холодная нежность

Пэнси Паркинсон уезжала из Великобритании и испытывала неописуемый восторг — сродни тому, который возникает во время осуществления долгожданного побега. Сама идея оставаться в серой и унылой Англии, которую Пэнси никогда не любила за чопорность и обилие дождей, претила. Особенно сейчас находиться «дома» было невыносимо. Приближалось Рождество, в этом году звучавшее как насмешка. А всё из‑за того, что с падением Волдеморта рухнул и привычный с детства мир, полетев в тартарары. Пэнси теперь считала, что ей не повезло родиться в семье Паркинсон. Залы Визенгамота ей осточертели: притворная справедливость, плохо скрытое удовольствие жалких судей и свидетелей, выступления святого Гарри Поттера и его дружков, которые ждали этих слушаний. Ибо слишком многие хотели видеть, как бывших Пожирателей смерти и их родственников втаптывают в грязь. Пэнси больше всего бесило, что с ней теперь обращались с одинаковой интонацией в голосе — смесью жалости и злорадства. Она не собиралась быть в Лондоне, когда начнут судить отца. Не собиралась сидеть на жёстком стуле позади матери, слушать, как та истерит и не может смириться с тем, что теперь нельзя никого подкупить. Её дрожащие руки действовали Пэнси на нервы, как и театральные слёзы, и обвинения всех подряд: министерства, войны, Волдеморта, Пэнси — конечно же, Пэнси, потому что кто‑то должен быть виноват, раз она теряла своего любимого мужа. Муж всегда был важнее родной дочери. Пэнси даже с подавляемой горечью размышляла, что мать была бы рада, если бы судили её, а не отца. Она не хотела снова видеть отца, по‑прежнему остававшегося вежливо‑отстранённым, будто речь шла не о годах в Азкабане, а о неудачном контракте. Но больше всего Пэнси ненавидела утро. Она и раньше не любила ранние подъёмы, но теперь это стало сродни изощрённой пытке. Каждое утро начиналось одинаково — с осознания, что она все еще здесь. В одной стране. В одном городе. Иногда, если особенно не везло, — в одном квартале с Драко Малфоем. Драко Малфоем, который женился. Эта мысль до сих пор имела отвратительное свойство возвращаться без предупреждения. Она была, как зубная боль или плохо заживший шрам. А хуже всего было осознание того, что ее Драко женился на Астории Гринграсс. Пэнси не могла решить, что именно бесило ее сильнее: сам факт состоявшейся свадьбы или то, насколько старшая Гринграсс была… серой... ничем не примечательной. Будь на ее месте Дафна, Пэнси ещё бы поняла. Младшая Гринграсс была редкостной выскочкой и раздража ее. А старшая напоминала тень. Никто не знал ни о ее планах, ни об амбициях. Она никогда не кричала и не смеялась громко. Пэнси зло усмехнулась. Моргана побери! Эта чертова Астория — тонкая, бледная, вежливо-болезненная — идеальная жена для мальчика, которого всю жизнь держали за руку и направляли. Ведь Пэнси всегда знала, что Драко — маменькин сынок. Но почему‑то до последнего верила, что хотя бы с ней он окажется другим. Что он не выберет самый безопасный и удобный, одобренный родителями путь. Что не сбежит с извиняющейся улыбкой в объятия девушки, которая никогда не станет причиной скандала. Он бросил её, не устраивая лишних сцен. Сказал, что устал. Что хочет «спокойствия». Что сейчас «не время» для чувств. И Пэнси медленно улыбнулась, а яд так и сочился с уст. Она кричала, что Драко всегда пользовался её любовью и его устраивали их чувства, пока его папашу не загребли под суд. Зависть была самым унизительным явлением. Пэнси презирала себя за неё, но это не мешало ей существовать и крепнуть. Астория получила то, что Пэнси, оказывается, никогда не могла приобрести: одобрение матери Драко — святой леди Нарциссы, за которую слово замолвил сам Гарри Поттер. Пэнси ей никогда не нравилась. Она медленно, но верно настроила Драко против неё. Поэтому Пэнси уезжала, ни с кем не попрощавшись и совершенно не размышляя о возвращении. Единственным её спутником стал чемодан, в который были небрежно брошены платья, пара журналов и несущественные безделушки. Пэнси была чертовски зла на весь мир. Она не хотела праздновать фальшивое Рождество. Где‑то там, далеко от проклятой Англии, её не преследовали слушания, не ждали Малфои и тупые вопросы вроде «как ты держишься». Пэнси твёрдо решила: если на её долю выпали страдания, то мучиться в гордом одиночестве надо хотя бы в красивом месте.

***

Швейцария раньше не вызывала у Пэнси особого интереса, но именно сюда она и решила сбежать. Она криво усмехнулась, когда портал выплюнул ее на вымощенную камнем площадку. Все здесь воспринималась иначе, и явный контраст с Лондоном сразу бросался в глаза. Пэнси хмыкнула и поправила прическу: на черные волосы, подстриженные в каре, нападали снежинки. Она огляделась. Природа красивая, но на Пэнси особого впечатления не произвела. Зато она сразу подумала о том, что Швейцария выглядит как место, где никто не задает лишних вопросов. Приятно быть незнакомкой и тешить себя мыслью, что начать с чистого листа ещё не поздно. Курорт для волшебников назывался «Edelweiss Nocturne» — длинно и пафосно, — и располагался высоко в Альпах. Паркинсон показалось, что горы бесконечны и их вершины могут проткнуть пушистые облака. Здесь всё напоминало о философской меланхолии, о вечности и безразличии. А эти две вещи ей сейчас были жизненно необходимы. Пэнси без колебаний потратила последние галлеоны на люкс. Даже не спросила цену и не рассмотрела другие варианты, потому что, чёрт возьми, она заслуживала лучшего. Роскошь номера была вызывающей: огромные окна от пола до потолка, камин с зачарованным пламенем, которое не трещало и не пахло дымом, интерьер украшали вычурные вазы и на стенах висели картины. Пэнси скривилась. Одно из полотен напомнило о Хогвартсе. Она бросила чемодан у двери, прошлась по комнате как королева своих владений, коснулась холодного оконного стекла и поймала взгляд своего отражения. Пэнси не узнавала себя. Усталость и резкость искажало некогда привлекательные черты лица. Но хуже всего оказалось застывшее выражение, которое появлялось всякий раз, когда она делала вид, что все под контролем. «Последние галлеоны на пару недель комфорта», — язвительно отметила Пэнси про себя. Отличная финансовая стратегия. Просто блестяще. Но если уж отдыхать в последний раз, то не в тесной съемной дыре, а там, где за это хотя бы красиво платишь! Швейцария для нее должна была стать перевалочным пунктом — местом, где можно переждать, пока магическая Британия окончательно не сожрёт саму себя: суды, допросы, фамилии, которые тянут на дно, как плохо наложенные чары. Пэнси лениво размышляла, где можно будет осесть, если ситуация затянется. Франция была слишком близко к английским сплетням, Испания — слишком эмоциональна, Австрия вызывала стойкое ощущение, что там тоже всё пойдёт не по плану. Пэнси цокнула языком, доставая шубку из чемодана. Швейцария всё же казалась идеальной в своей холодной нейтральности: здесь не задавали вопросов, если у тебя есть деньги, и не лезли в душу, если ты держишь её плотно закрытой. И знакомых на горизонте не наблюдалось. Но даже здесь усталость никуда не делась. Она накатывала волнами. Пэнси устала не только от войны, Министерства, родителей и судов — от этого уставали все без исключения. Больше всего она устала от отрицания. От того, как тщательно убеждала себя, что прошлой жизни не существовало, что Слизерин, балы, фамильные кольца и вечные игры в превосходство были просто декорациями, которые давно пора выбросить. Устала делать вид, что не скучала — каждый день, когда просыпалась без цели; по разговорам с друзьями, которые ее понимали; по ощущению, что она была частью чего-то большого, пусть и гнилого. И, разумеется, по Малфою. Чертову Драко Малфою, который имел наглость быть одновременно воспоминанием и болью, привычкой и ошибкой, от которой не сбежать. Пэнси вспоминала, как он нарезал для них ломтики кислых зелёных яблок — он их обожал, а она, наоборот, ненавидела, но ради него врала, что тоже их любит. Как они курили за теплицами и строили планы на лето. Неужели это действительно конец? И никаких больше насмешливых «Пэнс» она никогда не услышит? Пэнси мотнула головой, борясь с этими мыслями. Она могла сколько угодно плеваться сарказмом, убеждать себя, что Драко был слабым, предсказуемым, слишком удобным для собственной матери и отца и слишком трусливым для неё — и всё это было правдой. Но правда почему‑то не отменяла того факта, что в роскошном номере, среди чужой страны и великолепных гор, именно его имя всплывало первым.. «Как слащаво», — подумала Пэнси, наливая себе бокал вина, который притащил домовик. «Я бегу от судов, от семьи, от страны, а в итоге оказываюсь наедине с тем, от кого не скрыться, несмотря на разделяющие нас расстояние», — Она сделала глоток, позволив горечи задержаться на языке, и решила, что завтра начнет вычёркивать Драко из жизни. А сегодня она просто позволит себе быть усталой. И злой. И честной хотя бы перед собой.

***

Через пару дней состоялась вечеринка. Она оказалась именно такой, какими бывают курортные развлечения для волшебников с деньгами и нежеланием вспоминать, откуда эти деньги взялись. Открытое пространство террасы было залито золотистым светом зачарованных фонарей, парящих в воздухе, а снег вокруг переливался так, будто его кто‑то нарочно переборзил с волшебной пыльцой. Оркестр играл весёлые мотивы. Пэнси стояла у высокой стойки и медленно пила глинтвейн, позволив теплу растекаться по телу. Напиток был терпким — с корицей, апельсиновой цедрой и чем‑то ещё, возможно, гвоздикой. Пэнси подумала, что если уж и притворяться, будто жизнь не разваливается на части, то с таким нектаром богов это удобнее всего. Вокруг неё были люди самых разных мастей: картавые французские артефактологи с дурацким акцентом, целители из Скандинавии, семейные пары, делающие вид, что они приехали отдыхать вместе и счастливы. Никто из них не знал Пэнси. Никому не было дела до её фамилии, прошлого, родителей и бывшего. Пэнси искала подвоха — и в этот момент реальность решила напомнить о своём существовании. Послышался неприятный звук: каблук сапога сломался. Пэнси выругалась вслух и почувствовала, как нога заскользила в сторону. Она теряла равновесие, а глинтвейн в бокале опасно готовился превратиться в пятно на чьем‑то наряде. Она уже приготовилась к эффектному и позорному падению, благодаря которому станет самой обсуждаемой отдыхающей. Но чья‑то сильная рука перехватила её за талию. Движение было уверенным, а терпкий парфюм показался жутко знакомым. Пэнси застыла, резко втянув воздух, прежде чем успела выдать привычную колкость. Разумеется, бокал она всё равно не удержала. Горячий глинтвейн выплеснулся вперёд, щедро окатив тёмное пальто человека, который только что спас её от встречи с ледяной плиткой. Запах пряностей стал резче. Пэнси выпрямилась — сердце колотилось где‑то в горле. Она уже открыла рот, чтобы выдать что‑нибудь, лишь бы не выглядеть круглой идиоткой, когда её одарили беспечной улыбкой. Блейз Забини смотрел на неё сверху вниз с тем самым выражением лица, которое Пэнси помнила слишком хорошо: чёртово спокойствие с примесью насмешки. Та самая нечитаемая маска, которая в Хогвартсе бесила. У Пэнси в школьные годы совсем не было подруг: она предпочитала мужскую компанию. Крутилась постоянно рядом с Драко и невольно стала зависать в обществе его дружков — Тео и Блейза — и пажей — Крэбба и Гойла. Тёмные глаза Забини скользнули от её лица к мокрому пятну на пальто, затем снова вернулись к ней. — Так‑так, Пэнси Паркинсон, как всегда норовит испортить мои вещи? — произнёс он так, будто пробовал её имя на вкус. Шок был настолько сильным, что Пэнси даже не сразу нашла, что сказать. Вот почему парфюм показался знакомым… Блейз Забини. Здесь. В Швейцарии. На чёртовом курорте для волшебников, где она надеялась не встретить ни одного призрака прошлого. Да, они учились в одной школе, крутились в общей компании, сидели за слизеринским столом в Большом зале. И при этом он всегда оставался для неё тёмной лошадкой. Блейз не лез вперёд, не делился планами, не нуждался в одобрении. Драко ценил его мнение — это Пэнси знала точно, — но Забини никогда не становился чьей‑то тенью. Он был сам себе на уме, всегда чуть в стороне, умел отлично наблюдать и делать верные выводы. А Пэнси… Пэнси просто к нему привыкла. Как привыкают к мебели, которая всегда стоит на одном и том же месте. — Это… — она указала бокалом на его пальто, всё ещё не до конца осознавая происходящее, — не было запланировано. Хотя… Признай, что вышло эффектно. Почувствовал же себя рыцарем, спасшим леди? — Судя по всему, — Блейз хмыкнул, — ты всё ещё умеешь производить впечатление. Чего нельзя сказать о извинениях. Он выглядел не менее удивлённым, чем она сама. Это читалось в короткой паузе, в том, как он чуть крепче притянул её за талию к себе, прежде чем наконец отпустить. Это даже было странным. Неужели решил, что она — его глюк? Хотя… Забини никогда не напивался до такого состояния. Пэнси внезапно поймала себя на мысли, что вечер вышел из‑под контроля. Потому что Забини всё испортил и спутал ее планы. Пэнси отошла в сторону, где музыка и чужие голоса сливались в вязкий гул. Не глядя на Блейза, она взмахнула палочкой. Заклинание для починки каблуков она знала идеально — такое случалось с ней не в первый раз. Тонкий хруст, короткая вспышка — и сломанный каблук снова стал безупречным, будто никаких оказий не случалось. Пэнси проверила устойчивость и только после этого позволила себе выпрямиться и безразлично взглянуть на Забини, который маячил поблизости. Он устранил с дорогого пальто остатки глинтвейна с помощью очищающего заклинания. Пятно исчезло мгновенно, будто его никогда и не было, оставив после себя лишь слабый запах. Он не выглядел раздражённым. Впрочем, подобные казусы всегда были для него частью развлечения. Блейз такой предсказуемый. Пэнси хмыкнула — Вижу, — протянул он, — ты все так же предпочитаешь решать проблемы быстро. — Вижу, — отозвалась Пэнси, скользнув по нему взглядом, — ты все так же предпочитаешь делать вид, что проблем не существует. Между ними повисла короткая пауза, в которой затанцевало чересчур много общих воспоминаний из Хогвартса и слишком мало желания это обсуждать. Стало холоднее, и Пэнси вдруг поняла, что стоит на открытом ветру без всякого желания мёрзнуть ради светской беседы. — Не хочешь пройтись? — неожиданно предложил Блейз. — Здесь неподалеку есть ресторан. Пэнси приподняла бровь, раздумывая ровно секунду. Она не видела ни одной причины отказываться. Во‑первых, она была голодна. Во‑вторых, у Забини всегда был хороший вкус. И, в‑третьих, мысль о том, что она сможет поужинать за его счёт, вполне соответствовала правилам их высшего общества. — Почему бы и нет, — лениво протянула она. — Раз ты такой галантный.

***

Блейз и Пэнси прогуляли недолго: начался снегопад, и ей не захотелось продолжать слоняться по улице. Тем более что шапки Паркинсон никогда не носила, а заболеть не хотелось. Шансы, разумеется, были невелики — всё‑таки согревающие чары работали безотказно, — но рисковать всё равно глупо. В ресторане оказалось слишком душно, и там царили такие же полутёмные тона, как и на улице. Они заняли стол рядом с окнами, выходящими прямо на заснеженный склон. Огонь в камине отражался в бокалах, создавая иллюзию уюта. Со стороны можно было решить, что у них свидание.. Они заказали вино с закусками и только когда официант исчез, Блейз заговорил с Пэнси. — Как ты, Паркинсон? — прямо спросил он. Самый предсказуемый и дурацкий вопрос. Забини победил в номинации под названием «вывел Пэнси из себя, только открыв рот». Она громко засмеялась. — О, великолепно, — сказала Пэнси, делая глоток вина. — Я, знаешь ли, не обладаю твоим врожденным талантом выходить сухой из воды. Некоторые из нас тонут красиво, но без шансов всплыть на поверхность. Блейз не улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то острое. — Будущее все еще в твоих руках, Пэнси. — серьезно произнес он. — Не играй со мной свои драмы. Она фыркнула, отставляя бокал. — Мое будущее, — протянула она и улыбнулась, сверкнув белыми зубами, — уже успешно порушил наш, ой пардон, твой дружок Малфой. Так что если ты хочешь раздавать мне умные советы, то катись следом за ним. Блейз выслушал ее ядовитый выпад, не меняя позы. — Я давно с Драко не общаюсь, — ровным тоном ответил он. — Мы отдалились, как только начались судебные разбирательства по делу Люциуса. — Плевать, — отрезала Пэнси. — Меня это не интересует. Она резко поднялась из‑за стола, и стул едва не упал. К чёрту несостоявшийся ужин и Забини! Пэнси не стала ничего говорить — всего лишь развернулась на каблуках и вышла, оставив после себя недопитое вино, которое следовало бы плеснуть в самодовольную рожу Блейза Забини, который, как и прежде, оставался невозмутимым. Пэнси бесилась. Потому что его появление в её жизни всколыхнуло ностальгию по их общему прошлому..

***

Блейз Забини остался сидеть за столом, когда Пэнси Паркинсон ушла, и позволил тишине снова занять пространство за соседним стулом, который он с помощью невербальных чар спас от падения. Идти за Пэнси сейчас было пустой тратой времени: Паркинсон не стала бы слушать. Её дурной характер и капризы, помноженные на желание видеть во всех врагов, не менялись с годами. Только красота становилась более опьяняющей. Но осознание этой истины всё равно не заставило бы его броситься за ней. Блейз никогда не спешил — ни раньше в школе, ни после выпуска, ни сейчас, когда однокурсница свалилась как снег на голову. Это было частью его природы: наблюдать, взвешивать, не делать резких движений, если в этом нет необходимости. Вино в бокале утратило вкус, поленья в камине треснули под натиском языков пламени, и Блейз поймал себя на том, что смотрит не на пламя, а продолжает гипнотизировать стул напротив. Удивительно: присутствие Пэнси Паркинсон, раздражение и злость, которые она оставила вместо шлейфа духов, всё ещё оставались с ним. В Хогвартсе Пэнси всегда напоминала ему кобру — напряжённую и воинственную, готовую к броску на свою жертву. Пэнси была капризной, резкой, высокомерной и никогда этого не стеснялась. Её слова жалили чаще, чем заклинания, а взгляд редко оставлял пространство для сомнений. Она привыкла нападать первой — это лучшая защита из всех возможных. Блейз это понимал и не осуждал. Наоборот, Пэнси порой вызывала восхищение тем, что не стремилась менять себя ради чьих‑то ожиданий. Он видел, как легко Пэнси выходила из себя, как болезненно реагировала на малейшее изменение в своей идеальной картине мира и как отчаянно цеплялась за ощущение значимости — особенно рядом с Драко. Но Драко она не то чтобы надоела: Малфой просто не справился с ней. И не стал бы портить отношения с Нарциссой ради Пэнси. Когда настоящие трудности нарастали, Малфой выбрал путь наименьшего сопротивления, и Блейз не мог его за это винить. Он видел, как Пэнси продолжала цепляться за эту детскую влюблённость, словно за спасательный круг, делая вид, что их с Драко связывали любовь, судьба и нечто большее. И как с каждым разом в её голосе становилось больше горечи и больше обвинений. Виноваты были все: война, Министерство, родители, Астория Гринграсс, сам Драко — все, кроме неё самой. Пэнси напоминала ему маленькую девочку, у которой отобрали любимые игрушки… И всё же именно она — из всех — умудрилась зацепить его. Блейз не мог рационально объяснить, почему его внимание снова и снова возвращалось к Пэнси Паркинсон. Он предпочитал ясность, людей без лишних эмоциональных драм, ситуации, которые можно контролировать. Пэнси же была сплошным конфликтом — с миром, с прошлым, с самой собой. Она несла хаос и разрушение. Возможно, именно это и вызывало отклик — не жалость (Блейз не был склонен к подобным чувствам), а странное, почти упрямое желание понять её. Разобрать, как прекрасное произведение искусства, увидеть, что скрывается под ядом, сарказмом и вечной готовностью к атаке. Но он не строил иллюзий.. Пэнси не была жертвой: она делала выборы, иногда плохие, а порой откровенно глупые. То, что с ней стало сейчас, — закономерный итог. Но и мир не был к ней особенно милосерден. Блейз умел держаться в стороне, умел выходить сухим из воды, потому что привык рассчитывать только на себя. Она же тонула шумно, специально обвиняя море в том, что оно солёное. И это почему‑то не отталкивало Блейза. Он допил вино и наконец встал, аккуратно поправив пальто. Если судьба дала ему этот шанс — случайную встречу с Пэнси Паркинсон один на один, вдали от знакомых, — он не собирался его упускать. Блейз привык использовать возможности, а не анализировать их постфактум. Он хотел найти ответы. Что ждало их дальше? Почему именно Пэнси? Почему сейчас? И что именно в этой маленькой кобре заставляло его сердце просыпаться и идти наперекор разуму, который давно поставил бы точку? С рациональной точки зрения возможная связь с Паркинсон выглядела бы глупо. Но Блейз никогда не отрицал, что иногда самые необходимые решения начинаются с иррационального импульса.

***

Пэнси яростно кидала вещи в чемодан и была уверена в одном: вселенная обладала извращённым чувством юмора и направляла его исключительно против неё. Платья летели в чемодан, а косметичка упала на пол и осталась там. Она решила убираться как можно дальше — хоть в Мексику, хоть в Непал, хоть в любую точку магической карты, где не существует Блейза Забини с его спокойным взглядом и отвратительной способностью говорить правильные вещи ровным тоном. В глубине души Пэнси понимала, что её порыв — полная чушь. Кто такой Блейз, раз она должна жертвовать своим отдыхом? Для неё — тень прошлого. Так почему она не может просто послать его куда подальше и продолжить своё рандеву? Она уже почти закрыла чемодан, когда за окном небо потемнело так резко, будто кто‑то опрокинул на Альпы чернильницу. Ветер завыл, снег повалил стеной, мгновенно превращаясь из красивого фона в настоящую угрозу. Пэнси замерла, подошла к окну и с раздражением уставилась на белое безумие, которое разворачивалось с пугающей скоростью.Через несколько минут в комнате раздался мягкий, но настойчивый звук магического оповещения. Объявление было вежливым до издевательства:: — В связи с экстремальными погодными условиями администрация курорта временно запрещала использование порталов, сети каминов и применения трансгрессии. Ради безопасности гостей. — Прекрасно, — процедила Пэнси. — Просто идеально! Спасибо, вселенная! Ты — та ещё стерва! Злость накрыла её новой волной. Пэнси металась по номеру, как пойманный зверь, сжимая палочку, будто та могла решить проблему, и одновременно ненавидя себя за то, что внутри, под всей этой яростью, теплилось мерзкое чувство облегчения. Потому что она на самом деле устала сбегать. Когда она немного успокоилась и молча лежала на кровати, уставившись в потолок, рядом материализовался конверт с гербом курорта. Она развергула его. Какая банальщина! Приглашение. Званый ужин для постояльцев коттеджей, проживающих в номерах первого класса, — в качестве компенсации за доставленные неудобства. Пэнси скептически фыркнула. Но делать ей всё равно было нечего, а в номере было скучно. Решив выглядеть достойно, она привела себя в порядок: выбрала сногсшибательное облегающее платье, причесала волосы, надела все свои лучшие украшения и пошла к указанному на небольшой карте месту. В огромном зале было уютно до неприличия: красивый огромный камин, длинный стол, накрытый безупречно — настоящий подарок для истинного гурмана! В целом обстановка была располагающей к комфортному вечеру. Ровно до тех пор, пока она не увидела его. Блейз Забини стоял у второго камина — он оказался немного поменьше первого — и рядом с ним стояла роскошная ель. Забини разговаривал с хозяином коттеджа так, словно был здесь не приглашённым гостем, а настоящим владельцем: собранный и до чёртиков уверенный в себе. Как ни странно, одетый по‑простому — никаких смокингов, только свитер и брюки. Он обернулся — и, конечно же, заметил её. — Ты, — произнесла Пэнси, — Опять ты здесь, Забини! Вдруг осознание пришло мгновенно и ударило сильнее, чем метель, атакующая окна. Это. Он. Всё. Организовал. В бешенстве Пэнси ринулась вперёд: пальцы сжались в кулаки, а сарказм готов был сорваться с языка хлеще, чем непростительное проклятие. Вселенная не просто шутила — она издевалась! И, похоже, решила проверить, сколько ещё Пэнси Паркинсон сможет выдержать, прежде чем окончательно взорвётся! Пэнси развернулась на каблуках так резко, что подол платья едва не хлестнул по ногам, и уже собиралась гордо уйти, всем своим видом показывая, что она не участвует в этом фарсе. Пусть Забини остаётся один на один со своей тщательно подстроенной ловушкой. — Я не собираюсь с тобой ужинать, — холодно бросила она, даже не глядя в его сторону. — Если это был твой гениальный план, поздравляю. Он провалился. — Пэнси, — сказал он ровно, почти устало, — перестань вести себя как маленькая. Эта фраза ударила точнее любого заклятия. Пэнси обернулась — взгляд её был острым, как стекло. — Прости? — протянула она. — Ты сейчас правда решил меня воспитывать? — Я решил, — так же спокойно ответил он, — что метель и запреты на трансгрессию вызывают у тебя скуку и злость, в хороший ужин — не лучший повод для истерик. Мы взрослые люди. И ты уже сбежала один раз. Так что сядь и поешь. Потом можешь ненавидеть меня сколько угодно. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Пэнси хотелось хлопнуть дверью, швырнуть что‑нибудь тяжёлое, доказать, что она не обязана быть разумной и вести себя, руководствуясь его сводом правил. Но желудок предательски напомнил о себе, заурчав, а злость — как это ни унизительно — начала отпускать. — Прекрасно, — процедила она. — Но не обольщайся, Забини. Это только потому, что я не собираюсь упускать шанс поесть за твой счет. — Я никогда не строю ложных иллюзий, — усмехнулся Блейз. — Так что у тебя ни единого повода для волнений, Паркинсон. Пэнси села напротив, выпрямив спину. Первые минуты прошли в натянутом молчании, которое нарушали только звяканье приборов и вой ветра за окнами. Пэнси исподлобья рассматривала Блейза. Он всегда выглядел… хорошо. И умел интриговать. Чёртов счастливчик судьбы. — Забавно, — сказала она с кривой усмешкой. — Ты, как я вижу, прекрасно устроился. Блейз, не поделишься секретом успеха? Блейз отпил вина перед тем, как ответить ей. — Если под успехом ты понимаешь богатую мать, — произнес он, — которая меняла мужей чаще, чем платья, и не утруждала себя вниманием к собственному сыну, то да. Я чертовски успешен. Его тон был сухим, почти безэмоциональным, и от этого слова резанули неожиданно глубоко, задев за живое. Пэнси замерла на секунду, затем фыркнула, отставляя бокал. — Поверь, — парировала Пэнси, — мои родители тоже не отличаются родительской теплотой. Так что поздравляю, Забини. Мы оба — результат идеального союза: деньги есть, а любовь не прилагается. Между ними снова повисла пауза, но на этот раз иная — не враждебная, а пропитанная честностью. Пэнси вдруг поняла, что злится не только на спокойствие Блейза, но и на то, что за этим спокойствием скрывается нечто знакомое: пустота, замаскированная успехом. И это открытие почему‑то делало его менее раздражающим — и куда более опасным. Ужин незаметно перетёк из холодного перемирия в странное, почти болезненное согласие. Они вспоминали Хогвартс — не войну, не Тёмного Лорда, а школьные годы, которые теперь казались чужой, неправдоподобной жизнью. Общие коридоры, завтраки за слизеринским столом, разговоры ни о чём и обо всём сразу, вечеринки в гостиной и подготовку к экзаменам. Пэнси неожиданно поймала себя на том, что улыбается. Она вспоминала, как Забини всегда редко вмешивался и как именно к нему Драко иногда поворачивался за подтверждением своих решений. Тогда это раздражало. А сейчас... Пэнси не знала, что и думать на этот счет.

***

Закончив ужинать, Блейз и Пэнси встали у огромного окна. Продолжала бушевать метель — снег шёл стеной, ветер пел унылую песнь, и мир снаружи выглядел так, будто его решили похоронить под пеленой. Пэнси прижала ладонь к холодному стеклу, чувствуя, как внутри что-то смягчилось. Возможно, всему виной вино. Или усталость. А, может быть, долго сдерживаемые слова. Она не сразу поняла, как начала говорить. Этот словесный поток был сродни истине. — Я не могу его забыть, — произнесла она, глядя не на Блейза, а в снежную пустоту. — Малфоя. Это унизительно, я знаю. Но как будто всё, что было до… было настоящим, а сейчас — нет. Я погрязла под стеклянным куполом, Блейз, и мне страшно. Блейз не сводил с нее глаз, а его ладонь внезапно легла ей на спину. — Ты не можешь забыть не его, — сказал он ей. — А то, что сама выдумала. Как и вашу «великую любовь». Пэнси усмехнулась. Захотелось курить. Жаль, сигарет с собой не оказалось. — И какое тебе до этого дело? — насмешливо спросила она. — Потому что ты не выходишь у меня из головы уже не первый год, — спокойно признался он— Ты как опасная кобра. Шипишь и уверена, что весь мир — твой враг, и поэтому должна ужалить всех первой. — Самое романтичное признание в любви за всю историю, Забини, — Пэнси фыркнула, криво усмехнувшись. — Зато честное, — поправил Блейз. Метель за окном выла, как живое существо, а между ними повисло напряжение, совсем не похожее на злость. Пэнси почувствовала, как внутри что‑то сломалось. И, пожалуй, это пугало сильнее всего. Раз уж они заговорили о правде, то она должна признаться в том, что устала от одиночества. В этот момент Пэнси пронзил болезненный порыв, от которого невозможно увернуться. Она встала к Блейзу слишком близко — и в следующую секунду уже целовала его: жадно и отчаянно, так, будто пыталась доказать себе, что тепло чужого тела и объятия крепких рук спасут её. Губы Блейза, а затем и язык ласкали её уверенно, перенимая инициативу, стирая накопившийся груз, сотканный из злости, усталости, тоски, обиды и одиночества. Низ живота наполнился жаром желания. Пэнси почувствовала, как по щекам внезапно потекли слёзы, которые Блейз стёр новыми, более трепетными поцелуями. У неё голова шла кругом от его напора и от того, как Забини соблюдал идеальный баланс нежности и власти. Его руки сомкнулись вокруг неё. Она уткнулась лбом в его плечо, дыша неровно и хрипло. — А ты не боишься, что я тебя отравлю? — почти насмешливо прошептала Пэнси. Блейз отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его улыбке мелькнуло что-то хищное и опасно притягательное. — Я найду противоядие, — ответил он. — Но приятно знать, что ты беспокоиться за меня. Этот честный ответ свёл её с ума. Она снова поцеловала его, прижимаясь бёдрами к его телу. Одежда мешала, казалась лишней, и они избавлялись от неё торопливо, перемещаясь к дивану. Вернее, Блейз нёс её, не переставая целовать шею. Метель за окном выла, камин отбрасывал тени на стены, а их прикосновения друг к другу открывали что‑то давно забытое. Впервые за долгое время Пэнси не нужно было ни нападать, ни защищаться.Блейз укротил её, кобру, своим напором. И Пэнси позволила этому случиться. Пэнси почувствовала, как напряжение внутри неё вдруг пропало. Его губы на её губах, его руки на её теле воспринимались правильно и помогали забыть о холоде прошлого, о Драко, обо всех этих цепях, которые держали её слишком долго. Блейз, наверное, оказался прав. Она и впрямь была как кобра, всегда настороже, готовая ужалить. Но Забини сумел найти к ней свой подход. И этого оказалось достаточно, чтобы Пэнси могла наконец отпустить все и раствориться в моменте, доверившись кому‑то вновь.

***

Утро подкралось к ним. Метель, которая всю ночь терзала горы, стихла, оставив после себя новый слой снега. Пэнси сидела на диване, закутавшись в мягкий плед. Она смотрела на Блейза, который стоял у окна с чашкой кофе в руках, и решилась задать вопрос: — Ты… жалеешь? В его глазах не было ни насмешки, ни раздражения — только странная мягкость, которая так редко появлялась. Он сделал несколько шагов ближе, аккуратно поднял её с дивана и посадил к себе на колени. Тепло его тела обжигало и напоминало о прошедшей ночи.. — Слушай, — начал Блейз, — а давай уедем вместе в Италию& Там тепло, солнце, море… климат, подходящий для змей. Для таких, как ты, которые не любят холод. — Зачем тебе это? — Пэнси приподняла бровь. — Потому что я хочу показать тебе, — продолжил он, — как выглядит «великая любовь». А если не получится — придумаем что-то другое. Вместе На мгновение Пэнси не знала, что сказать. Обычно она была готова вставить колкость, сделать острое замечание, чтобы держать дистанцию. Но сейчас… сейчас не хотелось ничего язвительного. Не хотелось прятать чувства за маской гордого одиночества. Поэтому она просто дернула уголком губ вверх, подставляя шею для поцелуя. Солнце, пробивавшееся сквозь остатки метели, залило комнату светом, и Пэнси почувствовала странное спокойствие. На коленях у Блейза все прошлые тревоги вдруг казались далёкими. Она не знала, что будет дальше. Не знала, свяжет ли их «великая любовь», о которой говорил он. Но впервые за долгие годы она осознала: буран перестал терзать её бедное сердце. И это ощущение оказалось таким редким, таким непривычно сладким, что улыбка на её лице невольно растянулась.