Когда кровь говорит

Она попыталась дышать ровно, но у нее это плохо получалось. Тишина библиотеки давила так, будто стены слышали её мысли и только ждали, когда же она сделает шаг и не сможет повернуть назад. Гермиона сидела за столом, опустив ладони на гладкую поверхность, и смотрела на свои пальцы, будто они могли удержать её от дрожи, от ее страха, страха узнать правду. — Спокойно, — шепнула она себе. — Гермиона.. дыши спокойно. Она подняла взгляд на стенд ещё раз, на портрет, который не выделялся ничем — ни рамкой, ни подписью, ни позой. И от этого было еще страшнее. Если бы он был ярким, особенным, героическим, мозгу было бы легче объяснить, почему её так зацепило. Но он был обычным, слишком обычным для того, чтобы сердце так предательски сжималось. Гермиона резко закрыла глаза, как будто могла оттолкнуть картинку от себя, а потом снова открыла. И, наконец, сделала то, что у неё получалось всегда: попыталась перевести хаос в цифры. Она вытащила из сумки чернильницу, перо и чистый лист. Руки дрожали, но она заставила себя писать аккуратно. — Ладно… — прошептала она. — Ладно. Думай. Год рождения. Пальцы на мгновение замерли. Она написала. Поступление. Ей двенадцать, когда она поступила. Значит… Она начала считать, стирая и переписывая, потому что мозг, обычно быстрый и ясный, теперь работал будто в тумане. — Двенадцать… плюс… — она прикусила губу. — Поступают с двенадцати… первый курс… второй… Глаза снова метнулись к портрету. Подпись. Год выпуска. Она сглотнула. — Нет, — прошептала она, не понимая сама, кому возражает. — Не может быть так просто. Но цифры были упрямы. Она вычислила год. Потом ещё раз, чтобы убедиться, что не ошиблась. Потом в третий. 1973. Перо зависло над листом. — Выпускники… — тихо сказала она, будто это слово могло как-то укусить. В библиотеке было прохладно или же это ее так бросало в мороз. Свет от ламп падал мягко, неярко. Но Гермионе казалось, что воздух стал плотнее. Она встала, шаги в пустой библиотеке звучали глухо. Не страшно, просто слишком громко для такого времени. Она прошла между стеллажами, разыскивая нужный раздел. Старые альманахи, выпускные хроники, список учащихся по годам, архивы факультетов. Книги стояли ровными рядами, некоторые с кожаными обложками, некоторые с тканевыми корешками, на которых золотом выведены даты. Она пальцами провела по рельефным буквам: 1971… 1972… 1973… Вот, вот то что ей было нужно. Она достала том осторожно, будто вытаскивала что-то очень хрупкое. Книга оказалась тяжёлой и чуть пыльной, обложка холодила ладони, а на корешке были строгие цифры и печать школы. Гермиона прижала том к груди и вдруг поймала себя на детской, почти глупой мысли: Если я не открою — ничего не изменится. Но правда в том, что изменилось уже всё. Она села за стол, несколько секунд смотрела на закрытую книгу. Потом резко раскрыла, и начала искать, искать фото, фото того самого юноши который вызвал так много вопросов и эмоций на совместной фотке. Страницы зашелестели. Список. Фамилии, имена, факультеты, фото. Сначала её взгляд метался, как у пойманного зверька. Она заставила себя смотреть по порядку. Это должно быть просто: найти фото, найти фамилию, просто убедиться и успокоиться. Пожалуйста, пусть это будет просто совпадение. Она листала. Снова и снова возвращалась на одну страницу, потому что мозг цеплялся за каждую букву, как будто буквы могли прыгнуть и укусить, за каждую колдографию. Пальцы сжали край бумаги. И вот… она увидела, увидела его.. сердце сжалось. Гермиона остановилась так резко, будто кто-то схватил её за плечи. —Морозов.. стоп — встревожено говорила она сама себе — этого не может быть, это же какая-то ошибка, просто показалось.. Она закрыла глаза — и вдруг, будто вспышкой, в памяти всплыло письмо то самое первое письмо. То, которое она тогда перечитывала снова и снова, строчка за строчкой, не понимая, почему внутри всё странно сжимается. Сначала ей показалось, что чернила поплыли. Что это не то. Что это просто слово, случайное, чужое. Но оно стояло спокойно и уверенно, как камень на дороге. — Нет… — прошептала она. — Нет, нет… это… Сердце ударило сильно, так сильно, что в горле стало горячо. Она не знала, что сейчас чувствует. Её бросало между облегчением что это всё-таки не бред и ужасом, потому что если не бред… тогда что? — Это ничего не значит, — прошептала она себе, уже почти зло. — Это просто фамилия. Мало ли Морозовых. Но она сама себе не поверила. И вместо того, чтобы закрыть книгу и уйти, Гермиона сделала то, что делала всегда, когда боялась: пошла глубже, пошла на встречу правде. — Ладно…допустим — тихо сказала она. — Тогда идем дальше. Она поднялась и побежала к другой полке, побежала туда, где стояли летописи родов. Справочники по северным семьям. Родовые книги, по которым чистокровные ученики иногда готовились к урокам истории, а иногда… просто хвастались в разговорах, что о их семье есть книга. Ей было противно от одной мысли об этом, противно от того, что какая-то часть мира всё ещё измеряет людей фамилиями и кровью. Но сейчас ей явно нужно было не мнение мира, ей нужно было объяснение. Поэтому она начала искать. Пальцы пробегали по корешкам: Роды Севера. Том I… Том II… Семьи-основатели Колдовстворца… Хроники МОРОЗА… Она вытащила книгу с гербом Колдовстворца на обложке. Тяжёлая, старая, пахнущая пылью и чем-то металлическим. Открыла и нашла оглавление. Морозовы. Гермиона вдохнула так резко, что закружилась голова и мир на секунду поплыл. — Спокойно… — сказала она вслух. — Просто читай. Страница за страницей. Она читала жадно, не пропуская ни одной строчки. Годы, описания и факты. Она нашла, нашла фото того самого юноши, за которым шла, сердце зжималось все сильнее от переживаний, имя.. она не могла поверить, просто не могла. Гермиона несколько раз перечитала даты рождения. Сверила их со своими расчётами. Потом снова. — Совпадает… — прошептала она, едва слышно. Её ладони стали холодными. Внутри поднималось чувство, которое она не могла назвать. Как будто ей постепенно показывали дверцу, за которой она прятала саму себя. Она перелистывала быстрее. И быстрее. И ещё быстрее. Пока не дошла до конца главы. И вот там была короткая фраза. Сухая. Почти равнодушная, как будто речь шла не о людях. Одна из линий считается утраченной. О судьбе некоторых представителей рода сведений нет. Род к концу века фактически прекратил существование. Гермиона уставилась в эти слова. — Прекратил… — повторила она глухо — тогда я вообще ничего не понимаю. В груди что-то провалилось. — Как… — она сжала страницу, едва не порвав. — Как можно… просто исчезнуть, спрятать себя так, что даже волшебные книги не знают. Она резко закрыла книгу, будто книга виновата, и прижала ладони к лицу. Ей казалось, что сейчас её стошнит. Что сейчас она не выдержит и закричит, и библиотека услышит. Но она не закричала. Она заставила себя снова открыть хронику выпускников. Развернула на странице с фотографиями и опять сравнивать все что есть, все фото на которых он есть. Потому что иначе я сойду с ума. Её взгляд метался по портретам. И вот оно. Та самая фотография, родные черты лица, линия подбородка, глаза. Её руки уже сами полезли в сумку — туда, где у неё лежало маленькое, затёртое фото. Фотография из магловской жизни, из дома, которую она носила с собой с тех пор, как уехала. Потому что иногда, ночью, это было единственное, что удерживало её от тоски. Она вытащила снимок дрожащими пальцами. Сравнила, еще раз и еще раз она сравнивала эти фото. И мир вдруг стал слишком тихим. Она смотрела, как будто не веря глазам, и внутри, глубоко, где-то на самом дне, что-то оборвалось. — Папа… — выдохнула она. Слово прозвучало так, будто она впервые его сказала. Пальцы сжали фото. Боль поднялась резко, горячо, как волна. — Как же так… — прошептала она, и голос сорвался. — Как… Ей хотелось плакать, но слёзы не шли. Вместо слёз была пустота и злость, тяжёлая злость на то, что кто-то решил за неё. На то, что ей пришлось доказывать своё право быть здесь. На то, что её травили. На то, что она глотала обиды, думая, что у неё нет защиты, думая что она не заслужила. А защита.. она… была. Просто ей не дали об этом знать. Все вставало на свои места в ее голове, фамилия в письме, факультет, то как реагировали на нее некоторые люди, палочка которая выбрала ее. Все встало на свои места, пазл складывался как нужно. И вроде бы все хорошо, это не так плохо, но обида, обида была сильнее. Гермиона резко поднялась, едва не уронив книги. — Я… — она сглотнула. — Я не скажу, никому. Это прозвучало как клятва. Она знала: если скажет хоть одному человеку, то правда начнёт жить своей жизнью. А она не могла позволить, чтобы эта правда стала оружием для нее самой, для ее семьи. Сначала — родители. Только они, если кто-то и знает правду это только они. Она опустила взгляд на фото ещё раз. Сомнений больше не было. Ни единого. Это он. Её родной отец. Гермиона с силой засунула фото обратно в сумку, будто прятала не бумагу, а свое сердце. Схватила книги не понимая, какие именно и быстро пошла к выходу. Ноги будто не слушались, голова шумела, а коридоры плыли, как во сне. В один момент она остановилась у стены, прижалась к холодному камню лбом и закрыла глаза. — Дыши, — сказала она себе. — Просто… дыши, все хорошо. И пошла дальше. До гостиной она добралась как-то механически. Там было уже тихо — почти утро , огонь в камине почти догорел. Несколько учеников спали в креслах. Она прошла мимо, не поднимая глаз, и поднялась к своей комнате. В комнате было темно, холодно. Родное по-своему. Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. И только тогда у неё дрогнули губы. — Вы… — прошептала она в пустоту. — Вы знали. Её трясло, но не от холода. От того, что она всю жизнь считала себя одним человеком, а теперь… теперь у неё была другая тень за спиной. Сон не приходил. Не в пять утра, не в шесть. Не когда за окном начало светлеть. Она лежала, глядя в потолок, и мысли бегали кругами, как зверь в клетке. Папа. Морозовы. Вымерли. Нет сведений.