Родинки

«Ты или крестик сними, или трусы надень». Илья Розанов — абсолютный мудак в квадрате, и об этом знают все: полный состав Монреаля, «Бостонские медведи», папарацци и тренеры. Самовлюблённый, заносчивый, отвратительный — как ни крути, с какой стороны ни рассматривай. Можно ставить в палату мер и весов. Розанов невыносим. Об этом Шейн знает больше, чем окружающие. Больше, чем всё человечество, если не брать в расчёт его конченую семейку. А самое отвратительное — это родинки. Бессчётное количество ярких точек, раскиданных по его телу, спрятанных под шлемом и формой. Родинки поселились у Шейна под черепной коробкой. Ползают днём и ночью, забираются глубоко-глубоко, выворачивают мозг наизнанку, живут в нижнем ящике с яркой пометкой «дай». К этим родинкам тянутся пальцы. Их бы выплюнуть поскорее, но рот топит вязкой слюной при каждом взгляде на обнажённую кожу соперника, и приходится сглатывать — нервно, в сторону, с краской на скулах. Шейн никогда не признается, какого цвета у него вибратор, и ему б дали имя — Розанов — но он так плох, так плох, этот бездушный кусок тёмного пластика, что его место в помойке. Родинки цвета кофе живут внизу живота. Тянут, скручивают, сладко ноют. Расползаются под светлой кожей, зудят под рёбрами и в запястьях — их не выловить и не вытравить, как ни старайся. Царапай ногтями, вгрызайся зубами в синие вены, души тренировками, ударами клюшкой по шайбе — каждое утро стои́т. И можно списать стояк на природу, но у этой природы есть имя. Илья. Имя, которое заставляет сердце биться быстрее. Иногда Шейну кажется, что родинки свалятся на язык. Если, к примеру, взять член Розанова в рот и двигаться неумело. Вылизывать ствол неаккуратно и мелко трястись в попытках припрятать зубы, нервными пальцами щупать упругие бёдра, через раз задыхаться, капать слюною на пол. Тогда Илья вздрогнет, крепко схватит за волосы, толкнётся членом поглубже в рот — и родинки с рёбер свалятся на лобок, а с него — на язык. И рот будет в семени и коричневых точках. С чем-то горьким на языке: то ли кофейный осадок, то ли остаточный привкус биологических жидкостей. Конечно, Розанов над ним издевается. Когда моется в душе, безумно близко стоит, натирает гелем тело, сложенное из одних только мускулов. Демонстрирует спину, кубики пресса, крепкие мышцы ног и член — нагло, совсем не стесняясь. На, мол, смотри в своё удовольствие, думай, что делать с эрекцией. И везде — родинки-родинки-родинки. Они на руках, на внимательных пальцах, в самом Шейне, когда те входят внутрь, расслабив вход. Шейн сжимается — от ожидания боли и непривычного лёгкого жжения, от неловкости ситуации, от того, как сладко ладонь накрывает головку члена. Пока губы Шейна целуют, срывая охрипший мат. Целуют шею, лицо, так жадно, словно Розанов собрался сожрать все веснушки. Смазка приятно пахнет — шоколадно-кофейно. Или Шейну так кажется, потому что дурацкие родинки. Это не больно — если расслабить мышцы и впустить палец глубже. Шейн догадывается, что плохо сосёт и трахается, скорее всего, тоже плохо. Но Розанова, чёрт бы его побрал, всё устраивает: он шумно дышит, хрипит, прижигает губами тело, неразборчиво шепчет с русским акцентом. Гладит по кругу тугие мышцы внутри, плавно растягивает, щупает, словно ищет. И, блядь, находит. Ведь это Розанов, а он, сука, умеет. Стон — грубый и сорванный; хорошо, хорошо, что их окружают не тонкие стенки отеля и соседи не слышат, как Шейну отказывает хвалёная выдержка. Удовольствие ломит по позвонкам, заставляя спину прогнуться; поджимаются пальцы ног. И был бы ледовый каток под спиной, а не упругий матрас — расплавился бы до кирпичей. Веки закрыты, но в темноте яркие вспышки перемешаны с родинками. Мелькают в такт пульса в висках, сбитого наглухо, рваного, оглушающего. Жаркие родинки с пресса Розанова вплавляются в спину Шейна. Перескакивают на лопатки, лезут под рёбра, сжимают лёгкие ласковой хваткой. Выглаживают поясницу, кусают за ягодицы, проходятся по мышцам спины — оставляют свои отпечатки везде, где кожа к коже. Шейну кажется, что он задохнётся. Слишком много и слишком растягивает, медленно, осторожно и под таким углом, что головка задевает все нужные точки. — Блядь, Розанов, — это единственное помещение, где он может позволить себе выстонать эту фразу. Каждое утро в кружке с горячим кофе плавают родинки.