холодная нежность

Зима пришла в Малфой-Мэнор и напоминала гостя, который подкрался незаметно, в какой-то степени вежливо, но неизбежно. Впрочем, обстановка, царившая в родовом поместье древнейшего чистокровного семейства, и без того была во всех смыслах морозной. Серебрились ветви деревьев, на которых лежал тонкими слоями иней и напоминал драгоценное колье. Снег подал с изяществом на старый и величественный сад. Слой за слоем, так ровно, будто подчеркивал статус своих хозяев. Астория Гринграсс — вернее, теперь уже Малфой — ступала так медленно, словно боялась нарушить идиллию хмурого, но по‑своему притягательного декабрьского утра. Под подошвами сапог хрустел снег, который продолжал напоминать ей, что время стремительно бежало вперёд, сменяя один месяц другим. «Всё действительно произошло», — обыкновенная фраза крутилась в голове Астории. Она несла мысль о том, что настал час для того, чтобы встретить свою первую зиму в роли новоиспечённой миссис Малфой. Она ведь теперь жена. Фамилия всё ещё казалась чужеродной и вызывала ассоциации с чем‑то холодным. Астория первые месяцы никак не могла свыкнуться с тем, что она стала Малфой. Она носила эту фамилию, как чужое украшение, доставшееся ей по чистой случайности. Это украшение давило на шею своей тяжестью и несло за собой шлейф былой власти. Её девичья фамилия Гринграсс звучала намного мягче и роднее. Было в ней нечто вечно зелёное, поющее о травах и живых изгородях, которых росло так много в доме её детства. Астория обожала все оттенки зелёного, а ещё больше ей нравилось размышлять о том, что их род всегда славился осторожностью, умением находить компромисс и благородным молчанием. А Малфои были другими. Более деятельные, жаждущие поставить весь мир на колени. У них были амбиции, а фамилия напоминала каменное изваяние, за которым следовала вековая гордыня, впитавшаяся в стены этого роскошного особняка. Но никакое богатство — вернее, то, что от него осталось, — не могло излечить пустоту, вызванную ошибками прошлого. Иногда Астории казалось, что, согласившись на брак с Драко Малфоем, она будто медленно начала стирать прежнюю версию себя. И всё же она не сопротивлялась воле родителей. Будучи старшим ребёнком в семье, лишённой наследника мужского пола, её учили жить долгом, а он не спрашивает, удобно ли тебе дышать под его тяжестью. Астория остановилась у мраморной скамьи, припорошенной снегом, и подняла взгляд на небо. Рассвет окрасил всё в алые тона и напоминал кровь. Во время учёбы в Хогвартсе Астория как‑то раз становилась свидетельницей такой же природной красоты. Но тогда господствовал закат, и она встретилась с Драко Малфоем, уверенно уходившим с поля. Состоялась тренировка по квиддичу, и, разумеется, он совсем не замечал её, поглощенный вниманием своих подпевал и приставучей Паркинсон, которой всегда было слишком много. В те дни Астория смотрела на Драко Малфоя иначе, чем сейчас. В её взгляде можно было без труда разглядеть холодное презрение, тщательно скрытое за призмой вежливости. Напыщенный принц Слизерина, наследник громкой фамилии, слишком громко повторяющий речи Малфоя‑старшего о чистоте крови и чересчур быстро опускающий глаза, когда мир начинал требовать действий и отваги. Малодушие и надменность — вот какими словами Астория когда‑то описала бы Драко, если бы позволила себе такую откровенность. И такое случалось несколько раз во время долгих бесед с сестрой. От Дафны у Астории не было секретов, и младшая Гринграсс, будучи натурой более живой и ослепительно яркой, во время своего четвёртого курса умудрилась влюбиться в Драко и все уши прожужжала об этом, находя свое увлечение весьма занимательным. Дафне, несмотря на наличие других ухажёров, не хватало внимания со стороны Драко, а Астория не могла понять, что такого сестра нашла в нём. Для Астории Драко являлся символом всего того, от чего хотелось держаться на расстоянии: ребяческих шуток, показной уверенности и беспечности. Впрочем, разговоры о нём длились всего год, и на пятом курсе у Дафны появился новый объект воздыхания. Но судьба оказалась весьма специфичной дамой, раз теперь этот человек стал её мужем. Астория до сих пор помнила свою первую реакцию, когда родители сообщили ей о союзе с Малфоями. Известие звучало абсурдно и почти неправдоподобно. Как плохое пророчество из уст шарлатана. А потом родители стали перечислять весомые доводы, что этот брак, несмотря на запятнанную репутацию Малфоев, всё равно укрепит их позиции в обществе. Ведь скандалы и ошибки рано или поздно забывались, а затем и прощались. Такое происходило не впервой в их мире. А Волдеморт был не единственным тёмным волшебником, которого поддерживала элита магического мира. Астория с детства привыкла жить не для себя, и согласие сорвалось с уст быстро и легко. Она ведь знала, как нужно красиво улыбаться, когда внутри разверзлась пустота. И уж тем более слушать своё сердце, спорить и задавать лишние вопросы не входило в её компетенцию. Брак с Драко Малфоем стал ожидаемым продолжением её пути. Не с ним, так с кем‑то другим всё равно пришлось бы скрепить себя клятвой. Союз двух домов принёс небольшие плоды: Астории хотя бы не пришлось покидать родную Англию ради мужа. Да и совместная жизнь с Драко мало отличалась от времени, проведённого в девичестве. За исключением одного: Драко теперь воспринимался иначе. Совсем не так, как в школе. Он не превратился в благородного героя‑храбреца, но и перестал быть тем мальчишкой, которого она презирала. В нём было что‑то надломленное, скрытое под выученной холодностью, под привычной маской наследника рода Малфой. Она видела это в редких взглядах, в долгих паузах, в том, как он задерживался у окна, словно ждал, что прошлое постучится обратно, и их семья соберётся за одним столом. Брак Драко и Астории совсем не напоминал историю о любви — по крайней мере, не той, о которой напишут когда‑нибудь баллады. Скорее, это была ода выживанию, долгу и двум людям, которых связали переплетения судьбы и договоренность родителей. И, возможно, именно поэтому Астория постепенно начинала привыкать к своему положению. «Малфой» всё ещё звучало холодно и равнодушно, но статус жены немного обрастал значением. Снег продолжал падать, укутывая сад в огромное пуховое одеяло. Астория глубже вдохнула морозный воздух и медленно направилась обратно к Мэнору — к человеку, которого судьба назвала её мужем. Она всё ещё не знала, кем станет здесь — полноправной хозяйкой, неудачной тенью Нарциссы Малфой, равной им или же своей среди некогда чужих. Снег местами казался платиновым, совсем как волосы Драко. Он, признаться, всегда напоминал Астории зиму. Но совсем не праздничную и сияющую. А морозную и безжалостную, пробирающуюся под кожу. Зима была её самым нелюбимым временем года. Астория катастрофически мёрзла, даже когда камины в Мэноре были идеально растоплены, а шерстяная шаль ложилась на плечи. Астория ощущала холод в стенах и в окружающих. В Драко холод был иного рода, но не менее ощутимым: неприступный и отточенный годами ожиданий и поражений. Ибо, Драко, совсем как зимний пейзаж за высокими окнами особняка — прекрасен, если смотреть издалека, и поразительно равнодушен, если приблизиться слишком близко. Драко и Астория недавно отметили первую годовщину: год. Ничтожный срок, но по ощущению он воспринимался целой жизнью, которая тянулась между заседаниями Визенгамота, газетными заголовками и бесконечными разговорами, в которых они пытались действовать заодно. Судебные разбирательства вплетались в их дни, как иней в ветви сада. Иногда Астории казалось, что они живут в ожидании приговоров, решений и отсрочек. Выгодных сделок для тех, кому есть что предложить. Во время этих ожиданий Драко становился ещё осторожнее и строже к себе, словно любое неверное действие могло обернуться катастрофой. Он возвращался из Министерства с пустым взглядом, садился у камина и закрывал лицо руками. Арест Люциуса Малфоя ударил по нему сильнее, чем все предыдущие унижения вместе взятые. Это стало настоящим крахом, будто лёд треснул под ногами, но он продолжал стоять, делая вид, что ничего не происходит. Астория заметила это не сразу: сначала это проскальзывало в том, как он стал реже поправлять манжеты, потом — в том, как перестал язвить, словно едкая ирония утратила силу. Драко молчал, уходил в себя, и в этой сдержанности было столько боли, что Астория не могла не увидеть её. Впервые Драко перестал быть для неё глупым надменным мальчишкой. Он стал сыном, потерявшим опору, и это немного разрушило привычную дистанцию между ними. Любовь к родителям была не чужда Астории. Она знала, что значит жить с мыслью о том, что однажды привычный мир может рассыпаться от одного вердикта. Она слишком хорошо понимала страх потерять тех, кто держит тебя на поверхности, даже если никогда не говорила об этом вслух. Именно поэтому она прониклась к Драко крохотной симпатией. Не жалостью, нет. Жалость уничтожала окончательно, а вот симпатия помогала смотреть на человека под другим ракурсом. Астория даже думала, что они с Драко немного похожи: вдвоем несли на себе тяжесть наследия. Астория всё ещё мёрзла, и её руки оставались холодными. Но неприступность Драко дала трещину, сквозь которую проступало что‑то человеческое, уязвимое и почти тёплое. И Астория, привыкшая жить долгом, впервые позволила себе мысль, что, возможно, брак — не самое худшее, что случилось с ними. Нарцисса Малфой стала для нее отдушиной. С первых дней истинная леди Малфой приняла её не как необходимое приложение к её сыну и не как удачную партию, а как обычного живого человека. В голосе Нарциссы никогда не было холодной вежливости и надменности, которую та обрушивала на чужаков и стервятников. Звучала мягкость, почти материнская, и неизменная уверенность, что время умеет быть терпеливым, если ему позволить. Нарцисса часто брала Асторию за руку. Она улыбалась ей так, словно видела девушку, которая напоминала ей кого‑то знакомого. Возможно, даже себя в годы юности. — Вы с Драко еще поймёте друг друга, — спокойно говорила Нарцисса. Астория слушала и кивала, не споря. Наверное, Нарцисса верила в это потому, что однажды уже прошла этот путь сама. Брак по расчёту, выстроенный на таком же долге, поддержании престижа фамилии и необходимости, который — вопреки всем ожиданиям — обернулся любовью. Но такой финал был не у всех супругов. Астория не была уверена, что подобное возможно для неё. Иногда ей казалось, что Нарцисса смотрела на них с Драко сквозь призму собственного прошлого, видя то, что пока ещё не оформилось в настоящем. Возвращаясь в особняк из морозного сада, Астория чувствовала, как холод цеплялся за подол пальто и за тонкие запястья, с которых она сняла перчатки. Тяжёлые двери Мэнора раскрылись. Сразу же перед ней возник домовой эльф — маленький, согбенный, с внимательными глазами, — который помог пристроить одежду в гардеробе. Выполнив свой долг, домовик скрылся, а Астория устремила взгляд вперёд и увидела Драко. Он стоял в полутени холла, склонившись к матери. Драко обнимал Нарциссу так, как позволял себе редко и только с ней. В этом объятии было столько усталости и потребности в опоре. Нарцисса гладила его по волосам, словно он снова стал маленьким мальчиком, возвращающимся домой после особенно трудного дня. Астория замерла, не желая мешать им, и в груди что‑то сжалось. Одно такое мгновение способно было согреть, несмотря на все невзгоды. И именно тогда ей в голову пришла удивительно ясная мысль. Им нужен зимний бал. Но не пышный и не показной. А семейный и наполненный теплом. Бал ненадолго отвлечёт их и вернёт эфемерное ощущение праздника. Ненадолго освободит Драко и Нарциссу от их печалей,а сам Мэнор оживёт под звуки музыки. Возможно, Астория даже полюбит балы.

***

Драко Малфой был по‑настоящему удивлён. Настолько сильно, потому что его впервые за долгое время застали врасплох. Он поднял взгляд на Асторию, словно сначала должен был убедиться, что услышал правильно. Зимний бал в Малфой‑Мэноре. Это предложение звучало нереально, пусть и распространялось исключительно на близкий круг — в основном на родственников, потому что иных у них теперь почти не осталось. Фамилия Малфой всё ещё звучала громко, но уже не открывала дверей так легко, как прежде; былое влияние осыпалось, как позолота, оставляя под собой холодный камень. И мысль о бале казалась ему чем‑то из прошлой жизни, слишком хрупким для настоящего, в котором каждое утро начиналось с писем от судей и каждое затишье таило в себе угрозу. Драко удивляло даже не само предложение организовать бал, а, скорее, то, что оно исходило от Астории, а не от его матери. От жены, которая до сих пор оставалась для него загадкой, сложной и не до конца прочитанной. В школе старшая Гринграсс на фоне ослепительной младшей была почти невидимкой: чересчур вежливая леди, которая всегда оставалась где‑то на краю его внимания, словно часть вычурного фасада, вызывавшего скуку. Драко помнил бледный профиль Астории во время совместных уроков, аккуратный почерк, манеру говорить вполголоса и общаться по большей части исключительно с сестрой — и ничего больше. Она не раздражала его, не привлекала, не вызывала желания узнать получше или унизить. Астория, некогда Гринграсс, просто существовала. Отдельно от его мира и окружения, отдельно от громкого имени Малфой. И теперь именно она предлагала вдохнуть жизнь в дом, который он считал крепостью, где можно спрятаться от невзгод мира, а не местом для пышного торжества. Их брак с самого начала был холодным. Но отнюдь не из‑за вражды, а из‑за постоянного отсутствия пространства для чего‑то иного. Медовый месяц, который не состоялся, омрачали бесконечные судебные разбирательства, допросы, заседания, взгляды, полные осуждения и скрытого злорадства со стороны тех, кто раньше льстил его отцу. Всё это вставало между ними, как ледяная стена. Драко привык думать о браке как о формальности, ещё одном обязательстве, которое нужно выдержать с достоинством. Астория не требовала, не жаловалась, не задавала лишних вопросов — и этим только усиливала ощущение дистанции. Он знал о ней так мало, что иногда ловил себя на вопросе: живёт ли она с ним или просто рядом? Её спокойная уверенность, с которой она говорила о бале, выбивала его из привычного равновесия. Драко с трудом понимал, нравится ли Астории подобное на самом деле или это ещё одна форма выполнения обязанностей, возложенных на неё. Вдруг Астория так пытается удержать остатки достоинства семьи, которая стремительно теряла почву под ногами и втягивала её следом? Драко смотрел на неё и думал, что в этой девушке удивительным образом уживались тишина и решимость, холод и стремление к свету. Астория Малфой — его жена — оставалась для него загадкой, и, к собственному удивлению, Драко поймал себя на том, что хочет эту загадку разгадать. А ведь раньше, в другой жизни, Драко всегда был самонадеянно, почти по‑детски уверен в том, что его женой станет Пэнси Паркинсон. Это казалось естественным продолжением школьных лет, логичным исходом их прогулок по Хогсмиду, совместных каникул, шуток, поцелуев в тёмных нишах и уверенности в том, что весь мир принадлежит им по праву рождения. Они встречались несколько лет, и Драко был очарован Пэнси в той степени, в какой умел. Их связала лёгкая влюблённость, в которой было много праздного веселья, пылких прикосновений и ощущения собственной неуязвимости. Пэнси умела любить просто: её устраивало абсолютно всё. С ней было весело, с ней было легко забывать об ответственности и о том, что за стенами Хогвартса существует что‑то ещё, кроме будущих побед и семейных ожиданий. Но когда мир треснул — сначала едва слышно, а потом с оглушительным хрустом, — их отношения не выдержали проверки. Проблемы Люциуса, тревожные разговоры вполголоса, метка, словно приговор, въевшаяся в кожу, и бесконечные ночи, проведённые в мыслях о невозможном убийстве Дамблдора — всё это изменило Драко, и он перестал быть прежним. Он стал другим: молчаливым и настороженным, слишком раздражительным для пустого трёпа и шуток, которыми Пэнси пыталась удержать прежний ритм их любви. То, что раньше казалось очаровательной дерзостью, теперь раздражало до зубного скрежета Её смех звучал неуместно громко, слова — пусто, а прикосновения были не к месту. Она не умела мириться с его страхом и не хотела учиться этому. Ей нужен был прежний Драко, который целовал её в пустых школьных аудиториях и придумывал значки-дразнилки про ненавистного Поттера. Матери Пэнси не нравилась с самого начала, как только он их познакомил, и Паркинсон гостила у них целый месяц. Ещё тогда Нарцисса видела то, чего Драко замечать не хотел: развязность, поверхностность, отсутствие дисциплины и манер. Для Малфоев, переживших крах, это стало решающим фактором. Когда вопрос брака превратился в стратегию выживания, выбор был очевиден. Астория Гринграсс — воспитанная, с безупречной репутацией и фамилией, которая не запятнана открытым позором. К тому же у Гринграссов было состояние, не зависящее от милости Министерства магии. Драко смирился, расставшись с Пэнси, по которой их разрыв ударил намного сильнее. И всё же, думая об этом теперь, Драко ловил себя на странном ощущении: он не скучал по Пэнси так, как ожидал. Воспоминания о ней не исчезли, но теперь воспринимались плоско, как старые колдографии, в которых слишком много фальшивых улыбок и слишком мало смысла. Астория же, выбранная по расчёту, оставалась загадочной, упрямой и внутренне собранной. Он не знал, как она любила (и умела ли вообще), смеялась ли по‑настоящему или играла роль, чего боялась и о чём молчала. Иногда Драко признавался себе в том, что ему, пожалуй, повезло с Асторией. Это признание не несло радости и не сопровождалось облегчением. Оно просто свидетельствовало о том, что он повзрослел. Она не высказывала претензий из‑за положения Малфоев, не напоминала ему о падении фамилии, не смотрела с тем снисходительным сочувствием, которое ранит сильнее открытого презрения. В её молчании не было упрёка, а в редких вопросах — давления. Она словно понимала: любое требование сейчас стало бы ещё одним ударом по тому, что и так едва держалось. Самое важное она не стыдилась его. Не отводила взгляд с неловкой улыбкой, не презирала, видя его надломленность, не пыталась прикрыть собственный страх пустыми словами и каким-то невероятным образом умудрилась поладить с его матерью. Драко слишком хорошо помнил, как легко люди менялись, когда чувствовали слабость другого. Астория же смотрела на него спокойно, будто его трещины были не поводом для манипуляций. Ее взгляд будто говорил красноречивее всех слов и твердил Драко, что он сломан, но не списан со счетов. Драко действительно потерялся. Новый мир, возникший на руинах старого, казался чужим и враждебным, не желающим объяснять свои правила. Все то, что раньше служило опорой — чистота крови, фамильная гордость, правильные связи и отцовская воля, — обнажилось как прогнившие устои, которые рассыпались при первом же столкновении с реальностью. Эти ценности больше ничего не стоили, а новых у него не было. Драко жил в постоянном переосмыслении: того, во что верил, чему учился, что защищал — иногда слишком рьяно, иногда из страха. Он не знал, как жить дальше, не понимал, кем быть. В новом мире, в котором он был проигравшим, ему, казалось, не находилось места. Он же не святой Гарри Поттер, второй раз победивший смерть и Темного лорда. И Астория, казалось, это чувствовала. Она не требовала от него решений, не подталкивала к откровенным разговорам, к которым он был не готов, не просила определенности там, где у него ее не существовало. Она предоставляла ему время — редкий, почти роскошный дар в мире, где от него постоянно ждали ответа, раскаяния или действия. Ее присутствие было ненавязчивым и в какой-то момент стало сродни спасению. С ней Драко мог молчать, не чувствуя себя виноватым. И, возможно, впервые в жизни Драко Малфой позволил себе роскошь не знать, каким он станет завтра в глазах общества, но твердо решил, если бал состоится — он пригласит Асторию на танец.

***

Большой зал Малфой‑Мэнора вновь распахнул свои двери после трёхлетнего затишья. Астория занималась украшениями сама. Она колдовала сосредоточенно, и процесс доставлял ей удовольствие. Ей всегда нравилось немного экспериментировать. За взмахом палочки следовал лёд, складываясь в изящные скульптуры: тонкие арки, ветви, напоминающие застывшие побеги омелы, фигуры пегасов, словно вышедших со страниц зимней сказки. Домовики суетились рядом с молодой хозяйкой, получая распоряжения и исполняя их с почтительным усердием. Драко застал жену за этим занятием неожиданно. Он спускался, чтобы найти её, и остановился у двери, ведущей в зал, которую давно не открывали. Он не сразу решился зайти внутрь. Драко долго смотрел, как лёд переливался в свете люстр, отполированных до блеска, как Астория слегка хмурилась, корректируя линии, и как в её сосредоточенности появляется что‑то непривычное. Эта девушка, которая раньше казалась ему чересчур серьёзной и сдержанной, сейчас напоминала довольного ребёнка, ждущего настоящих чудес. А ещё она наполняла пространство новым смыслом. — Хочешь, помогу? — наконец произнес Драко, обзначая свое присутствие. Астория обернулась, и тень удивления проступила на ее лице. — Помоги, — ответила она после короткой паузы. — Будем украшать ешь, я как раз попросила домовиков трансгрессировать самую большую сюда. Драко кивнул и направился к одному из шкафов у дальней стены, где находился потайной отсек, скрывающий то, что им нужно. Через пару минут он вернулся с огромной коробкой, напоминавшей изделие из хрусталя. Драко поставил её на стол и открыл крышку. Внутри, аккуратно уложенные в потемневший бархат, лежали старые фамильные игрушки — стеклянные шары, серебряные подвески в виде змей, крошечные фигурки драконов и звёзд. Они были хрупкими, но в них жила память о зимах, когда особняк сверкал праздником. Они молча украшали ёлку, а снег за окнами усиливался. — Зачем ты так стараешься? — внезапно спросил Драко, не поднимая головы. Астория задержала в руках стеклянный шар, прежде чем повесить его на ветку. — Потому что теперь мы одна семья, Драко, — ответила Астория. — И этого не изменить. — Быть частью Малфоев сейчас — сомнительное удовольствие, — Драко усмехнулся. — Семья держится друг за друга не тогда, когда всё хорошо, — продолжила она, — а когда больше не на что опереться. Астория сказала это так, будто озвучила прописную истину. Драко замер, сжимая в пальцах старую серебряную игрушку, осмысляя услышанное. Выходит, Астория всё‑таки считала себя частью их семьи, и этим становилась чуточку понятнее. Ёль красовалась в своём идеальном наряде, ледяные скульптуры мерцали, а их зал больше не казался пустым пережитком прошлого. Он создал хрупкую надежду на будущее — то, что со временем наполнится искрой света.

***

Зимний бал был в разгаре, если так можно назвать их скромное семейное торжество. Свет люстр отражался в ледяных скульптурах, которые будто оживали, когда звучали звуки старых вальсов. Астория ступала по лестнице, оглядывая их с Драко совместные труды. Тёмные волосы, собранные в высокую причёску, открывали изящную линию шеи, а серебряное платье струилось, словно сотканное из зимнего снега. Она шла медленно, с гордой осанкой, и по праву могла претендовать на звание королевы вечера. Драко увидел жену и узнал — и не узнал одновременно. Астория его завораживала своей грациозной утончённостью. Он шагнул вперёд, намереваясь исполнить своё обещание, и протянул руку. — Потанцуем? — предложил он. Астория кивнула, положив ладонь в его. Его пальцы были теплее, чем она ожидала, и это удивило её сильнее самого приглашения. Танец был сдержанным. Они двигались плавно, будто подчиняясь музыке. Его рука лежала на её спине бережно, а её пальцы касались его плеча легко. В этом танце не было страсти, но зарождалось нежелание причинить боль — ни друг другу, ни самим себе. — Знаешь, — сказала Астория спустя несколько поворотов, глядя не на него, а куда-то мимо, — раньше я тебя презирала, Драко Он едва заметно усмехнулся, не сбившись с шага. — Это справедливо, — ответил Драко. — Я дал достаточно поводов. Она качнула головой, глядя на него. — Нет. Я презирала образ. То, что, как мне казалось, ты собой представлял. А сейчас… — она сделала паузу, подбирая слова, — сейчас я понимаю, что совсем тебя не знаю. А ведь ты мой муж. Драко посмотрел на нее внимательнее. — Я тоже тебя не знаю, жена, — признался он после короткой паузы. — В школе ты была как тень. Всегда где-то рядом, но не со мной. Их шаги подстроились под новый ритм, и Драко увереннее повел Асторию в центр зала, поймав одобрительный кивок матери. — Но впереди, — продолжил он, — целая жизнь, чтобы узнать. Если, конечно, ты не против, Астория. Астория подняла на него взгляд. В ее глазах не было ни восторга, ни фвльши — лишь осторожная надежда. — Думаю, — сказала она, — это звучит как разумно, Драко. Он улыбнулся впервые за долгое время. Танец продолжался, зал медленно вращался вокруг них, и они почувствовали: их история только начинается. Благодаря этому незамысловатому танцу, подтолкнувшему в объятия друг друга. Сейчас словно сама зима затаила дыхание, давая им время решиться. Драко остановился первым, не выпуская ее руки из своих, и это прикосновение вдруг стало ощутимее любых слов. Астория сразу разгадала его намерения, прочла их в грозовом взгляде. Драко наклонился медленно, и их лбы почти соприкоснулись. Ее кожа была прохладной. Поцелуй настиг Драко и Асторию — осторожный и почти невесомым. Поцелуй льда, который не обжигает, а успокаивает. Ее губы двигались неуверено, но распространяли по его телу тепло, медленно пробуждающееся, как первые цветы под слоем снега. Он не спешил, не углублял поцелуй сразу, как бывало с Пэнси, в старался быть нежным. Астория закрыла глаза, в этом поцелуе не было страсти, рвущейся наружу, — только обещание. Она почувствовала, как его ладонь осторожно сжала ее пальцы, как будто он боялся отпустить ее. Холод, к которому она привыкла всю жизнь, отступал, чтобы сердце немного согрелось. Это было похоже на зиму, которая вдруг перестает быть врагом. Драко смотрел на Асторию так, словно видел впервые: не миссис Малфой, не загадочную незнакомку-однокурсницу, а девушку, с которой можно разделить все, даже тишину. Астория едва заметно улыбнусь. Поцелуй не изменил их жизнь мгновенно — так случалось только в глупых магловских сказках. Но он дал надежду. Как первый солнечный луч, скользящий на снегу, который гласит про то, что весна скоро наступит.