— «О небе и запретном».

Смотря в голубое небо, нельзя не отметить его красоту — эти белые облака, которые так редко можно увидеть в Петербурге. Они медленно плывут по необъятным просторам голубого полотна, порой принимая причудливую форму. Казалось бы, всё это так просто и вполне доступно, но лишь немногие могут остановиться где-нибудь на мостовой и созерцать это простое величие. Кому-то небо напоминает о свободе, кому-то — о чём-то совершенно далёком, нежеланном. Кто-то просто мечтает, кто-то читает молитву, а для кого-то это голубое небо с белыми облаками является источником вдохновения. А ему оно напоминало родные глаза... Остановившись у одного из каналов, певец свободы, революционер и талантливый поэт (таковым его знали в "своих" кругах) смотрел в небо, чуть затаив дыхание. Это чистое голубое небо без единой мрачной тучи завораживало. Хотелось остаться здесь, просто молчать, смотреть, вспоминать. Отчего-то этот чистый небосвод напоминал ему о сердечном друге, который каждую ночь являлся во снах или мыслях. У него были такие же чистые голубые глаза. Они смотрели обычно с какой-то непонятной жалостью, с огорчением, будто он знал. Знал о том, что ночами поэт не спит, растрачивая бумагу и чернила, чтобы красивыми словами описать пылкое, но такое наивное чувство. Как будто эти глаза с бликами вместо мягких облаков видели каждую царапину на душе и сердце. Словно он знал обо всём: о каждой мысли, о каждом невысказанном слове, обо всех стихах и о каждом кошмаре, где его нет. Наверняка, если бы обладатель всех этих замечательных глаз в самом деле всё знал, то лишь посмеялся бы. «— Кондратий Фёдорович, да Вы, кажется, вновь простужены», — точно услышал бы поэт свой адрес, открой он истинное своё чувство. Это расстраивало ещё больше, чем мысли о том, как близок и недоступен был князь. Он часто посещал дом Рылеевых, достаточно встречался с самим поэтом, иногда даже задерживаясь и слушая несколько новых строк. Но даже этому Кондратий радовался, как ребёнок. Настолько нравилась ему улыбка этого мужчины, что однажды Рылеев не сумел удержать мысли лишь в своей голове. — Екатерина Ивановна, позвольте нескромный вопрос? — поэт помнил, как сейчас: зал Большого театра, множество гостей на своих местах. Он помнил, как жена Трубецкого, увидев его в толпе, счастливо объявила о своём успехе: Сергей тоже был здесь. — Задавайте, Кондратий Фёдорович, пока ещё нам позволяет время. — князя рядом не было, как бы революционер не желал его видеть. Явно не волнуясь, он вдруг выпалил на одном дыхании, совершенно буднично: — А Сергей Петрович хорошо целуется? От этого воспоминания щёки залились румянцем, а взгляд опустился с чистого неба на тёмную гладь Невы. Это был настоящий позор. И Рылеев видел, как смутилась Екатерина Ивановна. Ни в коем случае её он не оповестил о своих сердечных терзаниях. Он не собирался нарушать их семейное счастье, зная, как Сергей любит свою жену. Но это убивало, резало, душило. И, глядя на тёмную реку, Кондратий поджал губы. В горле встал ком, путались в голове мысли. Возможно, он так и остался бы мёрзнуть здесь, посреди улицы, пока мысли съедали бы изнутри, взгляд направлен был в никуда. Всё вокруг перестало бы иметь хоть какое-то значение, если бы не знакомый до укола в сердце голос. — Кондратий Фёдорович, чего на сквозняке стоите? Мало болеете? — поэт обернулся, тут же останавливаясь на глазах. Не интересовали сейчас черты лица или тёмные волосы. Неважно, как красиво бы сидел на широких плечах мундир. Важны были лишь глаза, в которых только что плескались искорки радости, а теперь читалась привычная жалость. — У вас всё хорошо? Вы не больны? Выглядите весьма подавленно. — Всё прекрасно! — соврёт Рылеев, натягивая улыбку. Но Трубецкой даже не пытался верить. Всё было видно по глазам. Он знает...