Пока цветы еще живы

В гостинной Гриффиндора сегодня вечером было шумно, но как-то неправильно. Смех звучал громче обычного, огонь в камине трещал слишком резко, кто-то спорил о домашке, кто-то о квиддиче — но всё это проходило фоном, будто плохо настроенное радио. Сириус сидел в кресле, закинув ноги на стол, и с силой крутил в пальцах пустой кубок. Лицо у него было напряжённое, челюсть сжата. — Ты сегодня необычно тихий, — сказал Ремус, прервав тишину между ними. — Устал, — резко ответил Сириус. — Ты всегда устаёшь, когда злишься. Несколько секунд они сидели в тишине, наблюдая, как Питер что-то оживлённо рассказывает второкурсникам, размахивая руками. Джеймса в гостиной не было. — Матч был дерьмовый, — вдруг сказал Сириус. — Мы почти выиграли, — заметил Ремус. — Я не про счёт. Ремус посмотрел внимательнее. — Ты про Регулуса. Сириус фыркнул. — Это было ненормально. — Что именно? — Всё, — он провёл рукой по волосам. — Он появился из ниоткуда. Летел так, будто ему вообще плевать, разобьётся он или нет. И… — Сириус замолчал, стиснув зубы. — Он поймал снитч. — Он всегда был хорошим ловцом, — спокойно сказал Ремус. — Не в этом дело! — Сириус резко подался вперёд. — Он не должен был там быть. Он… он всё ещё там, Ремус. Всё ещё с ними. Последние слова он почти выплюнул. Ремус медленно выдохнул. — Ты злишься на него за это? — Я ненавижу его за это, — отрезал Сириус. — И это самое поганое. — Почему? Сириус усмехнулся, но в улыбке не было привычного веселья. — Потому что если бы я правда ненавидел, мне было бы легче. Ремус замер. — Сириус… — Нет, послушай, — перебил он. — Я ушёл. Я выбрался. Я плюнул им в лицо и ушёл, а он остался. Остался и делает вид, что так и надо. Что всё это… нормально. — Ты не знаешь, что у него в голове. — А мне и не надо! — рявкнул Сириус, а потом резко понизил голос. — Мне достаточно знать, что он остается с ними. Ремус внимательно смотрел на него. — И всё же ты следил за ним весь матч. Сириус отвёл взгляд. — Привычка. — Или чувство. Сириус медленно повернулся к нему. — Ты сейчас хочешь, чтобы я сказал, что мне на него не наплевать? — Нет, — честно ответил Ремус. — Я хочу, чтобы ты перестал врать хотя бы себе. Между ними повисло напряжение — острое, колючее. — Я его люблю, ясно? — резко сказал Сириус. — Он мой брат. И я ненавижу его за то, что он остался там, где всё это… — он неопределённо махнул рукой. — Где это всё происходит. Ремус кивнул. — Это нормально. — Нет, не нормально, — Сириус устало опустился обратно в кресло. — Нормально было бы, если бы я просто забыл о нём. — Ты не такой человек. Сириус криво усмехнулся. — К сожалению. Они снова замолчали. — Джеймс тоже это видит, — тихо сказал Ремус. — Он между всеми нами. И ты это знаешь. — Я знаю, — глухо ответил Сириус. — И меня это бесит. Потому что я не хочу быть ещё бóльшей причиной, по которой он переживает. Ремус посмотрел на него чуть мягче. — Тогда, может быть, стоит перестать делать вид, что тебе всё равно? Сириус фыркнул. — Ты серьёзно думаешь, что мне всё равно? Ремус не ответил. Он просто смотрел. Сириус закрыл глаза и выдохнул. — Я не знаю, что с этим делать, Лунатик. Я не могу ни простить его, ни отпустить. — Тогда не делай ни того, ни другого, — сказал Ремус. — Пока. Сириус открыл глаза. — Ты всегда предлагаешь самые раздражающие решения. — Зато они обычно работают. Сириус усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему. — Чёртов ты умник. Ремус позволил себе едва заметную улыбку. — Я… — начал Сириус и тут же замолчал. Чёрт. Ремус уже не смотрел на него. Он листал учебник, будто разговор уже закончился, будто ничего не ждал. — Я тогда, — Сириус снова замолчал, раздражённо скривился. — Я не думал, что ты… что так. — Ты никогда не думаешь о «так», — спокойно сказал Ремус. — Ты всегда думаешь о «сейчас». Сириус усмехнулся, но коротко и снова безрадостно. — Да. Вот это, к сожалению, очень точное описание. Он провёл ладонью по колену, потом сжал пальцы, будто ему нужно было за что-то ухватиться. — Я не собирался… — он резко вдохнул. — Я не собирался подставлять тебя. Ремус медленно поднял на него взгляд. — Но ты это сделал. — Да, — сразу ответил Сириус. — Сделал. Тишина снова повисла между ними — тяжёлая, вязкая. Сириус ненавидел такие паузы. Обычно он заполнял их шутками, дерзостью, чем угодно, но сейчас не мог. — Я был зол, — сказал он наконец. — Мне хотелось доказать, что мне плевать на их правила, на их страхи, на… — он махнул рукой. — На всё. — Я каждый раз думаю об этом, — выдавил он. — Каждый чертов раз…как…когда выглядишь так, будто тебе снова больно. Я думаю: «Отлично, Блэк, ты снова всё испортил». Ремус внимательно смотрел на него. — Тогда почему ты никогда не говорил этого вслух? Сириус хмыкнул. — Потому что если я скажу, мне придётся признать, что я не просто идиот. А опасный идиот. — Сириус… — Нет, дай договорить, — он резко поднял руку. — Я правда жалею. Я бы всё отдал, чтобы откатить время назад и не совершать этого. Он замолчал, потом добавил тише: — Я бы никогда не простил себя, если бы тогда с тобой что-то случилось. Ремус долго не отвечал. — Ты уже не простил, — сказал он наконец. Сириус посмотрел на него резко. — Что? — Ты наказываешь себя до сих пор, — Ремус говорил спокойно, — я вижу это. В том, как ты реагируешь. В том, как бросаешься защищать. — Может, я просто не хочу, чтобы это повторилось. — Это никогда не повторится так же, — сказал Ремус. — Но ты не можешь жить, будто это происходит снова и снова. Сириус откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. — Я не умею по-другому, Лунатик. — Научишься, — ответил Ремус. — Или сломаешься. Обычно это два варианта. Сириус коротко рассмеялся. — Оптимистично. — Я реалист, — Ремус закрыл книгу. — И я хотел, чтобы ты знал: я злюсь. Иногда до сих пор. Но я здесь. И это что-то да значит. Сириус повернул голову и посмотрел на него — долго, внимательно. — Значит, ты меня не ненавидишь. — Нет, — ответил Ремус. — Но это не индульгенция. — Возможно, этот вопрос сейчас ни к месту, но…что такое, блять, индульгенция? Ремус тихо рассмеялся. — Это прощение без последствий и бремени ответственности. — А… — Доброй ночи, Сириус. Ремус резко поднялся с кресла и пошел в сторону их спальни. Сириус выдохнул. Медленно. Будто впервые за вечер. Как будто отпуская что-то не до конца, но ослабевая кандалы достаточно, чтобы дышать. Ему всё ещё было стыдно. Ему всё ещё было жаль — до боли под рёбрами. Но, по крайней мере, теперь он понимал: Это не то, от чего можно избавиться, но это то, с чем придётся жить.

***

Сириус редко вспоминал детство целиком. Обычно это были обрывки: крики, холодные коридоры, запах пыли и старых гобеленов, голос матери, режущий, как заклинание. Он вытаскивал из памяти только то, что подтверждало его выбор — я ушёл, потому что иначе нельзя. Но иногда, особенно в такие вечера, когда вина садилась где-то под рёбрами, всплывало другое. Регулус. Он был тихим ребёнком. Слишком тихим для дома Блэков. Сириус помнил, как в детстве это его раздражало. Маленький Регулус всегда держался рядом, но не лез, не спорил, не кричал. Он смотрел — внимательно, будто впитывал всё подряд, не выбирая. Сириус же выбирал всегда. Он выбирал спорить, выбирал ломать, выбирал смеяться в лицо матери, когда та говорила о чистоте крови. Он выбирал быть проблемой. Это было проще, чем быть удобным. Сириус помнил вечера, когда они сидели в детской, и он рассказывал брату, как однажды уйдёт. Как сбежит. Как станет кем угодно, только не Блэком. Регулус тогда молчал. Потом спрашивал тихо: — А меня возьмёшь? Сириус всегда отвечал одинаково: — Конечно. Он был уверен, что так и будет. Он не думал о том, что у Регулуса нет той же злости. Той же ярости, которая позволяла идти напролом. Он не думал о том, что не все умеют сжигать мосты и идти дальше, не оборачиваясь. Когда Сириус ушёл, он не оглянулся. В Хогвартсе Сириус научился быть свободным. Громким. Ярким. Говорить то, что думает, и не ждать удара в ответ. Выбирать друзей — и называть их семьей. Нарушать правила не из страха, а из упрямства. Защищать тех, кого обижают, просто потому что может. Он стал тем, кем хотел быть. И где-то по дороге убедил себя, что Регулус выбрал остаться. Что это было его решение. Но правда была в том, что Сириус не дал ему другого варианта. Он не видел, как Регулус оставался один на один с матерью. Не слышал, как тот учился молчать правильно. Как принимал правила, чтобы его не сломали окончательно. Сириус видел только форму Слизерина. Зелёный цвет. Чужую сторону. И злился. Злился так сильно, потому что в глубине души знал: если бы он остался — возможно, Регулус ушёл бы вместе с ним. Эта мысль была невыносима. Проще было сказать себе, что брат слабый. Что он предал, что он сделал неправильный выбор. Проще было ненавидеть. Но когда Сириус увидел его на поле — тонкого, сосредоточенного, летящего так, будто он готов поставить на кон всё — что-то треснуло. Это был не враг. Это был мальчик, который когда-то спрашивал: «А меня возьмёшь?» Сириус понял, что всё это время он злился не на Регулуса. Он злился на себя. За то, что ушёл один. За то, что не вернулся. За то, что осуществил только свою свободу. Он сидел в гриффиндорской гостиной, окружённый людьми, которых любил, и впервые позволил себе признать: Возможно, он потерял брата не потому, что тот остался. А потому, что он сам ушёл слишком далеко. И, возможно, именно поэтому было так больно

***

Сириус понял все ещё до того, как увидел заголовок. В Большом зале было слишком тихо. Не обычная утренняя сонливость — другая тишина, плотная, настороженная. Люди читали, не переговариваясь. Ложки замирали на полпути ко рту. Где-то у слизеринского стола газету резко захлопнули, звук прозвучал громче, чем должен был. — Бродяга, — тихо сказал Джеймс, пододвигая к нему «Пророк». Сириус наклонился. ОУЭН ХОУК ПОГИБ. БЫВШИЙ ВЫПУСКНИК ХОГВАРТСА УБИТ В ХОДЕ МАГИЧЕСКОГО КОНФЛИКТА. Он не стал читать дальше. Имя было знакомым — слишком знакомым, чтобы быть просто набором звуков. Хоук. Гриффиндор. Старше их на пару лет. Тот самый, который приходил на матчи, который однажды хлопнул его по плечу и сказал, что Блэки летают так, будто сам ветер у них в крови. Они все знали его. Где-то внутри будто что-то оборвалось — не резко, а глухо, как если бы лопнула натянутая струна. — Нет… — выдохнул Питер, заглянув через плечо. — Нет, этого не может быть. Лили стояла за их спинами. Она не взяла газету — просто смотрела на заголовок, и её лицо медленно, почти незаметно, каменело. — Выпустился всего два года назад, — опустошенно сказала Марлин, — маглорожденный. Мэри отвернулась, будто не хотела, чтобы Сириус видел её лицо. — Он не был в Ордене, — сказала она. — Просто… оказался не в том месте. Или в том. Сейчас уже не разберёшь. — Они добрались и до него, — сказал Питер. Его голос дрогнул, и он тут же замолчал, будто испугался этого. — Они добираются до всех, — ответила Лили. Тихо, но так, что это прозвучало страшнее крика. — Вопрос только — когда. Джеймс всё ещё смотрел в газету, но Сириус видел: он ничего не читает. Челюсть у него была напряжена, взгляд — пустой. — Министерство пишет, что «обстоятельства выясняются», — зло сказала Мэри. — Как будто это кого-то воскресит. Сириус медленно выдохнул. — Значит, хватит сидеть и делать вид, что нас это не касается. Ремус поднял на него взгляд — сразу, настороженно. — Сириус… — Нет, — он покачал головой. — Я серьёзно. Это уже не где-то там. Это человек, которого мы, блять, все знали. — И именно поэтому нельзя лезть вслепую, — спокойно, но жёстко сказала Лили. — Я не собираюсь хоронить вас следующими. Сириус усмехнулся. — Я и не предлагаю быть героями. — Тогда что ты предлагаешь? — спросил Джеймс. Его голос был ровным, но Сириус знал этот тон. Так он говорил, когда уже принял решение. — План, — ответил Сириус. — Настоящий. Мы знаем эту школу. Повисла пауза. — Ты хочешь следить за слизеринцами, — медленно сказала Лили. — Я хочу понимать, что происходит, — поправил он. — И если кто-то из наших однокурсников решил поиграть в Пожирателей — я хочу знать об этом до того, как кто-то ещё умрёт. Ремус нахмурился. — Это опасно. — Да, — спокойно сказал Сириус. — Поэтому это должны быть мы, вместе. А не одиночки с синдромами главных героев и жаждой справедливости. Марлин переглянулась с Мэри. Лили вздохнула, будто принимая тяжёлое решение. — Хорошо. Но мы думаем, прежде чем действовать. — Договорились, — сказал Джеймс. Сириус почувствовал странное ощущение — не облегчение, нет. Собранность. Холодную, тяжёлую решимость.

***

Прошло два месяца. Джеймс поймал себя на том, что начал измерять время не уроками и тренировками, а вылазками. Удачными и не очень. Теми, после которых они возвращались в гостиную с чувством, что сделали хоть что-то — и теми, после которых просто молчали, каждый думая о своём. Иногда они находили странные маршруты на карте. Иногда — пустые коридоры, где, по всем расчётам, кто-то должен был быть. Иногда — разговоры, обрывающиеся при их появлении, письма, спрятанные слишком неумело, взгляды, которые задерживались на долю секунды дольше, чем нужно. Иногда — ничего. Завтра они собирались снова. Обсудить, сверить, решить, что делать дальше. Джеймс знал этот ритуал наизусть: сначала напряжение, потом усталые шутки, потом тишина. А что насчет Регулуса... Он словно исчез. Не так, чтобы совсем — Джеймс иногда видел макушку в толпе, тёмные волосы у слизеринского стола, край мантии за поворотом лестницы. Один раз — отражение в окне, которое тут же растворилось, стоило Джеймсу моргнуть. Как будто Регулус стал тенью. Или выбрал стать. Джеймс говорил себе, что это к лучшему. Что у него и так достаточно дел. Что он не обязан постоянно искать его глазами. Что это не его ответственность, по крайней мере теперь. Он услышал шаги раньше, чем увидел его. Регулус вышел из-за поворота неожиданно — слишком близко, чтобы успеть отвернуться. Они остановились одновременно. На секунду Джеймс подумал, что ошибся. Что это просто кто-то похожий. Но нет. Регулус был бледным. Настолько, что кожа казалась почти прозрачной. Глаза — слишком тёмные, будто ввалившиеся. Он выглядел… неправильно. Тоньше, чем Джеймс его помнил. Хрупче. — Регулус? — вырвалось у Джеймса. Тот моргнул. Сделал шаг вперёд — и вдруг пошатнулся. — Эй, — Джеймс рванулся к нему. Он не успел. Регулус просто начал падать— без слов, без сопротивления, будто в нем в одно мгновение выключили всё, что держало его на ногах. Джеймс едва успел подхватить его, чувствуя, насколько он легкий. — Чёрт… — прошептал он, прижимая его к себе. — Эй, слышишь меня? Регулус не ответил. Дальше всё было обрывками: шаги, голоса, чьи-то руки, носилки, холодный свет Больничного крыла. Мадам Помфри не сказала ничего сразу. Это было хуже всего. — Он здесь уже третий раз за неделю, — наконец произнесла она, накладывая диагностическое заклинание. — И каждый раз — хуже. Джеймс стоял рядом, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — Но… — он сглотнул. — Ему же… ему давали сыворотку. Говорили, что она сработала. Помфри устало посмотрела на него. — Мы надеялись, — сказала она честно. — Но, к сожалению, в его случае… нет. Она вздохнула. — Организм не принял лечение. Симптомы вернулись. И, боюсь, болезнь все это время никуда не уходила. Джеймс посмотрел на Регулуса. Тот лежал неподвижно, слишком тихо. Будто снова исчез — только теперь уже не в толпе, а прямо у него на глазах. — Он нездоров, мистер Поттер, — сказала Помфри. — И гораздо серьезнее, чем нам хотелось бы. Джеймс медленно выдохнул. Завтра они должны были собраться и обсуждать планы. Сравнить записи — кто видел что, в какое время, какие имена всплывали чаще других. Поспорить о том, что важно, а что — ложный след. Решить, стоит ли рисковать ещё раз или взять паузу. Джеймс знал, как это будет. Сириус будет ходить по комнате, не находя себе места, злиться на каждую мелочь и пытаться ускорить разговор. Ремус будет говорить мало, но точно — выхватывать главное и убирать лишнее. Лили станет спорить с ними обоими, потому что кто-то должен напоминать о последствиях. Питер будет тараторить. Марлин и Мэри будут задавать вопросы, от которых не получится отмахнуться. А он сам будет слушать и сводить всё вместе. Ставить точки. Решать, когда можно идти дальше, а когда лучше остановиться. Это всегда заканчивалось одинаково: усталостью и чувством, что они всё равно знают меньше, чем нужно. Завтра снова будут говорить о Пожирателях. О том, кто может быть замешан. О том, как близко война подобралась к школе и сколько ещё времени у них осталось до того, как станет по-настоящему поздно. И завтра он снова будет делать вид, что всё это — самое важное. Но сейчас, стоя у койки Регулуса, Джеймс понимал, какие бы планы они ни строили, сколько бы маршрутов ни отмечали на карте, он все это время проходил мимо одной очевидной вещи. Регулус не был частью их схем. Он не был фигурой на карте. Он был человеком, который сейчас медленно исчезал у него на глазах. И Джеймс не знал, как вписать это в план.