salt under the skin

      Длинная золотая дорожка протянулась от горизонта до самого поселения, дрожа и рассыпаясь на миллионы искр, словно сам свет решил превратиться в воду, а вода в свет. Воздух становился гуще, тише и насыщеннее, каждый вдох приносил с собой не просто соль и прохладу, но саму сущность приближающейся ночи, её обещание покоя и её скрытую силу.       Мир переходил в иной ритм. Ритм, в котором всё живое замирает, прислушивается и готовится. Ритм, в котором даже самые громкие голоса становятся тише, быстрые движения медленнее, тревожные мысли прозрачнее и легче.       Нетейам сидел на коленях у самого края настила, там, где дерево встречалось с водой в неровной, изъеденной волнами линии. Перед ним лежало копьё, будущий голос в бою, молчаливый спутник в долгих переходах. Древко он уже выровнял, проведя по нему камнем и собственным терпением столько раз, что дерево начало отливать гладким, тёплым блеском. Теперь настал черёд наконечника.       Он точил медленно. Каждый штрих камня по кромке был выверен и взвешен, пропущен через внутреннее чувство меры. Он прислушивался не только к звуку, но и к тому, как отзывается само оружие. В лесу его учили: оружие чувствует руку хозяина. Если делать это бездумно, в спешке или раздражении, оно подведёт в самый нужный момент. Предаст и откажется быть продолжением воли.       Поэтому он не спешил. Пальцы его, сильные и ловкие, с мозолями в нужных местах и тонкой чувствительностью в подушечках, скользили по кромке, проверяя остроту, находя мельчайшие неровности, требующие исправления. Мускулы предплечья перекатывались под кожей с каждым движением, но в этом не было напряжения: только сосредоточенность и глубокая, спокойная погружённость в процесс.       Чуть поодаль Аонунг возился с сетью. Он сидел в своей обычной, чуть небрежной позе: одна нога вытянута, другая подогнута под себя так, что колено почти касалось груди. Но в этой кажущейся небрежности чувствовалась та особенная, врождённая грация, что свойственна существам, выросшим в воде, научившимся у океана его плавности и его скрытой, дремлющей силе.       Он терпеливо переплетал волокна. Сеть была старой, что чувствовалось во всём: в выцветших, потерявших первоначальный цвет нитях, в многочисленных заплатках, аккуратно вплетённых в основу, в том, как некоторые узлы держались уже не столько прочностью материала, сколько привычкой и долгой совместной жизнью. Но она была крепкой, даже крепче многих новых. Потому что каждую дыру в ней зашивали руки, знающие цену вещам, умеющие продлевать жизнь там, где другой просто выбросил бы и забыл.       Аонунг работал уверенно. Его пальцы, чуть более широкие, чем у лесных, с чуть более светлой кожей, двигались с удивительной для такой кажущейся небрежности точностью. Он не смотрел на свои руки, взгляд его блуждал где-то по редким облакам, что начинали розоветь в лучах уходящего солнца. Но пальцы знали своё дело. Они вплетали нить в нить, затягивали узлы ровно с той силой, что нужна, и останавливались ровно в тот момент, когда движение стоило прекратить.       Иногда он хмурился. Когда узел ложился не так, как хотелось. Когда волокно вдруг путалось, проявляя характер, сопротивляясь его воле. Тогда на его лице появлялась та короткая, почти неуловимая хмурость, что делала его старше, почти суровее. Но он никогда не срывался и не бросал начатое дело незавершенным. Просто останавливался, распутывал и начинал заново с тем же спокойным, упрямым терпением, с каким океан точит скалы тысячелетиями.       Несколько минут они почти уютно молчали. Это молчание не было тяжёлым. Оно не давило и не напоминало о себе неловкостью. Оно было просто присутствием двух существ, занятых делом, дышащих одним воздухом, слушающих одни и те же звуки затихающего дня.       Волны мерно, как сердцебиение спящей Эйвы, набегали на сваи маруи. Свет становился всё более золотым, всё более густым, и тени от их тел ложились на доски настила длинные, почти бесплотные.       — У вас в лесу, — произнёс наконец Аонунг, не поднимая головы от сети, голос его был ровным, почти ленивым, — оружие всегда делают сами?       Нетейам ответил не сразу. Он провёл камнем по кромке ещё раз: длинное, тягучее движение, от которого разнёсся почти музыкальный звук. Потом поднял наконечник к глазам, проверяя, достаточно ли остро. Провёл подушечкой пальца вдоль лезвия с осторожностью и уважением, с той особенной нежностью, с какой относятся только к вещам, способным причинить вред.       — Да, — сказал он наконец. Голос его был тише, чем обычно, в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и в движениях. — Считается, что чужой лук не будет слушаться. Его можно взять в бой, но потом всё равно переделывают под себя.        Он помолчал, проверяя баланс копья, чувствуя, как оно лежит в ладони.       — Даже если оно хорошее? — уточнил Аонунг, и в его голосе скользнуло искреннее любопытство. Ему, выросшему среди вещей, которые переходили из рук в руки, которые служили поколениям, это казалось странным. Почти расточительным.       — Особенно если хорошее, — спокойно ответил Нетейам.       Он поднял взгляд на Аонунга и тот увидел в этих золотистых глазах глубину, уходящую куда-то далеко, в иные традиции.       — Значит, у него уже есть свой хозяин.       Аонунг тихо хмыкнул. Звук был коротким, но в нём слышалось нечто большее, чем простое согласие. В нём было признание. Уважение к логике, которая, будучи совершенно чуждой его миру, тем не менее имела свою стройность и железную внутреннюю правду.       — У нас сеть может переходить от семьи к семье, — сказал он, продолжая плести, но теперь в его голосе появилась та особенная, повествовательная интонация, с какой люди рассказывают о самом дорогом. — Если она долго служит, это считается удачей.       — В лесу так не делают, — покачал головой Нетейам. — Вещи слишком… личные.       Он подобрал слово не сразу. Оно пришло откуда-то из глубины, где хранились все невысказанные истины о его народе, о его доме, о том, кем он был до того, как вода стала частью его жизни.       — Вы странные, — заметил он, и в этих словах не было злобы. — Всё у вас завязано на земле, корнях, деревьях. Даже спите вы высоко.       Нетейам усмехнулся уголком рта.       — А вы спите над водой, — парировал он. — Тоже сомнительное решение.       Аонунг открыто усмехнулся. Его глаза, в которых отражался закат, стали светлее, прозрачнее, почти как вода на мелководье.       — Зато если упадёшь, океан спасёт, — заметил он.       — Или утянет, — спокойно возразил Нетейам.       — Ну, это если ты плохо с ним ладишь, — пожал плечами Аонунг.       Нетейам на секунду замер. Его пальцы, уже собиравшиеся провести камнем по кромке в очередной раз, остановились на полпути. Взгляд его стал глубже, отстранённее, будто он смотрел не на наконечник копья, а куда-то внутрь себя, туда, где жили все его невысказанные страхи.       Но он ничего не сказал. Только снова сосредоточился на копье, на звуке и движении, что подчинялось его воле без сопротивления.       Аонунг заметил паузу. Он вообще стал замечать слишком многое в этом лесном. Слишком много пауз, много взглядов, много моментов, когда тот уходил в себя, как илу уходит в глубину, спасаясь от хищника. Но он не стал давить или спрашивать. Просто отметил про себя и продолжил плести, давая пространству оставаться тихим и безопасным.       — Как у вас проходит, — он поискал слово, перебирая в уме варианты, пока не нашёл единственно верное, — Икнимайя?       — Нужно связаться с диким икраном. Возвращаешься либо с вернейшим напарником либо с пониманием, что ты ещё слаб.        В его голосе появилась торжественная нота, какая появляется только при разговоре о самых важных вещах. О моментах, после которых ты уже никогда не станешь прежним.       — После связи с икраном, необходимо провести успешную охоту на крупных зверей.       Он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась глубина пережитого. Та глубина, что остаётся в на'ви навсегда, въедается в кости, становится частью дыхания.       — Жёстко, — признал Аонунг.       И это признание было весомым. Он, сын вождя, ещё не прошедший свои испытания, но знавший цену страху и мужеству, говорил это не как комплимент и не как осуждение. Просто осознавал цену.       — Как есть, — пожал плечами Нетейам. — А у вас?       — Сначала нам нужно сделать связь с нашим духовным братом или сестрой, — сказал Аонунг. — Тулкуном.       Он отложил сеть на мгновение, чтобы размять затекшие пальцы, и его взгляд устремился туда, где на горизонте темнела полоса коралловых стен.       — Но основная часть заключается в заплыве за рифы. В лучшем случае, ты возвращаешься с добычей. С чем-то, что докажет, что ты не просто выжил, но и понял.       — А в худшем? — тихо спросил Нетейам.       — В худшем… умираешь или возвращаешься ни с чем. Испуганный и растерянный. Но возвращаешься. — Аонунг усмехнулся, но усмешка была не над слабостью. — Никто не смеётся. В следующий раз можешь попробовать снова. И снова. Пока не поймёшь.       — Никто? — с сомнением переспросил Нетейам.       В его мире, в лесу, где каждый твой шаг оценивался, где слабость могла стать пятном на всю жизнь, это звучало почти неправдоподобно.       — Почти никто, — поправился Аонунг, и в его голосе скользнула тень той самой реальности, что была знакома обоим. — Найдётся всегда кто-то, кто посмеётся. Но это считается неприличным. Смеяться над страхом у нас не принято.       Нетейам задумчиво кивнул, словно взвешивая каждое слово.       — Это правильно, — сказал он наконец. — Страх не равно слабость.       Некоторое время снова было тихо. Но тишина эта была иной: наполненной пониманием, тем редким, драгоценным пониманием, что возникает между на'ви, говорившими о самом важном и не испугавшимися услышанного.       Где-то дальше, в той части поселения, где жили семьи с детьми, пробежала Тук. Её звонкий голос рассыпался по вечернему воздуху, переплетаясь со смехом, с быстрыми шагами по плетённым настилам, с плеском воды, которую она взметала своими маленькими, неутомимыми ногами. Она что-то громко рассказывала Кири, что-то важное, судя по интонации, что-то такое, что не терпело отлагательств и должно было быть высказано немедленно, пока не забылось.       Её смех прокатился по поселению, как напоминание о том, что мир не состоит из одних только взрослых забот и тяжёлых разговоров.       — Она у тебя неугомонная, — заметил Аонунг, и в его голосе, вопреки обычной колкости, появилась почти неуловимая теплота.       — Она жизнерадостная, — ответил Нетейам, и его улыбка, когда он смотрел вслед сестре, была такой открытой, такой беззащитной, что Аонунг на мгновение забыл, как дышать. — Это прекрасно.       Аонунг ничего не ответил. Он просто закончил с узлом, потянул сеть, проверяя прочность, и удовлетворённо кивнул сам себе. Волокна держались крепко, узлы легли ровно, заплатка теперь была почти незаметна и это была ещё одна маленькая победа над временем и неизбежным износом.       — Слушай, — сказал он чуть тише, и в его голосе появилась осторожная интонация, с какой подходят к темам, которые могут обжечь. — У вас в лесу, если кто-то…       Он замялся. Подбирал слова так тщательно, как никогда не подбирал прежде. Его пальцы, только что уверенно работавшие с сетью, теперь замерли на колене, сжались в кулак, разжались снова.       — Если кто-то не вписывается, — закончил он наконец. — Что с ним делают?       Нетейам поднял взгляд. Этот вопрос был необычным. Не тем, что задают из простого любопытства. В нём чувствовалась личная глубина и опыт, спрятанный за тщательно выстроенной стеной равнодушия.       — Смотря, — ответил он осторожно. — почему он не вписывается.       — Если он отличается от других? — Аонунг не смотрел на него. Взгляд его был устремлён куда-то в сторону океана. — Если он… не такой?       Нетейам помолчал. Его пальцы машинально гладили древко копья, находя в этом движении успокоение, опору и точку равновесия.       — Мой отец небесный человек, если ты забыл, — сказал он наконец, и в его голосе появилась тёплая гордость, с какой он всегда говорил о своём отце. — Он отличался от Оматикайя. Но они обучили его и приняли как своего. Так рассказывала моя мать.       Он усмехнулся, вспоминая её голос, её манеру рассказывать истории так, что они становились почти осязаемыми.       — Ясно, — буркнул Аонунг.       И в этом коротком, почти грубом слове было столько всего, что Нетейам на мгновение замер. Он не стал задавать вопрос в обратную сторону, ведь отлично знал ответ.       Он прочувствовал всё осуждение Меткайина сполна: каждым взглядом и брошенным вскользь словом, которое давало понять: ты здесь чужой, ты здесь временный, ты здесь не нужен. Он знал, каково это — быть тем, кто не вписывается. И постепенно начал понимать, что Аонунг, при всей своей принадлежности к этому миру, тоже знает это чувство. С другой стороны.       Некоторое время они сидели молча. Солнце почти коснулось горизонта, и свет стал мягче, золотистее, гуще, как расплавленный мёд. Он ложился на кожу, на плетёные волокна маруи, на копьё в руках Нетейама и на сеть, которую Аонунг уже закончил чинить и всё вокруг казалось пронизанным этим последним, щедрым теплом уходящего дня.       Нетейам проверил наконечник ещё раз. Провёл пальцем вдоль кромки, оно было острым, идеально острым, так, что малейшее прикосновение оставляло бы тонкий, едва заметный порез. Он удовлетворённо кивнул сам себе и отложил оружие рядом с собой, на чистое место, где доски были особенно гладкими и тёплыми.       Аонунг тем временем аккуратно свернул починенную сеть. Он делал это с особенной, почти ритуальной тщательностью: расправлял каждую складку, укладывал нить к нити, сворачивал так, чтобы ни один узел не передавил другой, чтобы сеть легла ровно. В этом движении было столько уважения к вещи, столько понимания её ценности, что Нетейам невольно засмотрелся.       — У вас, — снова заговорил Аонунг после долгой паузы, и голос его был тихим, почти сонным, как будто он просто продолжал мысль, текущую где-то в глубине сознания, — когда кто-то умирает… что вы делаете?       Вопрос прозвучал спокойно. Без мрачности и тяжести, что обычно сопровождает разговоры о смерти. Просто желание понять, как устроен мир по ту сторону рифов.       Нетейам не вздрогнул. Только медленно вдохнул, наполняя лёгкие вечерним воздухом, пропитанным солью и покоем.       — Мы возвращаем его Эйве, — ответил он. — Тело остаётся в корнях Дерева Душ. Там, где память сильнее всего.       — Значит, вы не… — Аонунг повёл рукой в сторону воды, не договаривая. Жест был красноречивее любых слов.       — Нет, — покачал головой Нетейам.       Аонунг задумался. Он смотрел на бескрайний океан, дышащий, живой, и в его глазах отражались последние отблески заката.       — У нас по-другому, — сказал он наконец.       И в его голосе появилась та особенная, певучая интонация, с какой меткайинцы передают древние истины, впитанные с первым глотком солёной воды.       — Путь воды не имеет ни начала, ни конца. Океан внутри тебя и снаружи. Твой дом до рождения и после смерти. Море даёт, и море забирает. Всё в мире связывает вода. Жизнь и смерть. Тьму и свет.       Он говорил тихо, почти нараспев, и в его голосе звучала та глубокая, древняя мудрость, что старше любых слов и ритуалов.       Нетейам засмотрелся на чужое лицо, освещённое последними лучами солнца, на котором не было сейчас ни тени привычной насмешки. Только спокойствие и глубокая, укоренённая вера в то, что он говорил. Только та особенная, умиротворённая красота, что появляется, когда перестают играть роли и становятся просто собой.       Аонунг пересказывал главный завет рифовых кланов не как заученный урок, а как часть себя, как то, что текло в его крови с рождения, определяло каждое его движение, каждое решение, каждый вздох.       И Нетейам вдруг увидел его иначе. Не того избалованного, колкого, вечно недовольного сына вождя, каким он казался в начале их знакомства. А кого-то большего. Кого-то, кто действительно заслуживал стать лидером. Кого-то, в ком жила та глубинная, не показная сила, что делает из человека не просто воина, а вождя.       Нетейам усмехнулся уголком губ своим же мыслям и перемене в восприятии.       — Мог бы придумать что-то своё, — сказал он тихо.       Аонунг фыркнул, подхватывая веселье.       — Ну извини, — в его голосе появилась привычная, колкая нотка, но глаза оставались тёплыми, почти смеющимися. — Я не поэт.       — Заметно, — сухо ответил Нетейам, но в этой сухости не было обиды.       Аонунг тихо рассмеялся. Смех был негромким, без привычной насмешки. Тот редкий, драгоценный звук, что вырывается из груди, когда меткайинец позволяет себе быть настоящим. Он бросил на Нетейама короткий взгляд, ищущий что-то, чего сам до конца не понимал. И неожиданно наткнулся на ответный.       Внимательный и… такой, от которого внутри что-то ёкнуло, сдвинулось, изменило форму. Аонунгу показалось, что своими проницательными глазами он прочёл все его мысли.       — Ты хорошо держишь копьё, — сказал Аонунг, и в его голосе появилась серьёзная интонация, с какой воины признают мастерство друг друга. — Видно, что не просто для вида.       — Ты хорошо чинишь сети, — ответил Нетейам, и его улыбка стала чуть шире и теплее. — Мой отец бы сказал, что у тебя терпения больше, чем кажется.       — Твой отец вообще много чего говорит, — усмехнулся Аонунг, вспоминая бесконечные семейные собрания Салли. — Иногда кажется, что он может говорить вечность.       — Обычно по делу, — пожал плечами Нетейам, но в его голосе звучала гордость, знающая цену своему отцу.       — Обычно, — согласился Аонунг после паузы.       Снова тишина. Но теперь она была иной. Тёплой, даже уютной. Такой, в которой не нужно было ничего говорить, потому что всё уже было сказано взглядами и тем, как они сидели рядом, почти касаясь друг друга плечами, разделяя этот последний свет уходящего дня.       Солнце почти скрылось за горизонтом. Небо окрасилось в глубокие, насыщенные оттенки: от тёмно-синего у зенита до нежно-розового у самой линии воды. Облака горели, как угли в потухающем костре, и свет отражался в глазах Аонунга, делая их ещё светлее, как вода на мелководье, где каждый камешек виден до самого дна.       Нетейам это заметил и тут же отвёл взгляд. Это выглядело слишком испуганно для воина, который смотрел в глаза войне и не дрожал.       — Знаешь, — вдруг сказал Аонунг, и его голос вырвал его из этой внутренней паники, — если бы ты родился у нас, ты бы стал хорошим ныряльщиком.       — А ты в лесу долго бы не протянул, — парировал Нетейам, возвращаясь в привычное равновесие.       — Справедливо.       Они обменялись короткой улыбкой. Почти одинаковой по кривизне и тому неуловимому выражению, что бывает у тех, кто только что признали друг друга равными.       — Ты… — Аонунг замялся, подбирая слова, и эта заминка была такой обнажающей, что Нетейам невольно напрягся. — Теперь лучше спишь?       Тяжелый вопрос повис в воздухе. Почти невесомый и одновременно давящий, как толща воды над головой.       Нетейам задумался. По-настоящему задумался, впервые позволив себе не отмахнуться, а заглянуть внутрь и честно признаться самому себе. В те ночи, когда он принимал травы, сон приходил быстро. Без борьбы и сопротивления, без того изматывающего душу ожидания, когда лежишь в темноте, слушая собственное сердце, и не знаешь, придёт ли облегчение или придётся снова считать часы до рассвета.       Тело расслаблялось. Мышцы, привыкшие к вечному напряжению и готовности вскочить в любую секунду наконец отпускали. Тяжесть уходила из плеч, из того места между лопатками, где она жила постоянно, как верный, надоевший спутник.       Мысли теряли остроту. Они становились мягче, таяли, как облака на рассвете, и провал в сон был почти незаметным, как обычный переход из одной тишины в другую.       Ему не снился лес. Не снились обрывы, с которых он прыгал в пустоту, доверяя только крыльям Ри'ланг. Не снилось небо под ногами и земля далеко внизу. Не снилась вода, в которой он тонул снова и снова, просыпаясь с солёным вкусом во рту и бешено колотящимся сердцем. Он просто глубоко спал без кошмаров. Без тех мучительных, липких образов, что преследовали его каждую ночь с тех пор, как они покинули лес.       В такие дни он не уходил ночью. Не возникало этого зудящего, нестерпимого желания встать и идти к скалам, проверить, насколько прочна земля под ногами, убедиться, что она не провалится или исчезнет.       Он смеялся чаще и говорил спокойнее. Даже движения его становились мягче, плавнее, будто тело наконец переставало ждать удара, расслаблялось, позволяло себе просто быть.       А потом были другие ночи. Когда травы заканчивались или когда он сознательно откладывал их в сторону, решив, что справится сам, что не может же он всю жизнь зависеть от горького вкуса на языке, всё тут же возвращалось. Сон становился рваным и беспокойным, похожим на пытку. Он метался в гамаке, просыпался от каждого шороха, от каждого дуновения ветра, и в эти короткие, мучительные промежутки бодрствования в голову лезли такие образы, от которых хотелось выть.       Лес сжимался вокруг него, ветви тянулись к горлу, душили, не давали дышать. Вода заливала лёгкие, и он тонул, тонул, тонул, а вокруг не было никого, кто мог бы спасти. Небо исчезало, проваливалось в чёрную бездну, и он падал вслед за ним, бесконечно и без надежды на приземление.       Он просыпался с колотящимся сердцем и ощущением, что воздух слишком плотный, что лёгкие сжаты в спазме и не могут расправиться. В такие ночи он лежал, уставившись в темноту поселения, слушая мерное дыхание спящих, считая вдохи и выдохи, чувствуя, как желание встать и уйти нарастает внутри, как волна перед штормом.       И именно тогда мысль о травах возвращалась. Она шептала почти ласково слова о том, что он заслужил спокойный сон и что ему не нужно так себя мучать.       — Хуже, — признался Нетейам наконец. Голос его был тихим, и в нём не было ни стыда, ни жалости к себе. — Когда не принимаю травы, намного хуже.       Аонунг отвёл взгляд в сторону. Он смотрел на океан, но не видел его. Перед глазами стояло лицо матери, её спокойные, мудрые глаза, её слова, которые он носил в себе с того утра.       «Если опираться на подобную помощь вечно, тело перестаёт помнить, как засыпать самому».       Он хотел что-то сказать или предупредить. Хотел рассказать о том, что говорила Ронал, о зависимости, о том, как легко попасть в эту ловушку и как трудно из неё выбраться. Но слова застряли в горле.       Потому что он видел лицо Нетейама. Видел эту усталость, въевшуюся в кожу, в мышцы и даже в самую глубину глаз. И понимал, что он не может, не имеет права отнимать у лесного единственное, что даёт ему покой.       — Аонунг! — звонкий голос Циреи разорвал вечернюю тишину.       Она бежала к ним по настилу, лёгкая, стремительная, прекрасная в этом движении. Её волосы развевались за спиной, как тёмный шёлк, глаза сияли, уши были прижаты к голове в том трогательном жесте, который всегда делал её лицо детским, почти беззащитным.       — Прошу тебя, Аонунг, — выдохнула она, останавливаясь рядом и хватая брата за руку. — Это насчёт костра.       Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, и в этой торопливости чувствовалась та особенная, женская власть над мужчинами, которая не нуждается в логике и доказательствах.       Аонунг посмотрел на Нетейама. В этом взгляде было что-то, чего не было раньше. Что-то похожее на просьбу. На «ты не против, если я уйду?».       Нетейам, застигнутый врасплох этим взглядом, только растерянно кивнул.       Дети вождя быстро скрылись из виду: две стройные фигуры, растворившиеся в сгущающихся сумерках, в лабиринте платформ. По пути к ним присоединился Ло'ак со своим звонким и возбуждённым голосом, переплетаясь с речью Циреи.       Нетейам остался один. И только тогда до него дошло. Аонунг спрашивал разрешения.       Аонунг, который ещё недавно смотрел на него с высокомерным презрением, который не упускал случая уколоть, задеть, напомнить, кто здесь чужой. Этот Аонунг только что посмотрел на него так, будто его мнение имело значение.       Это было странно и непривычно. И, если быть честным, до странного приятно.       Отношения с Аонунгом менялись. Так медленно, что это было почти незаметно, если не всматриваться специально. Как рост коралла: день за днём, неделя за неделей, и вдруг однажды ты понимаешь, что там, где была пустота, вырос целый риф.       Они всё чаще оказывались рядом. На воде, с илу под ними, когда солнце резало поверхность моря на сотни слепящих бликов, и они молчали, но молчали вместе, и в этом совместном молчании было больше понимания, чем в любых разговорах. Нетейам поймал себя на том, что даже перестал удивляться тому, что Аонунг всегда рядом с ним.       Иногда они просто сидели, спустив ноги к воде, обсуждая вещи, которые не требовали откровенности. Погоду, течение или то, какой участок рифов сегодня опаснее обычного. Мелочи, за которыми можно было прятаться от больших разговоров.       Аонунг всё ещё жёстко шутил. Это не изменилось. Его слова иногда цепляли, задевали, и поначалу Нетейам напрягался каждый раз, готовясь к очередной попытке доказать его неполноценность. Но постепенно, очень медленно, он начал различать тонкую грань между колкостью ради смеха и колкостью, за которой прячется неловкость и желание защититься.       Аонунг не смеялся над ним, по крайней мере, не так, как раньше. Он просто не умел иначе. Не умел говорить о серьёзном без шуток. И Нетейам учился это принимать. Он не смеялся громко в ответ, поскольку это было не в его природе, но позволял уголкам губ приподниматься. Позволял себе не закрываться и не уходить в глухую оборону при первых признаках опасности.       Со стороны это выглядело странно. Лесной и сын вождя, которые раньше едва терпели друг друга, теперь работали вместе, разговаривали, иногда даже сидели слишком близко, на той грани, где личное пространство одного начинало перетекать в личное пространство другого.       Меткайинцы шептались. Они бросали взгляды, переглядывались, перешёптывались за спиной, пытаясь понять, в какой момент это произошло. Когда вражда превратилась в нечто иное.       Нетейам замечал это краем глаза. Чувствовал кожей эти взгляды, вопросы без слов и недоумение, смешанное с любопытством. И делал вид, что ему всё равно. Но внутри, где-то глубоко, в том самом месте, где жили все его невысказанные чувства, отзывалось тихое тепло.       И всё же в нём жила обида, тяжёлая, как камень на дне. Аонунг так и не извинился перед ним.       Он сделал это перед Ло'аком при свидетелях. Он извинился перед своими родителями, перед Джейком, перед Нейтири. Он сделал всё, что требовали традиции и приличия.       Но не перед ним. Не перед тем, кто всё это время нёс ответственность за брата и тащил на себе груз, который не должен был нести. Нетейам хорошо это помнил. Иногда, в минуты тишины, когда рядом никого не было и можно было быть честным с собой, он ловил себя на желании задать прямой вопрос.       «Почему ты не извинился передо мной?»       «Ты знаешь, как мне было тяжело?»       Но каждый раз он проглатывал эти слова вместе с дыханием. Заталкивал глубоко внутрь, туда, где уже лежало столько всего непроговорённого и невысказанного.       Он не хотел ссор. Не хотел возвращаться к той холодной, выматывающей враждебности, что была между ними в первые недели. Не хотел терять это хрупкое, только начавшее складываться равновесие. И, если быть честным с собой до конца, он боялся потерять не только дружелюбие Аонунга.       Он боялся потерять травы. Боялся остаться без ночей без кошмаров, без редкого, драгоценного чувства покоя, которое приходило вместе с ними. Боялся снова остаться один на один с темнотой, с водой и бесконечными падениями в пустоту.       Эта мысль была неприятной и почти стыдной. И потому он загонял её глубже, чем все остальные. Убеждал себя, что всё совсем не так и что он контролирует ситуацию. Он улыбался, когда нужно было улыбаться. Работал, когда нужно было работать. Принимал помощь и не задавал лишних вопросов.       А ночью, когда тьма снова сгущалась вокруг, когда звуки поселения затихали и оставалось только дыхание океана, он иногда сжимал в ладони маленький свёрток и думал о том, что завтра будет легче. Обязательно будет. Нужно только немного подождать.       Он сидел на краю платформы, свесив ноги в воду, и смотрел, как последние отблески заката умирают на горизонте. Тьма наступала медленно, но неумолимо, и в этой тьме, в этом переходе от света к ночи, было что-то успокаивающее. Что-то, что говорило: всё идёт своим чередом. Всё будет так, как должно быть.       Где-то в поселении зажглись первые огни. Смех Тук долетал до него приглушённым, далёким, почти нереальным. Голоса взрослых сливались в общий, убаюкивающий гул.       Аонунг ушёл, но тепло его присутствия всё ещё жило где-то рядом: в воздухе, на платформе, в собственной ладони Нетейама, которая всё ещё помнила то короткое, мимолётное прикосновение.       Он посмотрел на свою руку и сжал пальцы в кулак. Разжал и улыбнулся одними уголками губ, той улыбкой, которую никто не видел и которая принадлежала только ему.