Когда кровь говорит

Они вернулись в Колдовстворец так, будто и не уезжали. Пахло камнем, дымом и холодом, который здесь не казался врагом, а скорее частью школы, её дыханием. Где-то в коридоре грохнули двери, кто-то смеялся слишком громко, и эхо разлетелось по лестницам, как птица. Гермиона шла рядом с Катей и всё ещё ловила в себе странное чувство: будто она вернулась не просто в школу, а в роль. В привычную оболочку. В выражение лица, которое выучила лучше заклинаний: ровное, спокойное, “я справляюсь”. Катя ткнула её локтем. — Ты сейчас опять уйдёшь в свои мысли? — Я? — Гермиона моргнула. — Нет. — Врёшь, — фыркнула Катя. — Но ладно, сегодня мы тебя спасём. Вечеринка. Гермиона замедлилась. — Какая ещё вечеринка? Сергей, который шёл впереди с Артёмом, обернулся, как будто это было само собой разумеющееся. — Маленькая вечеринка, никаких масштабов. Просто… чтобы год начался нормально. Артём ухмыльнулся: — И чтобы ты не сбежала обратно в библиотеку в первые же два часа. — Я не… — Гермиона, — Катя подняла палец, — не спорь, ты — именно та, кто “не”, а потом “ой”, а потом “я случайно”. Гермиона хмыкнула, но промолчала. Внутри у неё щёлкнуло странно тёплое: они не давили, они просто не отпускали. И это, как ни странно, спасало ее. Вечером гостиная Мороза стала шумнее, чем обычно. Не так, чтобы как в клубах, нет. Просто кто-то притащил сладости, кто-то — настойки, кто-то — магические снежки, которые при касании оставляли на коже холодный узор и исчезали, как если бы их никогда не было. Гермиона стояла у камина, наблюдая, как Сергей спорит с Артёмом, кто “первый добрался до общих запасов” и как Катя уже успела переругаться с какой-то девчонкой из старших из-за того, что та заняла “их” кресло. — Это… нормально? — тихо спросила Гермиона у Кати, когда та наконец присела рядом и перевела дыхание. — Я имею в виду… алкоголь. Катя посмотрела на неё так, будто Гермиона спросила, нормально ли зимой снег. — Ты опять включила англичанку. — Я не “включила”. Я реально не понимаю. Катя пожала плечами: — Смотри. Тут половина людей — из семей, где либо всё можно, либо ничего нельзя. И то, и другое одинаково ломает голову. А подростки… — она кивнула на парня, который уже рассказывал что-то слишком громко и слишком смело. — подростки всегда найдут способ доказать, что они “взрослые” и знают лучше, что им делать. — В тринадцать? — В тринадцать особенно. Гермиона нахмурилась: — И откуда у вас эта… привычка? Сергей, услышав, рассмеялся и вмешался: — О, началось, сейчас будет лекция. — Не будет, — отрезала Гермиона, но без злости. Артём подмигнул: — Просто пей чай и не смотри. А то у тебя лицо такое, будто ты сейчас всем выдашь дисциплинарное взыскание. — У меня нормальное лицо. — У тебя лицо “я сейчас составлю отчёт”, — добил Сергей. Катя фыркнула в кулак. Гермиона чуть улыбнулась — и в этот момент почувствовала, что кто-то смотрит на неё. Поворачивать голову не хотелось. Но она повернула. Роман Чернов стоял у противоположной стены, прислонившись плечом, будто хозяин этой гостиной. Он держал стакан в руке и наблюдал — не за толпой, не за музыкой, а конкретно за ней. Гермиона встретила взгляд — и не отвела. Роман усмехнулся и двинулся ближе. Катя сразу напряглась. — Только не он — Не реагируй, — тихо сказала Гермиона. Сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Роман остановился рядом так, будто они знакомы давным-давно. — О, — протянул он. — Грейнджер. Как каникулы у.. — он сделал паузу и улыбнулся, — у твоих маглов? Катя резко поднялась: — Чернов, иди… Гермиона подняла ладонь. Не резко, а спокойно. И Катя… замолчала. Это было непривычно: Гермиона не вспыхнула и не напугалась, она просто стояла, как человек, который заранее решил — ты не получишь мою реакцию. — Каникулы нормальные, — сказала Гермиона ровно. Роман склонил голову: — Нормальные? Для таких, как ты? Смешно. Он приблизился чуть-чуть, чтобы услышала только она: — Ты всё равно не своя здесь и все это знают. Гермиона моргнула. Один раз. — Ты закончил? — спросила она. Роман ожидал чего угодно: злости, слёз, оправданий. Но не этого. — Что? — Ты закончил говорить? — повторила она тем же тоном. Роман открыл рот, будто хотел сказать что-то резкое. Но секунду не нашёлся. Потом усмехнулся — уже не так уверенно. — Тебя, видимо, научили держать язык. — Нет, — Гермиона чуть наклонила голову. — Я просто поняла, что ты не стоишь моей энергии. И это было произнесено так спокойно, что Сергей, стоявший позади, тихо прыснул от смеха. Роман дёрнулся, как от пощёчины. — Ты… — он запнулся, а потом, с привычной злостью: — Ладно, пей дальше пока можешь это делать. Он ушёл — не эффектно, не победно. Просто ушёл. Катя медленно опустилась обратно и посмотрела на Гермиону так, будто та сейчас подняла стену в один вздох. — Ты что, реально не закипела?— Катя выдохнула. Гермиона посмотрела на неё и вдруг честно сказала: — Я устала. Артём кивнул, будто понял больше, чем она сказала. — Это самое страшное. Сергей поднял свой стакан: — За то, чтобы он наконец отстал. Гермиона вздохнула, но позволила себе маленькую улыбку. — За это… можно. И вот так, совершенно неожиданно, она сделала глоток. Тёплое жгучее стекло прошло внутрь и Гермиона поймала себя на мысли: да, русские подростки действительно странные. Но сейчас ей не хотелось быть правильной. Ей хотелось быть живой, а живой она себя чувствовала именно с ними и именно тут. Позже, ближе к полуночи, Катя ушла с ней в комнату. Комната Гермионы была маленькой, аккуратной, как всегда. Здесь всё стояло на местах: книги ровными стопками, пергаменты сложены, перо в стакане. Катя плюхнулась на кровать, сбросив сапоги. — Я всё. Я больше не могу сидеть среди этого хаоса. Мне нужна тишина, а у тебя она хотя бы есть, поэтому мы будем сидеть здесь. Гермиона усмехнулась и села на стул. — Ты устала? — Я устала от людей, которые думают, что могут говорить что хотят, — Катя посмотрела ей в лицо, прищурилась. — И я устала видеть, что ты притворяешься. Гермиона на секунду замерла. — Я не притворяюсь. Катя молча подняла брови. Гермиона выдержала пару секунд, потом сдалась: — Ладно. Притворяюсь. Катя кивнула: — Вот. А теперь скажи честно: что с тобой? Гермиона отвела взгляд к окну. За стеклом метель рисовала белые полосы. — Я не знаю, как говорить, — сказала она тихо. — Как есть, — Катя села ровнее. — Я не профессор, я не буду тебя экзаменовать в первую очередь я твоя подруга. Гермиона усмехнулась без радости: — А иногда ощущение, что все вокруг именно это и делают. Катя кивнула: — Потому что тут любят так делать, тут все живут в системе “кто ты по крови”, “кто твоя семья”, “кому ты должна”. Гермиона сжала пальцы на колене. — У меня… есть причины быть осторожной, — сказала она наконец. Катя не спросила “какие”. Не подтолкнула. Она просто сказала: — Тогда я скажу тебе своё, ты изменилась и это не плохо. Просто ты стала другой. — Я знаю. — И это страшно? Гермиона закрыла глаза. — Это… как будто тебя развернули лицом к зеркалу, о котором ты даже не знала, — сказала она медленно. — И теперь ты видишь себя, но не понимаешь, где ты настоящая. Катя молчала. Потом тихо спросила: — Ты одна с этим? Гермиона открыла глаза и посмотрела на Катю. — Да. Катя встала и подошла ближе, села рядом на край стула, взяла её руку — просто так, без драм. — Тогда слушай, — сказала Катя. — Ты не обязана рассказывать всё. Но ты обязана помнить: ты не одна у тебя есть мы, даже если мы не знаем деталей. Гермиона сглотнула. — Спасибо. Катя фыркнула, чтобы не расплакаться: — Не благодари. Лучше скажи: ты реально научилась не реагировать на Чернова или тебе просто было… всё равно? Гермиона чуть улыбнулась. — Не всё равно. Просто… я больше не хочу, чтобы он управлял мной. Катя кивнула с уважением: — Вот это уже похоже на тебя. Они говорили до полуночи о ерунде, о преподавателях, о том, кто в этом году “вляпается первым”, о том, что снег в Колдовстворце пахнет иначе, чем дома. Гермиона даже пару раз рассмеялась — по-настоящему. И когда Катя ушла к себе, Гермиона впервые за долгое время легла спать не с комом в горле, а с ощущением: я выдержу. Понедельник. Первый день после каникул, наверное самый тяжелый. Они встретились в гостиной вчетвером ещё до завтрака. Сергей вышел сонный, с растрёпанными волосами и видом аля “я ненавижу жизнь”. — Зачем людям утро? — пробормотал он. Артём хлопнул его по плечу: — Чтобы ты страдал. Катя поправила шарф: — И чтобы преподаватели могли говорить свои речи. Гермиона посмотрела на них и вдруг поймала себя на мысли: вот оно. Мой дом здесь. Не стены — люди. В зале было шумно. Столы ломились от еды, но почти никто не ел нормально: все переговаривались, смеялись, обменивались слухами. Когда появился директор, зал постепенно затих. Речь была ожидаемой: про дисциплину, про расписание, про то, что “вторая половина года будет насыщенной”, про “честь факультетов”. — Слышишь? — прошептал Сергей, наклонившись к Гермионе. — “Насыщенной” — значит кто-то точно пострадает. — Ты всегда такой оптимист, — тихо сказала Гермиона. — Реалист, — поправил он. Катя закатила глаза, но улыбнулась. После завтрака все потянулись в коридор, где вывесили расписание. Толпа была плотная, кто-то ругался, кто-то толкался, кто-то пытался “случайно” закрыть собой нужный лист. — Нашёл! — Артём протолкался первым. — мороз, второй курс! Гермиона подошла ближе, пробежалась глазами — и замерла. Среди обычных предметов было то, что её ударило прямо в грудь, тихо и точно: Основы ведьминского ремесла. Она не моргнула. Не выдала. Только почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть сжалось — знакомый холод, едва уловимый. Катя заметила её паузу. — Ты что там увидела? — Новый факультатив, — сказала Гермиона ровно. Сергей вытянул шею: — “Ведьминское ремесло”? — он прыснул. — Это что, урок “как правильно проклинать соседа”? Артём хмыкнул: — Или “как варить компот, чтобы он сам варился”. Катя засмеялась. Гермиона заставила себя улыбнуться. — Это факультатив для общего развития, — сказала она спокойно. И это было важно: никто не должен был услышать, как сильно эти слова для неё значат. — А первая пара у нас… — Артём скользнул взглядом по расписанию. — О, смотри. У нас сейчас окно. А это… первым стоит. Катя посмотрела на Гермиону: — Ты пойдёшь? Гермиона сделала паузу ровно на секунду. Потом кивнула. — Пойду. — Ого, — Сергей поднял брови. — Гермиона добровольно идёт на факультатив. — Я просто люблю учиться, в этом нет ничего плохого, — отрезала она. Катя усмехнулась: — Да-да. Конечно. Аудитория “ведьм” была не похожа на обычные классы. Там не было привычных парт рядами. Был круг. Невысокие столики, свечи , толстые книги и запах трав — терпкий, спокойный. Людей пришло не так много. И это сразу бросалось в глаза: здесь не было толпы ради баллов или “прикола”. Здесь были те, кто пришёл по причине. Гермиона села ближе к краю. Не в центр, не на показ. Просто наблюдать. Преподавательница вошла спокойно. Женщина лет сорока, с серыми глазами и голосом, который не повышался — он просто заставлял слушать. — Здесь не учат “колдовать красиво”, — сказала она вместо приветствия. — Здесь учат понимать, что магия — это не только палочка. И не только слова. Несколько учеников переглянулись. — У кого есть палочка — хорошо, — продолжила она. — У кого нет — тоже хорошо. Потому что ведьминское ремесло начинается там, где заканчивается попытка впечатлить. Гермиона не шевельнулась. Но внутри у неё что-то отозвалось. — Первое правило, — сказала преподавательница. — Вы не делаете ничего из страха. Второе — вы не делаете ничего из злости. И третье — вы не делаете ничего “просто так”. Она прошла по кругу взглядом. — Кто пришёл ради интереса — оставайтесь. Но помните: интерес — это дверь. А дверь всегда ведёт куда-то. Гермиона опустила глаза на свои руки. Она не хотела двери, но дверь уже была. Урок был спокойный: история ремесла, понятие “веса слова”, базовые принципы ритуалистики. Никаких демонстраций. Никаких “вау”. И, странно, именно это успокаивало. Гермиона вышла с занятия тихо, будто внутри неё выровняли одну линию. Вечера стали другими. Она продолжала заниматься окклюменцией — осторожно. Без фанатизма. Но регулярно. В зеркале ловила своё выражение лица и училась “закрывать”. Не эмоции — вход. Она решила для себя, что разум ее это библиотека, и самые сокровенные воспоминания, она прятала дальше всех, а стены закрывала железными вратами и у нее это начало получаться более менее чем нормально. Иногда она пыталась легонько коснуться чужого разума — не влезть, не рвать, а ощутить границу. И это у неё получалось. Слишком легко, и слишком сложно для ее головы. Это её пугало. Поэтому она делала это редко и осторожно, как будто держала в руках острый нож: полезно, но опасно. А со сном… сон наконец стал приходить. Не идеальный, не всегда. Но приходить. И однажды, спустя несколько недель, Гермиона проснулась и вдруг поняла: она больше не живёт на грани. Она живёт в ритме и этот ритм ей нравиться. Два месяца пролетели. Без громких событий — но с мелкими победами: она не реагировала на Романа, она держала себя, она училась и не сгорала. Она стала сильнее — не потому что “стала другой”, а потому что научилась не ломаться каждый раз. И где-то в этом ритме, однажды вечером, сидя у окна, Гермиона поймала себя на простой мысли: Лето — это ещё далеко. И Тео… тоже, она слишком сильно привязалась к этому мальчишке за время каникул. Но обещание есть и они обязательно встретяться. А значит — будет ещё одна точка, где можно будет выдохнуть.