salt under the skin

      Поселение звенело живым, тёплым, первозданным гулом. Голоса сплетались в многоголосую вязь, где детский смех бил высокими нотами, где размеренный, убаюкивающий плеск илу о деревянные причалы задавал глубокий басовый ритм, где взрослые меткайинцы переговаривались низко, гортанно, точно корни древних мангров, переплетённые под землёй столетиями.       Цирея стояла в воде по колено, там, где волны, утомлённые долгим путешествием через бескрайнюю гладь, теряли свою мощь и превращались в ласковое кружево. Её пальцы лениво перебирали скользкие, шелковистые нити водорослей, пропуская их снова и снова, словно перематывая саму ткань времени.       Взгляд её был устремлён туда, где горизонт встречался с небом в таком совершенном слиянии, что невозможно было определить, где кончается вода, где начинается бесконечность, и есть ли между ними вообще хоть какая-то граница. Рифы тонули в сияющей, перламутровой дымке, превращаясь в прекрасные призраки утраченного континента, о котором помнят лишь старые песни да редкие раковины, хранящие в своих завитках эхо доисторических штормов.       — Давайте уйдём подальше, — произнесла она.       Казалось, она просто продолжила вслух мысль, которая уже жила в ней. Её голос был тихим, почти сонным, тем особенным тоном, каким говорят на'ви, только что пробудившиеся от прекрасного сна и ещё не вполне уверенные, закончился ли он. Её лицо расплылось в улыбке, что делала её не просто красивой, а озарённой изнутри. Уголки губ приподнялись чуть заметно, но этого было достаточно, чтобы всё лицо преобразилось, чтобы скулы стали мягче, а глаза засветились глубоким, сияющим блеском.       — К тем песчаным отмелям за западными скалами. Там вода прозрачнее, и ракушки… — она улыбнулась, — красивые. Подойдут для ваших песенных нитей.       Кири подняла голову мгновенно, прислушиваясь. Она сидела на прогретом за день камне, её пальцы, всё ещё влажные после недавнего купания, замерли на полпути к волосам. Её зеленоватые глаза распахнулись широко, впитывая каждое слово Циреи.       — Для песенной нити? — переспросила она, и в её низком голосе проступила трепетная нота. — Ты видела там редкие?       — Много, — кивнула Цирея, и это простое движение её головы было исполнено с невероятной грацией. — Светлые, с перламутром. И те, что звенят, если провести по ним пальцем.       Ло'ак ожил мгновенно, будто по нему прошёлся электрический удар. Он сидел на корточках у самой воды, бесцельно чертя пальцем замысловатые узоры на влажном песке, которые тут же слизывала набегавшая волна, но теперь вскочил одним пружинистым движением. Его хвост, всегда выдававший его настроение с безжалостной откровенностью, заметался из стороны в сторону с частотой, выдававшей крайнюю степень возбуждения.       Ему было неважно, куда идти. Важно было только одно: с кем. Каждое слово Циреи, каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался ему бесценным подарком, который нужно немедленно заслужить и доказать, что он достоин. Её предложения были для него приглашением в её мир, и он готов был бежать за ней хоть на край света.       — Всё, я за, — заявил он, и в его голосе звенела ничем не прикрытая радость.       Нетейам, который до этого момента стоял неподвижно, прислонившись спиной к опорному столбу платформы, поднял взгляд от своей работы. Его ловкие пальцы, машинально перебиравшие связку охотничьих копий, замерли. Он проверял крепления наконечников, прочность жил, балансировку древка — всё то, что превращает обычное оружие в продолжение руки воина.       На его лице мелькнула короткая тень сомнения. В ней было всё: и усталость, копившаяся неделями; и нежелание вновь погружаться в стихию, что всё ещё оставалась для него чужой; и странное чувство, что он здесь всё ещё лишний, что любая идиллия рассыплется, стоит ему только приблизиться.       — Искупаться? — уточнил он.       — Искупаться, нырнуть, поискать ракушки, — подтвердила Цирея. — Просто побыть там, где тихо.       — Я хочу, — сказала Кири, улыбаясь.       — Я тоже, — добавил Ло'ак, очевидно пребывая в хорошем настроении. — И вообще, я вам по дороге ещё расскажу…       Аонунг стоял чуть поодаль, его поза была нарочито расслабленной: вес перенесён на одну ногу, руки скрещены на груди, хвост лениво постукивает по дереву. Но Ротхо, стоявший рядом, чувствовал исходившее от него напряжение, почти физическое.       — Ты и так не замолкаешь, — обронил Аонунг, притворно закатывая глаза.       Ло'ак, поглощённый собственным энтузиазмом, даже не заметил скрытого подтекста.       — Потому что у меня есть что рассказывать, — отпарировал он с непоколебимой уверенностью.       — Это будет долгий путь, — усмехнулся Ротхо, подхватывая веселье.       — Выживете, — отрезал Ло'ак с апломбом.       Цирея не сводила взгляда с Нетейама. Она ждала ответа, давая ему пространство, время и право отказаться без объяснений. Это ожидание было тяжелее любых уговоров.       — Ты пойдёшь? — спросила она наконец.       Голос её был ровным, но в нём слышалась бережная осторожность, с какой подходят к раненому. Нетейам колебался дольше, чем позволяли приличия. Его пальцы, всё ещё сжимавшие древко копья, побелели в суставах. Уши, обычно настороженно повёрнутые к любому звуку, чуть прижались к черепу.       — Я… должен закончить с копьями, — произнёс он.       И это прозвучало именно так, как звучит ложь, которую на'ви говорит в первую очередь самому себе. Улыбка на лице Циреи тут же погасла. Ещё мгновение назад она освещала всё вокруг мягким, тёплым светом, и вот остался только слабый дымок, тающий в вечернем воздухе. Её очаровательные и острые уши медленно прижались к голове, почти скрывшись в копне её восхитительных, непокорных кудрей, что падали на плечи благоухающей волной.       — Но я могу заняться ими после, — добавил он, и голос его дрогнул на самом краю фразы. — Я с вами.       Её лицо просветлело. Улыбка тут же распустилась, как цветок, расправляющий лепестки только для самых достойных.       — Ох, Эйва… — выдохнула она, и в этом коротком восклицании было столько искренней радости. — Я так рада.       Ло'ак, наблюдавший за этой сценой с неосознанным вниманием, довольно ухмыльнулся.       — Значит, решено, — подвёл он черту с уверенностью. — Идут все.       Ротхо бросил быстрый, цепкий взгляд на Аонунга. Тот стоял неподвижно, но в линии его плеч появилась едва уловимая жёсткость, что бывает у охотников, заметивших опасность, но ещё не решивших, нападать или отступать. Его хвост, ещё мгновение назад лениво чертивший узоры на дереве, замер в воздухе, не закончив движения, зависнув в неестественной позе. Челюсти были сжаты так, что на скулах проступили острые, резкие тени.       — Ты выглядишь так, будто тебе это не нравится, — тихо заметил Ротхо.       — Мне всё равно, — отрезал Аонунг.       Его голос был ровным, даже скучающим. Но взгляд, на долю секунды задержавшийся на Цирее, склонившейся к Нетейаму с той интимной близостью, какая бывает только между на'ви, разделившими что-то важное, говорил об обратном. Это была не ревность. Во всяком случае, не та жгучая ревность, что он знал раньше. Это было иное чувство. Оно ныло, глухо и упрямо, как рана, на которую попала солёная вода. Как зуд, до которого не дотянуться.       Тук с ними не пошла. И даже не обиделась, ведь её мир был слишком ярок, чтобы огорчаться из-за одной несостоявшейся прогулки. Она сидела на корточках у дальнего края поселения, окружённая роем младших детей, чьи звонкие голоса взлетали над водой, как стая разноцветных птиц. Её пальцы ловко сплетали из водорослей замысловатые фигурки рыб, илу, странных существ с длинными шеями, которых никто никогда не видел, но которые рождались из её неуёмного воображения.       — Принесите мне самую красивую! — крикнула она им вслед.       — Если найдём, — отозвался Ло’ак, обернувшись на бегу.       — Мы найдём, — уверенно, без тени сомнения, произнесла Цирея. — Обязательно найдём.       Они шли вдоль берега. Здесь, вдали от поселения, песок становился другим: не утрамбованный, примятый сотнями ног пляж, где каждое утро рыбаки чинят сети, а женщины сушат водоросли. Здесь песок был первозданным, мягким и глубоким, как перина из птичьего пуха.       Шум поселения растворялся медленно, сначала исчезли отдельные голоса, потом смолк смех, потом утих плеск илу у причалов. Осталось только дыхание волн, заполнивших собой всё пространство, проникая в уши. Свет струился по поверхности жидким металлом, переливался и играл с рябью, создавая на воде бесконечно меняющиеся, никогда не повторяющиеся узоры. Тени вытягивались, становились длинными, почти бесплотными. Пандора замедлялась, сбавляя обороты, готовясь к иному существованию.       Ло'ак, как и обещал, не умолкал ни на мгновение. Его голос вплетался в вечернюю тишину, он говорил быстро, захлёбываясь словами, словно боялся, что не успеет высказать всё, что накопилось в груди за эти дни.       — …и она была огромная, — говорил он, широко разводя руки, пытаясь объять невидимого, но от этого не менее реального зверя. — Реально огромная! Я сначала даже не понял, что это акула. А потом она повернулась, и я увидел зубы…       Он замолк на мгновение, переживая заново тот момент, когда холод ужаса резко пронзил его позвоночник.       — Ты уже рассказывал, — пробормотал Аонунг, не глядя на него.       — Я не тебе рассказываю, — парировал Ло'ак, даже не сбавляя темпа.       Кири слушала. Её глаза, широко распахнутые, неотрывно следили за лицом Ло'ака, ловили каждую эмоцию. Она не перебивала, просто впитывала, вбирала в себя эту историю, как песок вбирает воду.       — И Паякан появился прямо из глубины? — спросила она, когда Ло'ак сделал паузу, чтобы перевести дух.       — Да! — Ло'ак буквально засиял изнутри. — Как будто сама вода раздвинулась. Он ударил её и…       Аонунг резко отвернулся к воде. Его профиль на фоне закатного неба казался ещё острее и непроницаемее. Ветер шевелил его кудрявые концы пучка, длинная коса вертелась в разные стороны после любого движения. Ротхо заметил его отстранённость, когда речь заходила о той ночи.       Цирея бросила короткий, осторожный взгляд на брата. В её глазах мелькнуло понимание. Она знала своего брата. Знала, что за этой напускной, тщательно культивируемой грубостью скрывается нечто иное. Но знала и то, что любое вмешательство, любое прикосновение к этой незажившей ране только загонит осколок глубже.       — Жаль, что Паякан изгой, — тихо сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Паякан не изгой, — упрямо возразил Ло'ак. — Это была ошибка. Я докажу это.       Нетейам, идущий рядом, мягко усмехнулся. В его усмешке звучало тёплое, даже отеческое умиление, с каким старшие смотрят на младших, открывающих для себя мир во всей его сложности и несправедливости.       — Ты так говоришь о нём, — произнёс он негромко, — будто это твой брат.       Ло'ак на мгновение замер, обдумывая эти слова. Его лоб пересекла глубокая, сосредоточенная складка.       — Он мой лучший друг, — сказал он наконец, и в этих простых словах было столько непоколебимой верности, что даже воздух вокруг, казалось, сгустился.       — Ло'ак, — негромко сказала Кири, — это звучит красиво.       — И это правда, — пожал плечами он, но в его голосе проскользнула смущённая нотка, какая бывает у тех, не привыкших говорить о своих чувствах вслух.       Аонунг смотрел в сторону океана, не поворачивая головы. Его челюсти были сжаты так сильно, что, казалось, ещё немного и зубы раскрошатся в порошок. Вина безжалостно жгла его изнутри. Жила в нём, пульсировала с каждым ударом сердца, сочилась в кровь, как яд замедленного действия. Это было похоже на соль, попавшую в ещё не зажившую рану, не смертельно и не опасно, но изматывающе больно.       Место, куда они пришли, было подобно сну, который снится на границе яви и забвения. Узкая полоска песка, вода здесь была неподвижной, как поверхность хорошо отполированного камня, и такой прозрачной, что можно было разглядеть каждую тень, скользящую в глубине. Рифы громоздились чуть дальше, образуя естественную крепостную стену, поросшие кораллами всех мыслимых и немыслимых оттенков. Здесь не было слышно ничего, кроме воды.       — Здесь так тихо, — прошептала Кири, и её шёпот прозвучал особенно громко.       — Это одно из моих любимых мест, — сказала Цирея, и в её голосе слышалась трепетная нежность, с какой говорят о самых сокровенных уголках души. — Я прихожу сюда, когда хочу… отвлечься.       Они вошли в воду почти одновременно. Она была тёплой температуры, что смывает не только грязь и пот, но и саму память об усталости, о боли и о бессонных ночах.       Под водой мир становился совершенно иным. Свет дробился на тысячи золотых линий, отражался и создавал причудливые узоры. Песок на дне мерцал, излучая свет, словно каждая песчинка была крошечным осколком звезды, упавшей в океан тысячи лет назад. Рыбы скользили быстрыми, цветными вспышками, их чешуя вспыхивала и гасла, как праздничные огни.       Кири первой нырнула глубже. Её движения были плавными, почти танцующими без спешки. Ло'ак последовал за ней мгновенно, движимый желанием найти лучшие ракушки раньше сестры.       — Смотри! — донеслось приглушённое сквозь толщу воды.       Он поднял светлую ракушку с тонким, едва уловимым перламутровым отливом, похожим на отсвет луны. Её поверхность была идеально гладкой, без единой царапины и без единого изъяна. Кири радостно кивнула, и её улыбка под водой казалась неземной, даже божественной.       Нетейам держался чуть в стороне. Он не нырял глубоко, плавая на границе света и тени, там, где дно ещё видно, но уже теряет свои очертания, превращаясь в смутное марево. Его тело, поначалу скованное привычным напряжением, медленно, постепенно расслаблялось. Вода принимала его, но не как своего: этого, возможно, не случится никогда. Океан принимал его как гостя, которому рады, которого не гонят и позволяют остаться. В дни, когда он принимал травы, океан даже не казался ему чужим.       Аонунг плыл рядом с Ротхо, но его предательский взгляд всё равно возвращался к Нетейаму снова и снова, причиняя боль и странное, извращённое удовольствие одновременно.       Они собирали ракушки. Каждая находка была маленьким чудом, крошечным сокровищем, вырванным из бездонной кладовой океана. Кто-то находил витые спирали, похожие на застывшую музыку; кто-то обнаружил плоские, веерообразные створки с идеальными, геометрически выверенными узорами; кто-то же нашёл крошечные, не больше ногтя, раковинки, переливающиеся всеми цветами радуги.       — Эта для Тук, — сказал Ло'ак, бережно сжимая в ладони свою находку и всплывая.       — Она слишком простая, — заметил Аонунг, и в его голосе проскользнула дружелюбная колкость.       — Не тебе решать, — отрезал Ло'ак, даже не взглянув в его сторону.       — Мне виднее.       — Тебе виднее только твоя собственная задница.       Кири тихо рассмеялась, и этот смех был подобен звону крошечных серебряных колокольчиков, разбросанных по водной глади.       — Вы невозможны, — выдохнула она, качая головой.       Цирея всплыла рядом с Нетейамом. Её появление было бесшумным, поскольку она не взметнула брызг и не потревожила гладь, просто возникла из глубины, как профессионал. Капли стекали по её лицу, плечам и изящной шее, и каждая капля горела в лучах заходящего солнца, как расплавленное золото.       — Ты хорошо плаваешь, — сказала она тихо, и в её голосе не было лести.       — Спасибо, — ответил он так же тихо.       Больше они ничего не сказали. Им не нужны были слова. Ротхо, наблюдая за этой сценой издалека, хитро прищурился. Уголки губ дрогнули в едва заметной, понимающей улыбке.       Аонунг нахмурился, хотя не видел их лиц, ведь они стояли к нему вполоборота, но он слышал достаточно. Видел, как близко они находятся друг к другу. Видел, как естественно, как органично выглядит эта близость. Замечал, как Нетейам, всегда напряжённый, позволял себе расслабиться в её присутствии.       Где-то глубоко внутри, в той тёмной, неисследованной области, куда он боялся заглядывать, шевельнулось новое чувство. Оно было неприятным и началом чего-то, чему он ещё не придумал названия. Чего-то, что уже росло в нём, пускало корни, оплетало внутренние органы тонкими, неразрывными нитями.       А море вокруг них мерцало, тихо смеялось солнечными бликами и, казалось, знало больше, чем любой из них. Под водой время текло иначе. Здесь время было вязким и тягучим, и каждое мгновение длилось ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы насладиться им сполна.       Они разошлись между коралловыми выступами, растворившись в мерцающей синеве. Каждый нашёл свою нишу, свой уголок этого подводного храма. Здесь разговор не требовал звуков, достаточно было взгляда, наклона головы, короткого движения пальцев, чтобы передать всё, что требовалось.       Цирея первой указала вниз, туда, где среди волн морской травы, колышущейся в такт невидимому течению, прятались мелкие, почти незаметные раковины. Её жест был плавным, почти танцующим: рука описала в воде идеальную дугу, пальцы раскрылись, как лепестки ночного цветка.       Кири ответила лёгким кивком и мягко нырнула глубже. Её тонкие пальцы скользили над песком с бережностью, граничащей с благоговением, как будто она боялась потревожить не столько самих обитателей этого подводного царства, сколько тот хрупкий, совершенный сон, что баюкал их на дне.       Ло'ак заметил особенно красивую ракушку. Она лежала чуть на отшибе, наполовину погребённая в песке, словно специально пряталась от неосторожных рук. Её спираль была совершенной: ни одного лишнего изгиба, ни одной нарушенной пропорции. Перламутр переливался глубокими, тёмными оттенками синего и зелёного, напоминая красоту леса.       Он поднял её вверх с торжествующим видом, и даже сквозь толщу воды было видно, как ярко сияют его глаза. Он резко повернулся к Цирее, указывая то на находку, то на неё, пытаясь разделить с ней эту маленькую победу.       Цирея прижала ладонь к груди, изображая преувеличенное, почти театральное восхищение. Ло'ак самодовольно расправил плечи, и его хвост взметнулся вверх, описывая в воде победную дугу.       Она показала жестом: «А ты хорош».       Он ответил: «Рад, что ты заметила».       Она беззвучно рассмеялась, одними глазами, и пузырьки воздуха сорвались с её губ, устремившись вверх серебристой россыпью, похожей на подводный звёздопад.       Ротхо наблюдал за ними с привычной полуулыбкой, которая за долгие годы стала неотъемлемой частью его лица. Коротким, точным жестом он показал Кири направление туда, где у подножия дальнего рифа, в маленькой, скрытой от посторонних глаз расщелине, обычно скапливались самые редкие и драгоценные раковины.       Нетейам держался рядом. Его движения стали заметно увереннее. В них сквозила не осторожная, изучающая скованность первых недель, когда каждый жест приходилось обдумывать заранее. Он ловил подводные сигналы быстрее, отвечал точнее, и его пальцы, прежде служившие для натягивания тетивы лука, теперь учились новому языку прикосновений, указаний и тихого взаимопонимания.       Аонунг это видел. Он ничего не пропускал. Каждое движение Нетейама, каждый его жест, каждый взгляд отпечатывались в его памяти с шокирующей точностью, хотя он и убеждал себя, что ему совершенно, абсолютно, категорически всё равно.       Когда Ло'ак в очередной раз всплыл за воздухом, он тут же жадно заговорил.       — Вы бы видели его тогда… — выдохнул он, и его грудь тяжело вздымалась после долгого пребывания под водой. — Паякан просто появился из ниоткуда. Акула уже была рядом…       Он говорил с тем огнём в голосе, который невозможно подделать. Цирея слушала, чуть склонив голову. Её глаза неотрывно следили за его лицом, и в них светилось бережное внимание, какое оказывают только самым дорогим сердцу историям.       Кири улыбалась медленной, понимающей улыбкой, что делает лицо мягче и теплее. Ротхо кивал, и в этом кивке было больше принятия, чем в любых словах. Нетейам смотрел спокойно, но с тёплой внимательностью, которая пробивала броню даже самых закоренелых циников.       Аонунг резко отвёл взгляд. Он сделал вид, что проверяет надёжность своей набедренной повязки. Потом будто бы заинтересовался линией горизонта, где небо уже начинало темнеть, наливаясь густыми оттенками. Что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с последствиями своего дурацкого решения. В груди коротко, неприятно кольнуло. Вина просто жила внутри, пульсировала с каждым ударом сердца, разрасталась, как коралл, обрастая новыми слоями каждый раз, когда он слышал имя Паякана. Это была заноза, которую невозможно вытащить, не разворошив старую рану.       — …и он посмотрел на меня, понимаете? — продолжал Ло'ак и его голос дрогнул на самом краю фразы. — Как на…       Он замялся, подбирая слово, которого не существовало в его лексиконе.       — Как на своего, — мягко закончила за него Цирея.       Ло'ак улыбнулся. Это была улыбка на'ви, который только что обрёл нечто большее, чем просто друга. Который нашёл брата там, где ожидал встретить только холод и равнодушие. Его улыбка была такой широкой и искренней, что даже море, казалось, стало светлее.       Аонунг стиснул челюсти, но промолчал. Они снова нырнули. Жесты мелькали между ними быстрыми, неуловимыми вспышками смысла.       «Смотри туда! Кажется, я вижу что-то блестящее».       «Осторожно! Там острый коралл, можно порезаться».       «Нашла! Она идеальная».       «Красиво. Очень красиво».       Кири двигалась с особой, почти медитативной сосредоточенностью. Песенная нить — не просто украшение. Это была история их жизни, попытка запечатлеть в материальном объекте невыразимую, ускользающую красоту, что окружала их повсюду, но утекала сквозь пальцы, как вода. Она искала те ракушки, что отзывались в её душе ощущением правильности, тихим внутренним зовом.       Нетейам помогал. Его жесты становились всё более естественными, вплетаясь в общую ткань подводного разговора. Иногда он засматривался на красивые ракушки, особенно на те, что переливались глубокими, тёмными оттенками, похожими на окрас его икрана и размышлял, какие из них можно взять, чтобы украсить седло Ри'ланг. Чтобы её крылья, расправленные в полёте, отбрасывали на воду не только тень, но и отражённый свет этих сокровищ.       Когда Кири задерживалась у какого-нибудь коралла, рассматривая его с особенной пристальностью, что не терпит суеты, он не торопил. Когда она наконец находила то, что искала, он лишь коротко кивал без лишних эмоций. В его жестах была удивительная аккуратность для воина, бережная, почти невесомая точность, что приходит только с годами практики или с врождённым, необъяснимым чувством гармонии.       Аонунг снова поймал себя на том, что наблюдает. Это становилось навязчивой идеей, почти манией. Этот неконтролируемый, не поддающийся логике интерес к каждому движению Нетейама вызывал ненависть к себе. Но он ничего не мог с собой поделать.       Первым всплыл Нетейам. Его глубокое дыхание с присвистом нарушало вечернюю тишину. Плечи медленно, тяжело поднимались и опускались, и в этом ритме чувствовалась изнуряющая усталость, что накапливается не за один день и даже не за одну неделю. Мышцы спины, рельефные и мощные, заметно подрагивали после долгого напряжения.       Он отплыл к берегу, туда, где песок уходил в узкую полоску тени, отбрасываемой склонившимися к воде прибрежными деревьями. Выйдя из воды, он без сил опустился на тёплый, прогретый за день песок и лёг на спину, раскинув руки в стороны, облегченно выдыхая.       Его грудь вздымалась резко, почти судорожно. Небо над ним медленно темнело, окрашиваясь в густые, бархатистые оттенки. Он прикрыл глаза всего на мгновение. Но этого мгновения было достаточно, чтобы напряжение, копившееся неделями, начало понемногу отпускать свои ледяные объятия.       Через несколько минут рядом опустилась тень. Аонунг сел чуть сбоку, не рядом, но и не слишком далеко. Он вытянул ноги, погрузив ступни в горячий песок. Его хвост лёг на поверхность тяжёлой, неподвижной линией, ни разу не дрогнув.       Песок тихо зашуршал под его весом. Некоторое время он молчал и слушал неровное дыхание Нетейама. Слушал и собственную кровь, пульсирующую в висках, задающую ритм, под который так трудно подобрать слова.       — Ты стал лучше показывать жесты, — произнёс он наконец.       Его голос был скучающим, как будто он комментировал погоду или качество сегодняшнего улова. Как будто ему действительно было всё равно.       Нетейам приоткрыл глаза. В его взгляде, усталом и ясном одновременно, не было удивления. Только спокойное принятие того факта, что Аонунг здесь, что он снова рядом.       — Это заслуга Ротхо, — ответил он тихо. — Он терпеливый учитель.       — Ротхо, значит… — в голосе Аонунга скользнула короткая усмешка, — С каких пор вы так близки?       Нетейам чуть повернул голову на песке. Его взгляд стал глубже и внимательнее, рассматривая чужое лицо.       — Он был одним из немногих, — сказал он ровно, без жалобы, — кто сразу принял меня как своего.       Слова прозвучали тяжело и повисли в вечернем воздухе, наполненном солью и тишиной, и давили на плечи Аонунга непосильным грузом. Почувствовал, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, что-то неприятно сжалось. Он резко провёл ладонью по песку, оставляя за собой неровную борозду. Это движение было агрессивным, как попытка стереть то, что только что было сказано.       — Раз ты так хорошо освоил наш язык жестов… — начал он, меняя тему. — Научи меня своему.       Нетейам слабо усмехнулся. Его чувствительные уши заинтересованно дёрнулись вперёд, прислушиваясь.       — Моему?       — У вас ведь есть свой.       Короткая пауза. Тишина сгустилась, Нетейам перевёл взгляд куда-то в сторону набегающих волн, и его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение стало уязвимым и открытым.       — Ты про английский? — спросил он наконец. — Язык небесных людей?       — Английский…       Аонунг нахмурился, повторяя это чужое, непривычное слово, которое резало язык и цеплялось за нёбо.       — То есть… язык демонов?       Нетейам медленно отвёл взгляд. Молчание стало тяжёлым, наполняясь призраками, теми, что живут в памяти каждого Оматикайя, теми, что приходят по ночам и шепчут имена павших, теми, что никогда не вернутся. Лицо Нетейама не изменилось, но что-то в его глазах погасло, ушло вглубь и спряталось туда, откуда не возвращаются.       Аонунг напрягся. Внезапно, почти физически он ощутил, какую чудовищную глупость только что совершил. Как неуклюже и грубо он наступил на то, что должен был обходить за версту. Он посмел забыть, что перед ним сидит на'ви, в жилах которого течёт кровь вышеупомянутых демонов.       — Я… — он запнулся, и это было так нехарактерно для него. — Я не это имел в виду.       Нетейам не ответил. Он просто смотрел на линию прибоя, где волны одна за другой набегали на берег. Его пальцы машинально перебирали песок, пропуская его сквозь пальцы, и это движение было гипнотическим.       Аонунг шумно выдохнул сквозь зубы с трудом сдерживая раздражение, направленное в первую очередь на самого себя.       — Научи меня тогда, — уже тише сказал он. — Этому… английскому.       Нетейам молчал ещё несколько секунд. Потом тяжело сел, его спина, привыкшая к бесконечному напряжению, медленно, с видимым усилием выпрямилась. Лопатки сошлись, расправляя плечи.       — Ладно.       Он наклонился и провёл пальцем по плотному песку. Линия вышла неровной и прерывистой, поскольку рука ещё дрожала после долгого плавания. Но он упрямо вёл палец дальше, выводя угловатые, чуждые этому миру символы.

Hello.

      — Это значит «привет», — произнёс он негромко, и в его голосе слышалось эхо другого мира.       Аонунг уставился на надпись. Эти знаки были странными. Не плавными, как письмена на'ви, где каждый символ рождался из движения волны или полёта птицы. Они были ломаными, резкими, состоящими из прямых линий и острых углов.       — Выглядит странно, — честно признался он.       Нетейам хмыкнул, соглашаясь.       — Так и есть.       Он снова наклонился, стирая надпись ладонью и выводя новую.

Water.

Sky.

      Его палец двигался медленно, тщательно, словно он сам заново учился писать эти буквы, вспоминал их форму, их последовательность и значение. Он произнёс вслух, почти шёпотом, будто пробуя вкус слов на языке:       — Хе-ллоу… Во-тер… Скай…       Английский ложился на его голосовые связки непривычно, чужим ритмом. Но в этом шёпоте было что-то завораживающее. Что-то, отчего у Аонунга перехватило дыхание.       Он слушал особенно внимательно с какой-то отчаянной сосредоточенностью. Аонунг впитывал эти чужие звуки, незнакомые интонации, этот голос, произносящий слова.       — Ужасно звучит, — пробормотал он, отводя взгляд.       Но почему-то ему хотелось, чтобы Нетейам произнёс ещё что-нибудь.       — Как будет моё имя?       Нетейам посмотрел на него. В этом взгляде была тихая, усталая внимательность. Он задумался на мгновение, припоминая буквы, их порядок и сочетание. Его губы беззвучно складывали звуки, пробовали их на вкус, проверяли, правильные ли они. Он начал аккуратно выводить буквы на песке, и каждое движение его пальца было выверенным, почти педантичным.       — A… o… n…       Он писал медленно, невольно бормоча под нос отдельные звуки, складывая их в слоги. Его хвост, обычно неподвижный в моменты концентрации, слегка подрагивал на песке.

Aonung.

      Аонунг замер. Он смотрел на эту надпись так, словно видел собственное отражение в искажённой воде. Его имя, заключённое в эти чуждые, угловатые символы, выведенные пальцем того, кого он ещё недавно считал злейшим врагом.       — А твоё? — спросил он, и в его голосе прозвучало бережное ожидание.       Нетейам чуть задержал взгляд. На короткое мгновение в его глазах мелькнула уязвимость, будто он нехотя обнажал частичку своей души. Салли начал писать прямо над именем Аонунга, выводя буквы с той же тщательной, почти ритуальной аккуратностью.       — N… e… t…       Аонунг не отрываясь следил за каждым движением его пальцев. За тем, как Нетейам сосредоточенно хмурится, чуть склонив голову к плечу. За тем, как его губы едва заметно шевелятся, беззвучно повторяя буквы. За тем, как мелко дрожит кончик его хвоста, выдавая внутреннее напряжение.

Neteyam.

      В этом было что-то завораживающее. Что-то, отчего внутри разливалось то самое неприятно-тёплое чувство, которому он не мог подобрать названия.       — Дурацкий язык, — резко сказал Аонунг, отводя взгляд. — Режет слух.       Нетейам только тихо фыркнул. Из воды донеслись весёлые голоса, полные беззаботной радости. Ло'ак, мокрый и сжимающий в руках целую коллекцию раковин, махал им рукой с другого конца отмели. Его силуэт на фоне темнеющего неба казался вырезанным из чистого восторга.       — Эй! — крикнул он. — Вы там оставаться собрались?       Цирея улыбалась, выходя из воды. Капли стекали по её коже и ловким пальцам, сжимающим горсть перламутровых сокровищ. Она смотрела на Ло'ака с тёплым выражением, какое бывает у на'ви, наблюдающих за красивым зрелищем.       Кири прижимала к груди собранные раковины, её лицо было спокойным и просветлённым. Ротхо уже направлялся к поселению. Его широкая спина медленно удалялась вдоль береговой линии, и каждый его шаг оставлял в песке глубокий, отчётливый след.       Аонунг поднялся первым. Его движения были порывистыми и резкими, он стряхнул песок с набедренной повязки, провёл пальцами по волосам, заправляя выбившиеся пряди обратно в косу. Он не оглядывался, поскольку слишком пристально смотрел на Нетейама сегодня, позволяя себе своевольность. Пора было возвращаться в привычную броню равнодушия.       Но пальцы его, внезапно, без внутренней команды, сами потянулись вниз. Он не думал об этом решении. Рука Аонунга замерла в воздухе, раскрытая ладонью вверх. Он всё ещё не смотрел на Нетейама. Взгляд его был устремлён куда-то в сторону темнеющего горизонта. Лицо оставалось непроницаемым, но кончики пальцев, чуть подрагивающие на вечернем ветру, выдавали то, что голос никогда бы не посмел произнести вслух.       Нетейам замер. Он смотрел на эту протянутую руку так, словно вместо жеста помощи перед ним было нечто, требующее расшифровки. Его тело, измотанное долгим плаванием и ещё более долгими бессонными ночами, хотело принять помощь. Разум же, привыкший просчитывать каждый шаг, шептал всякие осторожности.       Прошло ровно три секунды. Пальцы Нетейама дрогнули, сжались в кулак, разжались снова. Мышцы предплечья напряглись и расслабились и он медленно, с почти церемониальной осторожностью, вложил свою ладонь в ладонь Аонунга.       Это прикосновение длилось не дольше удара сердца, прошло мимолётной вспышкой, почти незаметной для постороннего взгляда. Но в этом моменте уместилось больше, чем в любых словах, чем в любых взглядах, чем во всех их прежних, полных напряжения встречах. Рука Аонунга была твёрдой и сильной, рукой искусного пловца и охотника, привыкшего сжимать древко копья. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Нетейама с бережной уверенностью, с какой наставник учит делать первые движения в воде.       Нетейам поднялся. Его тело отозвалось волной боли из затекших мышц, усталость же вцепилась в лопатки острыми когтями. Но он стоял выпрямившись, расправив плечи, глядя прямо перед собой.       Их руки разъединились, пальцы скользнули друг по другу, задержались на долю секунды и отпустили. Нетейам коротко, едва заметно кивнул в знак благодарности. Аонунг не ответил на кивок, резко, почти вызывающе отворачиваясь. Внутри, глубоко под рёбрами, где-то между гордостью и страхом, разлилось то самое неприятно-тёплое чувство.       Вечер сгущался, наливаясь глубокими, густыми красками. Воздух стал прохладнее, ветер свежее, запах соли ощущался намного насыщеннее. Где-то вдалеке зажглись первые огни Ава'атлу, обещающие ужин, отдых и тихий, спокойный сон.       Аонунг шёл впереди, и тени от скал ложились на его лицо длинными, тёмными полосами, скрывая то, что он никогда бы не позволил увидеть при свете дня. Но ладонь его всё ещё хранила чужое тепло.       И это тепло, вопреки всем законам логики и его собственной воле, было ему невыносимо, почти отчаянно приятно.