже травы. Его движения стали ещё более выверенными, поступь стала почти бесшумной, присутствие же призрачным. Он выполнял всё безупречно, как отлаженный механизм, лишённый души.       Но ночи по-прежнему принадлежали его демонам. Он не уходил каждую ночь, но когда уходил, исчезал бесшумно и надолго. В другие ночи он просто лежал в гамаке, уставившись в потолок, где сквозь щели проглядывали звёзды, чужие и безразличные. Он считал вдохи, слушал вечное дыхание океана под собой и тихо, про себя, проклинал эту бездонную, солёную пустоту за всё, что у него отняли.       А потом наступила та самая ночь.       Аонунг проснулся от отсутствия звука и сбоя в привычном ритме. Он лежал с открытыми глазами в темноте, слушая мерное посапывание соседей, шелест волн, и лишь постепенно осознал, что слышит на один звук меньше. Того, тихого, сдержанного дыхания, которое за это время стало уже почти фоном.       Он повернул голову. Гамак рядом был пуст. Ткань слегка колыхалась от слабого ночного бриза. Она казалась холодной, значит Нетейам ушёл довольно давно. Достаточно, чтобы океан поглотил звук его шагов, чтобы ночь успела впитать его отсутствие.       Аонунг сел, провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна и накатившее раздражение. Он сказал себе, что это не его дело, что лесной не ребёнок, что если тот решил бродить по ночам, пусть бродит и разбивает себе лоб о камни, ему всё равно. Потом вспомнил взгляд своего отца, холодный и знающий, вспомнил, как он говорил, что лесные их ответственность.       Он поднялся. Дерево под босыми ступнями было прохладным и слегка влажным от ночной росы. Аонунг двинулся вперёд, растворяясь в тенях, становясь частью ночи, как делал это сотни раз на охоте. След Нетейама не бросался в глаза, но он был. Едва уловимые смещения гальки, примятая у края тропы трава, царапины на коре там, где, возможно, опёрлась рука. Цепочка едва заметных нарушений, ведущая прочь от сна и покоя.       Скалы показались внезапно, дикие, рваные, вздымающиеся к небу тёмными, зубчатыми силуэтами. Они стояли на страже между поселением и открытым океаном, и лунный свет, скользя по их чёрным бокам, делал их похожими на окаменевших гигантов.       Аонунг замер в тени последнего дерева, и дыхание его на миг прервалось.       Икран стоял на самом краю черной скалы, как тёмный император ночи, наблюдающий за своими владениями. Его тело, вытянутое и мускулистое, дышало скрытой мощью. Крылья, полураскрытые, ловили малейшие дуновения ночного ветра, и тонкие перепонки, пронизанные паутиной светящихся голубоватых прожилок, трепетали, словно живые сами по себе. Голова, хищная и благородная, была повёрнута к подходящей фигуре, а глаза светились в темноте мягким, разумным светом, отражая звёзды. Её кожа переливалась глубокими, насыщенными оттенками от тёмного индиго на спине до морской бирюзы на брюхе и горле, с тонкими, как резьба, полосами более светлого цвета, уходящими вдоль шеи и груди.       Уловив приближение своего наездника, она повернула голову точным движением и издала тихий, щёлкающий звук: не угрозу, а скорее приветствие. Затем, грациозно спрыгнув со скалы, она приземлилась на песок внизу, сложив крылья так аккуратно, что казалось, они были сделаны из самой ночи и звёздной пыли.       Нетейам подошёл к ней как к собственной частичке души. В его движениях не было ни капли страха, ни осторожности новичка. Он коснулся её шеи ладонью и провёл пальцами вдоль мощных мышц, чувствуя под кожей пульсацию огромного, незнакомого сердцебиения, которое постепенно синхронизировалось с его собственным.       — Тише, родная, — пробормотал он, и его голос был низким, успокаивающим, предназначенным только для неё. — Я здесь.       Ри'ланг наклонила свою массивную голову, подставляя ему щёку, участок особенно гладкой и нежной кожи прямо под глазами. Она позволяла это только ему. Существо, созданное для небесных бурь и смертельных схваток, в эту минуту выглядела почти ручным, если такое слово вообще могло быть применимо к икрану. В её позе читалось доверие и глубокая, немыслимая связь.       Нетейам продолжил осмотр. Его руки, сильные и ловкие, скользили по её сложенным крыльям, проверяя упругость перепонок, ощупывая каждую жилку, каждую костяшку. Он зачерпнул пригоршни прохладной морской воды из небольшой лужицы и осторожно смыл с её кожи кристаллики соли и песок. Каждое его движение было продуманным, заботливым, лишённым суеты. Это был его любимый ритуал.       — Ты ужинала? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала тёплая, почти смешливая нота.       Ответом было короткое, похожее на фырканье, выдыхание воздуха и лёгкое, довольное повиливание кончиком хвоста.       Аонунг, затаившийся на уступе выше, смотрел, затаив дыхание. Он видел не демонстрацию силы и даже не хвастовство. Он видел глубокую, первозданную привязанность, такую, которую не подделать. Это была любовь воина к своему боевому брату, как забота меткайинца о тулкуне, связь, которая была прочнее стали и глубже океана.       И тогда он понял. Понял, почему Нетейам уходит по ночам. Это был не побег от реальности. Это было возвращение домой. К единственному, что осталось от его прежней жизни, что не изменилось и не предало, не требовало от него быть другим. Это был его якорь в этом море чуждости.       Когда осмотр был закончен, Нетейам замер. Его пальцы нашли знакомые, скрытые под кожей икрана нервные волокна. Он медленно взял в руку свою длинную косу, и откинул её конец, освобождая куру: живой, чувствительный нервный отросток, сплетение души и тела.       Ри'ланг опустила голову ещё ниже, её дыхание стало глубже, ровнее, полным ожидания. Тсахейлу произошла плавной волной. Куру Нетейама осторожно, почти нежно, соединилась с нервным пучком икрана, и оба существа на миг застыли, объятые единым, мощным трепетом. Их тела одновременно напряглись, а затем расслабились, будто сделав один, общий, очищающий вдох.       Сознание Нетейама расширилось, выплеснулось за границы его собственного тела. Он ощутил тяжесть и мощь её крыльев как свои собственные, почувствовал, как ветер обтекает её тело, уловил острый, чистый вкус ночного воздуха на её языке. Он увидел мир её глазами, как поток ощущений, запахов, магнитных полей. Он почувствовал небо, ещё даже не коснувшись его, как огромное, зовущее пространство свободы.       Он взобрался ей на спину одним лёгким, отработанным движением, его тело мгновенно нашло идеальное положение в седловине между крыльев. Нетейам сидел там как неотъемлемая часть её самого.       Ри'ланг сделала несколько быстрых шагов вперёд по песку, мощные мышцы задних когтей сгруппировались и она тут же прыгнула. Первые взмахи крыльев, сильные и гулкие, подхватили их, унося в объятия ночи.       Они летели невысоко, почти касаясь гребней волн, огибая скалы, не приближаясь к сонным огонькам Ава'атлу. Воздух был холодным, солёным и живым. Он бил в лицо, заставлял глаза слезиться, наполнял лёгкие до боли, смывая всю усталость, всю горечь и дневные маски. Нетейам не смеялся вслух, он облегчённо смеялся внутри. В этой скорости, в этом абсолютном единении с другим существом наконец растворялось всё то напряжение, что копилось в нём неделями. Он не думал и не ощущал. Была только свобода.       Аонунг смотрел снизу, не двигаясь, забыв даже дышать. Он видел, как тёмный силуэт с едва заметным седоком на спине проносится над тёмной водой, вырисовываясь на фоне звёздного неба. И против своей воли, против всей своей рифовой природы, рождённой для воды, он находил это зрелище невероятно и захватывающе красивым. В этом была иная гравитация, иная свобода.

***

      Когда полёт закончился, Ри'ланг плавно пошла на снижение и приземлилась на широкой, довольно высокой скале. Нетейам спрыгнул с её спины легко, как пушинка, и тут же, не останавливаясь, сделал прыжок на соседний, более высокий уступ. Его тело, сотканное для леса, для гибких ветвей и упругих лиан, здесь, на каменных громадах, обретало новую, захватывающую форму. Каждый прыжок был точным и безрассудным, каждое движение — продолжением предыдущего. Пальцы находили невидимые глазу выступы, цеплялись за них с невероятной ловкостью. Хвост, длинный и гибкий, не болтался беспомощно: он обвивался вокруг узких карнизов, служа дополнительной точкой опоры, страховкой, почти третьей рукой.       Луна, полная и холодная, заливала его фигуру серебристым светом. Он подсвечивал каждую мышцу, играющую под кожей при напряжении, очерчивал резкий профиль, скользил по мокрым от пота прядям волос. Косы, тщательно заплетённые, с вплетёнными деревянными бусинами, рассыпались по его плечам и спине, отливая при каждом движении тусклым блеском. Они ловили лунные блики, и Аонунг поймал себя на том, что следит за этой игрой света и тени с затаённым, почти запретным вниманием.       Нетейам не убегал, скорее, бежал к чему-то. Затем последовал прыжок через трещину и короткий разбег по узкому уступу. Резкий разворот всем телом, когда камень под ногой оказался неустойчивым и мгновенное восстановление баланса. Мышцы плеч и спины перекатывались волной под гладкой кожей, и в этой силе, скрытой под, казалось бы, хрупким телосложением, была неоспоримая, дикая правда воина.       — Чёрт… — сорвалось с губ Аонунга неслышным шёпотом.       Это было… красиво. Невыносимо, безумно красиво. Такой грации, такого слияния силы и лёгкости он не видел никогда. Даже самые искусные танцоры Меткайина, чьи тела были стихией воды, не двигались с такой животной, первозданной свободой. В Нетейаме бушевала жажда чувствовать жизнь, гравитацию, предел своих возможностей. Доказать себе, что он ещё жив.       И тогда камень предал. Просто сдвинулся, чуть-чуть, под тяжестью тела и силой толчка. Этого хватило.       Нетейам не успел среагировать. Его нога поскользнулась на внезапно ставшем гладким уступе. Он сорвался вниз, его тело ударилось о выступ ниже, глухим, болезненным звуком, перекувырнулось в воздухе и рухнуло на спину прямо на песок, выбив из лёгких весь воздух одним хриплым, беззвучным выдохом.       — Тц… — просипел он сквозь стиснутые зубы, глаза зажмурились от боли. — Проклятье…       Аонунг оказался рядом раньше, чем осознал, что двинулся с места.       — Эй! — его сильная рука вцепилась в предплечье Нетейама, помогая тому сесть. — Ты в порядке?!       Нетейам дёрнулся, резко подняв голову. Его глаза, широко раскрытые в темноте, отразили лунный свет и немой шок.       — Ты… — он закашлялся, пытаясь вдохнуть. — Что ты здесь делаешь?!       — А ты что, специально здесь, чтобы свернуть себе шею?! — вырвалось у Аонунга, и его голос прозвучал резче, грубее, чем он намеревался, выдавая всплеск непонятного беспокойства.       Ри'ланг приземлилась рядом в следующее же мгновение, подняв облако мелкого песка. Она не издала ни звука, но вся её поза кричала о тревоге. Её огромная голова наклонилась и ткнулась мордой сначала в его плечо, потом, осторожно, в грудь, издав при этом низкий, воркующий, почти вопросительный звук. Её крылья слегка дрогнули, готовые в любой момент снова взметнуть её в воздух.       Нетейам поднял руку, положил ладонь на её морду прямо между глаз.       — Всё в порядке, — прошептал он, и его голос, хоть и сдавленный болью, был твёрдым, успокаивающим. — Я здесь. Всё хорошо.       Аонунг отошёл на несколько шагов, не скрывая свою нервозность. Икран медленно, очень медленно повернул голову, уставившись на него одним своим огромным, светящимся глазом. Взгляд был не злым, но оценивающим. Глубоким и разумным, несущим в себе всю древнюю мощь его вида. Она видела в нём не обычного на'ви, а возможную угрозу для своего наездника.       Аонунг невольно отступил ещё на шаг назад. По спине пробежал холодок первобытного страха, что живет в каждом земном существе перед лицом настоящего, неоспоримого хищника. Его ум, обычно такой быстрый и расчётливый, в этот миг ясно дал понять: если икран решит, что он опасен, у него не будет ни малейшего шанса. Ни бегство в воду, ни крик, ни сопротивление — ничего. Он будет разорван в клочья раньше, чем успеет понять, что происходит.       Нетейам поднял взгляд прямо на Аонунга. Боль в лопатке ныла тупо и настойчиво, но он не спешил вставать. Он оставался сидеть на песке, опираясь на одну руку, и смотрел почти отстранённо. Видел, как застыл Аонунг и инстинктивно держит дистанцию, как напряжены каждые мускулы в его теле, как его взгляд, полный скрытого ужаса, то и дело соскальзывает на массивную фигуру икрана.       И внутри Нетейама, сквозь боль и усталость, прорвалось странное, даже дикое чувство удовлетворения. Впервые за все эти долгие, унизительные недели он чувствовал себя не гостем и даже не чужаком. Здесь, в этой ночи, вдали от меткайинских законов и насмешливых взглядов, власть была на его стороне. Не та власть, что даётся кулаками или злобой. Власть доверия гигантского, смертоносного существа. Власть того, кто не один.       Ри'ланг тихо пошевелилась рядом, её бок, тёплый и твёрдый, слегка коснулся его плеча. Она всё ещё была настороже, но её агрессия не пробуждалась. Она просто ждала команды и беспокоилась о самочувствии своего друга.       Нетейам медленно выдохнул и, не отрывая этого спокойного, оценивающего взгляда от Аонунга, произнёс ровным, негромким голосом:       — Можешь подойти.       Он сделал небольшую паузу, дав этим словам достичь сознания меткайинца, рассеять хоть часть его страха.       — Она тебя не тронет. Пока я здесь.       Аонунг моргнул. Сомнение, смешанное с остатками животного ужаса, ясно отразилось на его лице. Он явно не ожидал такого. Медленно, осторожно, будто ступая по тонкому льду, он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился на расстоянии вытянутой руки от Нетейама и замер, весь превратившись в слух и зрение.       Лунный свет падал прямыми лучами на лицо Нетейама, выхватывая напряжённую линию скулы, капли пота, смешавшиеся с морской влагой на ресницах, быстро вздымающуюся грудь с биолюминесцентными точками.        — Ты следил за мной? — спросил Нетейам, и его голос был тихим, но в нём вибрировала не усталость.       Аонунг скривил губы, будто почувствовав неприятный вкус.       — Я… — он отвел взгляд, уставившись на тёмный камень рядом. — Ты постоянно исчезаешь. Я подумал… вдруг ты что-то замышляешь.        — Значит, решил проследить, — фыркнул Нетейам, морщась от боли, когда попытался переменить позу. — Прекрасно. Теперь я ещё и подозрительный.       — Не начинай, — буркнул Аонунг и, подойдя ближе, помог ему удобнее опереться на камень. — Сиди спокойно. Где болит?       Несколько секунд молчания, наполненного лишь их тяжёлым дыханием, и Нетейам позволил, перестал сопротивляться помощи. Он сидел, согнувшись, и Аонунг видел, как под кожей на его боку уже начинает формироваться тёмное пятно будущего синяка. Мысль, острая и неприятная, пронзила Аонунга: неужели он действительно искал здесь смерти?       Ри'ланг снова повернула голову. Теперь она разглядывала его уже двумя глазами, внимательно, без тени враждебности, но и без дружелюбия. Её дыхание было ровным, крылья плотно сложены, хвост лежал на песке неподвижно. Только эти большие, светящиеся глаза следили за каждым его микродвижением.       Аонунг сглотнул, и его горло издало тихий щелчок. Он чуть наклонился, разглядывая сложные узоры на её коже, мощный изгиб шеи, бугры мышц под переливающейся кожей.       — Она… огромная, — выдохнул он, и в его шёпоте звучал не только страх, но и неподдельное, почти благоговейное восхищение.       Нетейам усмехнулся краешком губ. Тёплая, светлая и давно забытая гордость поднялась в его груди, согревая изнутри.       — Она сильная, — добавил он просто, и в этих двух словах заключалась целая вселенная уважения и любви.       Аонунг кивнул, будто соглашаясь с непреложной истиной. И, преодолев последний барьер страха, спросил, глядя уже не на икрана, а прямо на Нетейама:       — Как её зовут?       Нетейам не ответил сразу. Его ладонь снова легла на шею Ри'ланг, пальцы скользнули по знакомым, будто вырезанным самой природой узорам. Голос, когда он заговорил, стал тише, мягче, наполнился такой нежностью, что Аонунг даже не сразу поверил, что это тот же самый на'ви, с которым они в напряженных отношениях.       — Ри'ланг, — произнёс Нетейам, и имя прозвучало как заклинание, как самая дорогая тайна. — Зелёный Цветок.       Ри'ланг тихо фыркнула, выпустив струйку тёплого воздуха, будто откликаясь на своё имя. Аонунг заметно расслабился. Страх не исчез полностью, ведь он был слишком разумен для этого, но теперь его оттеснило другое чувство восхищения и жгучего любопытства. Он сделал ещё полшага вперёд, уже не так осторожно, и остановился, не решаясь всё же прикоснуться к этому живому чуду.       — Она тебя… понимает? — спросил он, нахмурившись, пытаясь осмыслить эту связь. — Без тсахейлу?       — Понимает, — спокойно, без тени сомнения ответил Нетейам. — Она знает меня лучше, чем кто-либо.       Аонунг посмотрел на него, потом снова перевёл взгляд на икрана, и в его бирюзовых глазах читалась попытка постичь непостижимое.       — И она всегда следует за тобой? Даже в чужую для неё стихию?       Нетейам кивнул, и в этом движении была вся уверенность мира.       — Всегда.        Молчание повисло между ними, густое и значимое. Ночь, казалось, прислушивалась к этому диалогу, затаив дыхание. И тогда Аонунг, отбросив последние остатки своей обычной колкости, спросил голосом, в котором не было ни вызова, ни насмешки, только искреннее любопытство:       — А как ты её получил?       Он поднял глаза на Нетейама, и в его       взгляде горел неподдельный интерес.       — Я слышал про вашу Икнимайю. Про испытание для будущих воинов. Но… — он запнулся, подбирая слова. — Расскажи как это было у тебя. Как ты выбрал именно её?       Вопрос прозвучал настолько не в его характере, так лишённо всякой защиты, что Нетейам на мгновение растерялся. Он отвёл взгляд, и его лицо омрачилось, словно на него нахлынула тень огромного, сложного воспоминания, чтобы выносить его на свет даже этой почти дружественной ночи. Он фыркнул, пытаясь скрыть внезапно подступивший ком к горлу, и тихо выругался, когда новая попытка подняться отозвалась острой болью в ушибленных местах.       — Это… долгая история, — сказал он наконец, уже стоя на ногах, но всё ещё слегка сгорбившись. Голос его был хриплым и усталым. — И не для этой ночи.        Он повернулся к Ри'ланг, положил руку ей на шею, и огромное существо тут же склонило голову, готовое к полёту или просто к тому, чтобы быть рядом. Взгляд, который Нетейам бросил через плечо на Аонунга, был не закрытым и даже не враждебным. Он был усталым.       Рука Аонунга потянулась к поясу почти машинально. Пальцы нащупали маленький, тщательно завязанный свёрток из высушенного листа. Травы внутри тихо зашуршали. Он вытащил его и замер, смотря на этот невзрачный предмет, будто впервые видя его.       — Моя мать… — начал он и запнулся, слова казались неуклюжими, слишком личными. Он сглотнул и заставил себя продолжить, глядя куда-то мимо плеча Нетейама. — Она дала это. Сказала, если сон совсем не идёт. Принимать после еды и немного. Не каждый день.       Он протянул свёрток. Движение было резким, будто бросающим вызов. Нетейам посмотрел сначала на свёрток, потом поднял взгляд на Аонунга. В его глазах плескалась боль и глубокая, непроницаемая настороженность.       — Ты что, пытаешься меня отравить?        — Если бы я хотел тебя убить, — отрезал Аонунг, и в его тоне зазвучала знакомая, сухая колючесть, — я бы не стал тратить на это драгоценные травы матери. Сделал бы это быстро и без свидетелей.       Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Потом произошло едва уловимое изменение в воздухе. Тихий, сдавленный звук, больше похожий на выдох, чем на смех.       — Ладно, — сказал Нетейам тихо. Он осторожно, будто принимая некий странный знак вместо лекарства, взял свёрток. Пальцы его коснулись пальцев Аонунга на миг, шершавым, холодным от ночи ощущением. — Проверю. Как-нибудь.       В его голосе была лишь глубокая, всепроникающая усталость и что-то ещё. Слабая, неуверенная тень благодарности, пробивающаяся сквозь толщу боли и недоверия. Он поднял голову, и в лунном свете Аонунг увидел, как уголки его губ дрогнули, складываясь в нечто, очень далёкое от улыбки, но и очень далёкое от привычной каменной маски.        Аонунг резко отвернулся, как будто свет луны внезапно стал слишком ярким. Он почувствовал странное тепло, подступившее к собственным щекам, и поспешно загнал его обратно, за привычные баррикады высокомерия.       — Пошли обратно, — буркнул он, уже вставая и отряхивая ладони о бёдра, хотя они были чистыми. — Пока ты не решил снова откуда-то упасть.        И он не стал ждать, развернулся и пошёл по тропе обратно, в ночь, оставляя за спиной тёмный силуэт скал и того, кто, медленно поднявшись, последовал за ним, сжимая в ладони маленький свёрток, пахнущий горечью и нежданной, странной заботой.