Часть 5 Гуси-психологи и баня с перчинкой
18 января 2026 г., 18:10
Утро после дойки Зорьки было особенным. В руках у Чонгука бидон с парным, ещё тёплым молоком, от которого вился сладковатый запах. В руках у Тэхёна — свёрток, перевязанный бечёвкой, из которого доносился божественный аромат свежайших булочек с корицей, подарок тёти Ли за «трудовые подвиги». Они шли по пыльной деревенской дороге к своему скрипучему дому, и мир казался им идеальным: солнце грело спины, в траве стрекотали кузнечики, а они были просто двумя парнями, а не «мировыми айдолами». Эта мысль — что их здесь никто не знает, — была слаще любой булочки.
На повороте, у самого дома, где дорога упиралась в заросли дикой малины, они увидели соседей. Мужчина и женщина лет шестидесяти возились у калитки свежеокрашенного, ухоженного домика. Мужчина, крепкий, с седыми вихрами и лицом, обветренным суровым солнцем, орудовал рубанком. Женщина, с добрыми лучистыми глазами и в ярком платке, развешивала на верёвке бельё, которое хлопало на ветру, как паруса.
— Здравствуйте, — окликнула их женщина, первая заметившая гостей. Голос у неё был низким, хрипловатым от смеха, каким говорят после долгой и хорошей жизни. — А вы к дяде Паку новосёлы?
— Да, мы, — улыбнулся Тэхён, чувствуя странную, мгновенную симпатию.
— О, рады познакомиться! — мужчина, отложил рубанок и вытер руки об фартук. — Саша, а это моя жена Ира. Мы тут недавно сами, года три. Из Пусана сбежали, на пенсии. Шум, гам, а душа просит тишины да земли под ногами. Дети в городе остались, навещают.
Говорил он с едва уловимым, певучим акцентом, смягчая согласные, и в его речи проскальзывали словечки, которые Тэхён и Чонгук слышали разве что в русской речи, когда они были в Москве или, когда мистер Ли разговаривал по телефону со своими дальними родственниками.
— А мы... на отдыхе, — осторожно сказал Чонгук, обмениваясь с Тэхёном быстрым взглядом. Ни тени узнавания в глазах новых соседей не было. Только простое, деревенское любопытство. Это было освобождением.
— Отдыхать — это правильно! — одобрительно кивнул Саша. — А у меня тут, глядите, банька своя есть. С парилкой. Настоящая. Как в Сибири у моих родителей была. Вы обязательно приходите вечерком! Попаримся, поговорим. Ира пирогов напечёт.
— Спасибо, с удовольствием, — ответил Тэхён, и это была чистая правда. Посетить баню и попариться после деревенских трудов казалось раем.
Домой они шли в приподнятом настроении, обсуждая неожиданную встречу. Но райский покой длился ровно до их калитки. На пороге, возле покосившегося крыльца, восседала утка. Она расхаживала важной, переваливающейся походкой, словно модель на подиуме, демонстрируя своё глянцевое цветное оперение и ярко-оранжевый клюв. А по двору, как часовые, вышагивали два огромных белых гуся с шишками на клювах.
Увидев хозяев, гуси замерли. Шеи, гибкие и длинные, как змеи, вытянулись в их сторону. Чёрные бусинки-глаза уставились не моргая.
— Милые... — неуверенно начал Чонгук.
Его слова утонули в громком, угрожающем ШШШШИИИП! Один из гусей, явно альфа-самец, сделал выпад, вытянув шею и раскрыл клюв. Второй тут же поддержал его, захлопав мощными крыльями с таким звуком, будто кто-то трясёт огромным брезентовым полотном.
— Офигеть, — выдохнул Тэхён, инстинктивно отступая на шаг.
Это было ошибкой. Гуси, словно получив сигнал, рванули вперёд. Их шипение переросло в гогот, полный негодования и территориальных претензий. Они неслись, странно ковыляя на перепончатых лапах, но с удивительной скоростью, целиком заполняя собой пространство двора.
— Бежим! — крикнул Чонгук, но было поздно.
Они метнулись к крыльцу, но путь преградила утка, которая вдруг проявила недюжинную храбрость и зашипела, тычась клювом в их голени. Бидон с молоком в руке Чонгука страшно ограничивал манёвренность. Тэхён, пытаясь увернуться от клюва, нацеленного в его икру, поскользнулся на мокрой от росы траве. Свёрток с булочками вылетел из его рук, ударился о землю и развернулся, обнажив душистые, аппетитные кругляши.
На секунду гуси замешкались. Их чёрные глазки переметнулись с убегающих людей на более осязаемую добычу. Альфа-гусь издал короткий, повелительный звук, и вся троица набросилась на булочки с таким рвением, словно это был враг, которого нужно не просто победить, но и уничтожить до крошки.
Чонгук и Тэхён, воспользовавшись передышкой, выскочили за калитку и, не сговариваясь, рванули обратно к дому тёти Ли.
— Что опять?! — была первая фраза тёти Ли, увидевшей их запыхавшиеся, испуганные лица. — Что случилось? Медведь в огороде?
— Хуже! — выпалил Чонгук, хватая воздух. — Гуси-террористы! И утка-подрывница!
Они захватили двор и отняли... отняли... — голос его дрогнул от несправедливости, — булочки!
Тётя Ли закатила глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот вывалятся и покатятся по полу. Громко, со значением вздохнув, она сняла с гвоздя у двери тонкий, гибкий прутик.
— Пошли, бестолковые. Это ж гуси Хванов, с другого конца. Каждое утро с речки домой идут, ко всем заглядывают. Выпрашивают вкусняшки. Они и увидели чужих, а вы… дураки, ясно дело испугались. Гуси — они ж как собаки: чуют страх за версту. Бегут за тем, кто бежит.
Она шествовала впереди них, прутик покоился на её плече, как маршальский жезл. На их дворе троица пернатых бандитов как раз заканчивала пиршество. Увидев тётю Ли, гуси сразу сбавили пыл. Альфа-самец даже попытался сделать вид, что просто гуляет, но прутик мягко щёлкнул его по боку.
— А ну, пошли отсюда, обормоты! Хваны вас перекормят! — скомандовала тётя Ли, и её голос, отточенный на поколениях непослушной скотины, сработал безотказно.
Гуси, нехотя погоняя утку, послушно заковыляли прочь, к своему концу деревни, оборачиваясь и бросая на ребят взгляды, полные немого укора: «И с такими скупердяями ещё делиться двором придётся...»
— Вот и всё, — сказала тётя Ли, с удовлетворением наблюдая за отступлением. — Булочки ваши, я вижу, сработали как выкуп. Теперь они вас запомнили. Как данников. Придётся теперь иногда подкидывать. А то будут мстить. Гуси — они злопамятные и большие психологи. Вы уж смиритесь. Теперь это ваши... надзорные органы на перьях.
Вечером, слегка оправившись от пернатого блицкрига, они отправились к Саше и Ире. Баня стояла отдельным срубом, от которого валил густой, ароматный дымок, пахнущий берёзой и чем-то бесконечно уютным.
Испытание началось сразу. Парилка встретила их волной жара, от которого захватывало дух. Воздух был густой, обжигающий, но не сухой, а напоённый паром. Саша, красный как рак и счастливый, окатывал камни ледяной водой, и каждый всплеск вызывал взрыв ПШШШШ, заставляющий кожу покрываться мурашками.
— Лёгкий пар! — гремел Саша, усаживая их на полок и принимаясь охаживать берёзовыми вениками. Процедура напоминала одновременно массаж, экзекуцию и ритуал очищения. Веники хлестали по спинам, смывая, казалось, не только грязь и усталость, но и весь городской налёт, все остатки пафоса. Тэхён кряхтел, Чонгук смеялся сквозь слёзы, а Ира снаружи кричала: «Саш, не забивай насмерть гостей!»
После первого захода, когда они вывалились из парилки, задыхаясь и сияя, как варёные раки, прыгнули в деревянную бочку, с ледяной водой. Саша подал им по стопке прозрачной жидкости из немаркированной бутылки.
— Это — согреться. Натуральное, сам делал. На свёкле. Чистый продукт!
Первый глоток «чистейшего продукта» обжёг горло, пищевод и, казалось, добрался до самых пяток, превратившись по пути в расплавленное железо. Чонгук выдохнул со свистом, а Тэхён попытался прокашляться, но кашель не шёл — дыхание было украдено.
— Ну как? — сиял Саша.
— О... очень согревающе, — прохрипел Тэхён.
— Юнги... Юнги-хена не хватает, — наконец выдавил Чонгук, когда к нему вернулся дар речи. — Он бы оценил.
Но после второго захода в парилку и ледяной бочки во дворе, куда они ныряли с диким визгом, самогон показался уже не пыткой, а логичной, почти необходимой частью процесса. Он грел изнутри, растворяя остатки скованности. После третьей стопки и очередного прыжка в ледяную воду мир поплыл в приятной, тёплой дымке. Они смеялись над историями Саши о Пусане, слушали ностальгические рассказы Иры о детях, и никто не спрашивал, чем они занимаются в «большом мире». Они были просто соседями.
Возвращались они поздно, шатаясь и поддерживая друг друга, как два счастливых, перегретых маячка в тёмной деревне. У своего крыльца они замерли. На пороге, прижавшись друг к другу, в пушистом клубке из перьев и мирного посапывания, спали два гуся и утка.
— Опа, — тихо фыркнул Чонгук. — Кажется, наши надзорные органы встали на пост. Или... просто приняли нас.
— Думаю, булочки сработали, — улыбнулся Тэхён, осторожно переступая через спящую стражу. Гусь-альфа приоткрыл один глаз, буркнул что-то неразборчивое на своём языке и засопел дальше. — Теперь у нас есть домашние питомцы. Только очень самостоятельные и с чёткой позицией по булочкам.
Печь топить уже не было сил. Они накрылись всеми одеялами, какие нашли.Их поцелуй в темноте был сладким от остатков мёда с пирогов Иры бесконечно нежным. Они уснули мгновенно, сплетённые в один сонный, тёплый узел, в полной, заслуженной тишине.
Которую утром, разумеется, торжествующе и безжалостно разрезал:
КУ-КА-РЕ-КУУУ!
Они вздрогнули в унисон, но уже не от испуга, а просто по инерции. Чонгук, не открывая глаз, потянулся губами к виску Тэхёна. Тот провёл рукой по его спине.
И тут в дверь раздался настойчивый, чёткий стук.
Чонгук, морщась, отлепился от Тэхёна, натянул первые попавшиеся шорты и, потягиваясь, побрёл к двери, потирая глаза. Он щёлкнул щеколдой, распахнул дверь, и утреннее солнце ударило ему в лицо.
На пороге, в идеально чистых кроссовках, с лёгкой улыбкой и сумкой через плечо, стоял Намджун. За его спиной, чуть поодаль, виднелись смутные фигуры ещё людей в кепках.
Мозг Чонгука, ещё наполовину застрявший в мире снов, гусиных стражей и самогонных паров, медленно переваривал картинку.
— Привет, беглецы, — сказал Намджун, и его голос прозвучал как гонг, возвещающий о конце одной эры и начале другой. — Ну наконец-то мы вас нашли.
Чонгук молчал секунду, глядя на него широко раскрытыми глазами. Потом медленно, очень медленно обернулся к комнате, где Тэхён уже приподнялся на локте, насторожённый его молчанием.
— Хён, — голос Чонгука был совершенно плоским. — У нас... гости из прошлой жизни. И, кажется, отпуск только что закончился.
А на крыльце, пробуждённые голосами, зашевелились и недовольно зашипели три пернатых стража. Новый день начинался. И он обещал быть гораздо сложнее, чем битва с печью, гусями и даже самогоном.
