Побег из Сеула, или Кудахтанье на рассвете

      Вечером, вымывшись и побросав трофеи у колодца — таз, ведро-инвалид, тряпку — как памятник собственному триумфу, они с воодушевленным чувством отправились к тёте Ли, неся большой, вымытый до блеска глиняный горшок. Тётя Ли, принимая банку, лишь хмыкнула, оценив их чистые, но всё ещё потерянные лица. — Молока, говорите.. — буркнула она, уже наливая густую, пахнущую сеном струю в банку. — На, держите. И картошку. И слушайте сюда.       Она поставила полную банку на стол и ткнула пальцем в сторону их дома.       — Печь-то вы, я смотрю, так и не поняли. И воду, дурачки, искать не умеете. Вентиль-то где, думали?       Тэхён и Чонгук переглянулись.       — Вентиль? — осторожно переспросил Чонгук.       — Ну да, вентиль! Чтобы вода была! Вы что, думали, там, в умывальнике, кран просто так? Там система! — тётя Ли закатила глаза, будто объясняла что-то слепым котятам. — Дядя Пак, хозяин ваш по городскому проекту тут всё переделывал, да недоделал, укатил обратно. Говорил, помогал ему один русский мужик, эмигрант, который здесь недалеко поселился лет десять назад. Тот, видать, толк в тепле знал, не чета нашим мастерам. Он эту печь и переложил. Так вот, за ковром, в углу, дверца маленькая, а за той дверцей — маленькая комнатка. Душ, раковина, всё как у людей в городе. Там вентиль. Повернёте на пол-оборота — и будет вам вода. А то по колодцам лазите, как в каменном веке. А потом она добавила:       — И это ещё не всё. Печка-то у вас не просто греет. Рядом, за стенкой, бак стоит. Вода в нём от печи греется, будет у вас и горячая вода. А еще поищите, может хозяин оставил инструкции.       Они стояли, переваривая информацию. За ковром душ. Вентиль. Бак с горячей водой. Это звучало как магия, спрятанная в самом сердце их скрипучего кошмара.       Возвращались они уже в густеющих сумерках, неся драгоценный глиняный горшок с парным молоком, свёрток с картофелинами и знание, способное перевернуть их быт. Едва переступив порог, они устремились к ковру. Под тяжёлым половиком обнаружилась аккуратная деревянная дверь. Чонгук повернул ручку.       Тёплый свет из комнаты упал на их изумлённые лица. Это была не крошечная каморка, а полноценная, пусть и небольшая, ванная комната. Чистая плитка на полу, душ, белоснежный унитаз и — что поразило больше всего — огромное зеркало во всю стену, в котором отразились их собственные, широко раскрытые глаза.       — Ух ты... — выдохнул Чонгук, шагнув внутрь. Воздух пах свежестью и лёгкой сыростью. Тэхён подошёл к раковине, под которой чётко виднелся латунный вентиль. Он повернул его. Тишину разрезал шипящий звук, а затем из душевой лейки хлынула ровная, мощная струя чистой, холодной воды.       — Вот это да, — прошептал Тэхён. — Мы мучились с ведром, а здесь... целый оазис.       — Не оазис, — поправил Чонгук, проводя рукой по холодной кафельной стене. — Цивилизация. Спрятанная за ковром. Как сон.       Ободрённые, они растопили печь — на этот раз быстро и почти без усилий, следуя инструкциям тёти Ли. Пока картошка пеклась в золе, занялись уборкой. Энтузиазм от открытия превратил рутину в ритуал. Они вытряхнули половики, протёрли пыль, аккуратно застелили кровати. Дом преображался на глазах, наполняясь не только теплом, но и ощущением настоящего, почти домашнего уюта.       Запах печёной картошки выманил их обратно к очагу. Они ели, сидя на полу, запивая сладким молоком, и тишина между ними была тёплой и насыщенной, как сам вечер.       — Знаешь, — тихо начал Тэхён, глядя на пламя, — сегодня утром я думал, что мы сбежали от всего. А оказалось, мы просто не там искали.       — Мы искали сложное, — ответил Чонгук. — А ответ был за ковром. В прямом смысле.       Он подтянулся ближе. Их плечи, бёдра, босые ноги почти, почти соприкоснулись в тесном, тёплом пространстве перед огнём. В доме становилось по-настоящему жарко, душно, и Тэхён сбросил с себя толстовку, оставаясь в одной футболке, которая тут же прилипла к спине тёмным пятном. Чонгук следил за его движениями — за тем, как огонь вырисовывает тенью линию его ключицы, как мокрая от жары ткань обтягивает плечи, — и в его тёмных, почти чёрных в этот момент глазах отражались не просто язычки пламени, а целые, бушующие костры.       — Спасибо, — вдруг сказал Чонгук, совсем уже тихо, так, что слова едва пробились сквозь треск очередного полена.       — За идею с побегом в эту… чащу бытовых неурядиц? — Тэхён фыркнул, но в его фырканье не было злости. — Она же пока что оборачивается чередой эпичных провалов.       — Не за идею, — Чонгук покачал головой, не отрывая взгляда. — За то, что позвал именно меня.       Тэхён обернулся к нему. Расстояние между их лицами в полумраке, нарушаемом только пляшущим, а теперь уже почти гипнотическим светом, внезапно сократилось до сантиметров, до тёплого, сладковатого от молока дыхания. Он видел каждую отдельную ресницу, отбрасывающую длинную, дрожащую тень на смуглую щёку Чонгука, крошечную царапину на подбородке, оставшуюся, вероятно, от утренних битв с дровами, лёгкую, почти невидимую родинку у виска. Чувствовал густой, сладковато-пряный запах парного молока, древесного дыма и просто него — запах пота, чистого хлопка и чего-то неуловимого, своего, — исходящий от нагретой кожи.       — С кем же ещё? — голос Тэхёна сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. Он чувствовал, как по его спине, по животу пробегают мелкие, огненные мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. —Только ты. Ты всегда готов просто… пойти. Без лишних вопросов, страхов и плана на пять лет вперёд.       — Пойти за тобой, — поправил Чонгук, и его слова не были вопросом или шуткой. Они были тихим, твёрдым, неоспоримым утверждением. Констатацией закона природы, вроде того, что вода мокрая, а петухи — садисты.       Их взгляды сплелись в плотный, горячий, невидимый узел, который, казалось, туже затянулся где-то под рёбрами, в самой солнечной впадине. Шум в ушах Тэхёна — бешеный стук собственного сердца, гул крови в висках — полностью заглушил треск огня, скрипы дома и тихое посвистывание чайника на углях. Он видел, как взгляд Чонгука, тёмный, бездонный и невероятно серьёзный, опустился на его губы, задержался там на долгую, тягучую, мучительную долю секунды, а потом снова поднялся, чтобы встретиться с его взглядом. И в этом взгляде было всё: немой вопрос, терпеливое ожидание, запретная, трепетная нежность и та самая неукротимая решимость, с которой он крутил ручку колодца, не сдаваясь.        Что-то громко, почти злорадно щелкнуло за окном— и хрупкий, натянутый до звона в ушах момент разрядился, лопнул, как мыльный пузырь, коснувшийся колючей травы. Чонгук медленно, будто сквозь силу, с глубоким, почти ощутимым вздохом отвел глаза, снова улёгся на ковёр, уставившись в закопченный потолок, где по-прежнему плясали огненные блики.       — Завтра, — произнёс он с какой-то новой, взрослой, взвешенной решимостью в голосе, которая звучала как обет, — я попрошу тётю Ли научить меня доить корову. Она вчера обмолвилась, что может показать, если руки не из…хмм… вообщем на месте растут. Надо же нам чем-то отрабатывать молоко и картошку. Нельзя же вечно быть нахлебниками, вызывающими жалость у местных.       — Только если Зорька не примет тебя за странного, мускулистого конкурента в борьбе за внимание тёти Ли, — выдавил из себя Тэхён, пытаясь вернуть в голос привычную, лёгкую, отстранённую игривость, хотя сердце все ещё колотилось где-то в горле, а ладони были холодными и влажными. — Или за большую, назойливую муху, от которой нужно отмахиваться хвостом. Будь осторожен, я слышал, у них удар хвостом — как удар боксера в его лучшие годы.       Они легли спать поздно, когда огонь в печи уже догорал, превратившись в горстку румяных, дышащих жаром углей, похожих на глаза спящего дракона. Снова на двух раздельных, узких кроватях. Но на этот раз тишина, опустившаяся между ними в полной, деревенской темноте, была совершенно иной — густой, плотной, электрически заряженной, как воздух перед летней грозой, когда кожа покрывается мурашками от одного только ожидания. И когда Чонгук через час, уже почти на грани сна, тихо, с придыханием позвал из своей темноты:       — Хён… спишь?       — Нет,— Тэхён ответил так же тихо, сразу, без раздумий, — Холодно?       — Немного. От печи жар идёт стеной, а от окна тянет ледяной нитью. Как в сауне с открытой форточкой на Северном полюсе.       Тэхён, который только начал согреваться под одеялом, вздохнул.       — Так сдвинь свою кровать ко мне. Просто поставь их вплотную. Образуем единый тепловой контур.       Идея показалась гениальной в своей простоте. Поднявшись, они, сонные и потрёпанные, с громким скрипом и стоном половиц сдвинули две кровати, убрав между ними щель.       Лежали на спине, плечом к плечу, бок к боку. Тепло от тела Тэхёна медленно разгоняло холод, забравшийся под одеяло Чонгука. Тишина снова стала густой, но теперь в ней не было прежнего электрического напряжения — только усталость, тепло и что-то невероятно простое и правильное.       Тэхён повернулся на бок, лицом к Чонгуку, в поисках более удобной позы. Его губы в темноте, случайно, мягко уперлись в тёплую кожу шеи Чонгука, чуть ниже уха. Он не собирался этого делать — просто так вышло.       И тогда Чонгук резко, всем телом, вздрогнул. Не отстранился, а именно задрожал — мелкой, частой, почти неконтролируемой дрожью, которая пробежала от пяток до макушки. — Хён… — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный чего-то такого, от чего у Тэхёна само сжалось внутри. — Что ты делаешь? Мне… больно. Тэхён мгновенно отпрянул, как обжёгшись. В голове панически пронеслось: «Задел случайно? Ударил? »       — Прости! — вырвалось у него, и он попытался разглядеть в темноте лицо Чонгука. — Я не хотел, я нечаянно, я…       — Не там больно, — перебил его Чонгук, и его шёпот теперь звучал сдавленно, будто сквозь стиснутые зубы. Он тоже повернулся, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Тэхён чувствовал его прерывистое, горячее дыхание. — Не там… Мне больно здесь, хён, в сердце. Мне больно от каждого такого прикосновения. Мне больно просто смотреть на тебя и обнимать, и… не мочь. Ведь я уже так давно…       Он не договорил. Не успел. Потому что Тэхён, не выдержав этого разрывающего голоса, этой дрожи, этой исповедальной боли, прикоснулся к его губам своими. Сначала просто, несмело, касанием, вопросом.       Ответ был мгновенным, яростным и таким жарким, что темнота вокруг словно вспыхнула. Чонгук ответил на поцелуй с такой долго сдерживаемой страстью, что Тэхён на мгновение потерял дыханье. Их губы сплелись в горячем, отчаянном единении, которое было и вопросом, и ответом, и криком, и утешением одновременно. Чонгук протяжно, глухо застонал прямо в его губы — стон облегчения, томления и неподдельного, жгучего удовольствия.       Они целовались, будто пытались наверстать всё потерянное время, все невысказанные слова, все украдкой брошенные взгляды. Руки сами находили путь — спутывались в волосах, скользили по спине, притягивая ближе, стирая и без того несуществующие границы между ними. Они обнимались так тесно, что, казалось, одно дыхание на двоих, одно бьющееся в унисон сердце.       Их усталость растворилась в этом пламени. Они целовались долго, страстно и нежно, пока губы не онемели, а в теле не осталось ни капли напряжения, только сладкая, умиротворяющая истома.       Так, сплетённые воедино в тёплом клубке под одним одеялом, в полной, наконец-то честной тишине, они и уснули. Сон накрыл их мгновенно и безмятежно, как тёплое покрывало.       А на утро, когда первые лучи солнца, только начали золотить край подоконника, тишину вновь, торжествующе и безжалостно, разрезал знакомый самурайский клич:       КУ-КА-РЕ-КУУУ!       Но на этот раз, даже вздрогнув, они не расслабились. Чонгук лишь глубже зарылся носом в тёплую кожу Тэхёна у себя под щекой, а тот, не открывая глаз, улыбнулся в его волосы. Новый день начинался. И всё в нём было уже иначе.