Глава семьи Сано

      Первый месяц нового мирного, каким мог быть, порядка был похож на попытку приручить дикобраза, поселив его в комнате с надувными шариками. Весна бушевала за окном, а в доме Сано установился свой, особый климат, главной погодной аномалией в котором был Изана. Он не «существовал тихо». Он присутствовал. Колюче, молчаливо, но настойчиво. Комнату в додзё он превратил в свою крепость: идеальный, почти болезненный порядок; постель, заправленная с такими углами, что можно было порезаться; и атмосфера такого ледяного отчуждения, что даже залетевшая муха, казалось, замирала в воздухе.       На совместные завтраки он являлся точно по звонку ложки о край кастрюли, который издавал Мансаку. Садился на свой стул — четвёртый слева, он выбрал его сам в первый же день и с тех пор никто не смел занять — и погружался в методичное уничтожение порции, не глядя ни на кого. Если Эмма, сияя, ставила перед ним лишнюю порцию омлета со словами «Изу-ни, ты же растешь!», он, не поднимая глаз, бурчал в ответ:       Не надо. Сам возьму, если надо.       Но омлет съедал. Весь.       Майки отреагировал на появление «дикобраза» не игнорированием, а повышенной драматизацией собственной персоны. Он стал громче смеяться, больше дурачиться с Шиничиро, будто пытаясь доказать, что вот это — настоящая семья, а тот, в углу — так, мебель. Он комментировал всё, что делал Изана, с убийственным сарказмом, на который, впрочем, не получал ответа.       — О, смотрите, метла в его руках! Это что, новый вид оружия? — мог сказать Майки, когда Изана подметал двор.       Изана в ответ лишь чуть сильнее вжимался в плечи и продолжал мести, вырисовывая веником такие идеально прямые линии на песке, будто размечал территорию для невидимой дуэли.       Мансаку парировал эти выпады с каменным спокойствием.       — Майки, — раздавался его голос с веранды, где он чистил картошку. — Если у тебя столько энергии на комментарии, значит, дров для бани ты напилишь в два раза больше. Прямо сейчас.       — Но деда!..       — Сейчас. Изана, когда закончишь, проверь, ровно ли он сложил поленья. Не ровно — пусть перекладывает.       Изана в ответ лишь издавал нечто среднее между кряхтением и «хорошо», что можно было трактовать как согласие. Майки же фыркал, но шёл пилить дрова, бормоча под нос что-то нелестное о заговоре стариков и дикарей.       Вечера «тишины и дела» стали главным полем битвы, где оружием были не кулаки, а упрямство. Майки, обязанный делать уроки, корпел над ними с таким видом, будто разминировал бомбу, и постоянно пытался «случайно» толкнуть локтем Изану, сидевшего рядом и выводившего иероглифы.       Изана не толкался в ответ. Он просто отодвигал свою тетрадь на сантиметр и продолжал писать, но его рука сжимала ручку так, что костяшки белели. Однажды Майки, делая вид, что тянется за ластиком, смахнул баночку с тушечницей Изаны на пол. Чёрные брызги оставили на татами грязные звёзды.       Воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели на лужу. Изана медленно поднял голову и посмотрел на Майки. Не со злостью. С ледяным, безразличным презрением, от которого у Майки по спине пробежали мурашки.              — Ну и? — с вызовом, но уже без прежней уверенности, произнёс Майки.       Изана не ответил. Он молча встал, вышел, после вернулся с тряпкой и тазом с водой. Он оттирал пятно с таким сосредоточенным, почти ритуальным усердием, будто стирал с лица земли саму суть произошедшего, не удостаивая виновника даже взглядом — явно в этот момент представляя лицо Майки.       Это молчаливое игнорирование, эта демонстрация того, что Майки не стоит даже его гнева, ранила хуже любой драки. Майки сидел, красный от бессильной ярости и странного, нового для него чувства — стыда.       Мансаку, наблюдавший за сценой из своего кресла поверх газеты, не стал ругать Майки. Он просто констатировал:       — Раз устроил беспорядок — поможешь отмыть дочиста. И завтра весь пол в додзё за тобой. С Изаной. Он покажет, как это делается правильно.       — Что?! С ним?!       Майки демонстративно указал пальцем на Изану. После быстро опустил, вспомнив слова дедушки о «дурном тоне».       — С ним. Может, научишься хоть чему-то полезному, кроме как пакостить. — и, обращаясь к Изане, который уже заканчивал уборку, добавил: — Изана, покажешь ему. И проследишь. Если сделает плохо — переделывать будете вместе. Понятно?       Изана снова крякнул своё «хорошо», поставил на место таз с тряпкой и вернулся к своим иероглифам, как будто ничего не произошло. Но в уголке его губ, когда он отвернулся, дрогнула едва заметная, язвительная складочка. Впервые. Он только что выиграл раунд, даже не ударив. Просто сохранив лицо.       А Мансаку, пряча улыбку в усы, подумал, что процесс, хоть и идёт со скрипом, но идёт. Дикобраз пока не даёт себя гладить, но уже перестал выпускать иглы по любому поводу. И даже начал потихоньку изучать правила игры в этом новом, странном вольере под названием «семья».       

***

      Интеграция Изаны в хозяйственную жизнь дома приняла характер холодной, но эффективной военной операции, где Мансаку выступал в роли главнокомандующего, а все остальные — не всегда послушными, но подконтрольными частями. Он не пытался их «помирить» или «сдружить». Он давал им общие, невыполнимые в одиночку задачи. Например, заготовка дров на зиму.       — Изана — размечает и держит полено. Майки — рубит. Шиничиро — складирует. Я — контролирую качество. Начинаем.       Первые десять минут были комедией абсурда. Изана ставил полено с микронной точностью. Майки, раздражённый этой педантичностью, бил топором с таким остервенением, что щепки летели во все стороны, а Шиничиро носился между ними, пытаясь и убрать щепки, и успокоить Майки, и не задеть Изану. Мансаку сидел на чурбаке, попивал чай и изредка бросал реплики:       Манджиро, ты дрова рубишь или ландшафт земли меняешь?       Изана, если будешь держать полено так близко к сколу, останешься без пальцев. Думай головой, она не для красоты дана.       Шиничиро... Смотри, не споткнись.       Через час руки у всех гудели, спина была мокрой, но перед дровяным сараем выросла аккуратная поленница. Не идеальная, но прочная. И что важнее — в процессе они, хоть и с руганью и фырканьем, научились предугадывать движения друг друга. Майки понял, что Изана не будет дергать полено в последний момент. Изана уяснил, что после третьего удара Майки нужно отскочить, потому что тот обязательно промахнётся и ударит по земле. Шиничиро, видя это немое взаимодействие, впервые за долгое время позволил себе просто работать, а не быть вечным миротворцем.       Финансовые реформы Мансаку тоже шли полным ходом, принося в дом не столько деньги, сколько чувство нового, странного порядка. Магазин «S.S MOTOR» теперь работал не «когда Ками пошлёт клиента», а по расписанию, составленному дедом. Шиничиро ремонтировал, а Мансаку вёл переговоры и учёт, заставив внука завести толстый гроссбух.       Каждая гайка — на счету. Каждый литр бензина тоже. Не записал — считай, украл у семьи.       Шиничиро, сначала ворчавший, что это лишняя морока, к концу месяца с удивлением обнаружил, что у него не только хватает на покрытие самого жёсткого кредита, но и остаётся на новую пару рабочих перчаток и даже на пирожные для Эммы. Это было маленькое, но ошеломляющее чудо.       Пирожные Эмма, кстати, разделила на всех поровну, положив ещё и кусок Изане со словами: «Это тебе, ты тоже работал». Изана смотрел на кремовую розочку, будто на артефакт с другой планеты, но в итоге съел. Молча.       Вечера «тишины и дела» постепенно перестали быть пыткой. Они стали... рутиной. Даже Майки, скрепя сердце, начал делать уроки, потому что иначе дед заставлял его переписывать конспекты Изаны, который имел жуткий, но разборчивый почерк.       Раз головой думать не хочешь, хоть руку набей, — ворчал Мансаку.       Изана же, к всеобщему изумлению, оказался не просто грамотным. Он схватывал математику и английский с пугающей скоростью. Однажды Шиничиро, мучаясь с расчётом детали, невольно пробормотал вслух формулу. Изана, сидевший напротив, не поднимая головы, тихо выдал ответ. Правильный. Шиничиро замер с карандашом в воздухе.       — Откуда ты?..       — В приюте была старая книга, — буркнул Изана, как будто извиняясь. — Делать было нечего.       С тех пор Шиничиро, преодолевая неловкость, начал иногда спрашивать у него совета. Изана отвечал скупо, но по делу. Между ними завязалось странное, молчаливое сотрудничество, основанное не на родстве, а на взаимной полезности. Майки наблюдал за этим, хмурясь, но уже без прежней ярости. В его голове, видимо, происходила сложная переоценка: если этот дикарь полезен Шиничиро... то, может, он не совсем бесполезный придаток?

***

      Перелом, если его можно так назвать, случился не на эмоциональном фронте, а на кухне. Мансаку, уставший от вечных споров о том, кто что недоел и кто посуду не вымыл, ввёл дежурства по столовой. График висел на холодильнике, составленный с педантичностью тюремного надзирателя.       Понедельник/среда — Шиничиро и Эмма. Вторник/четверг — Майки и Изана. Пятницу/субботу оставил за собой, а воскресенье — общая уборка.       Первая неделя дежурства Майки и Изаны грозила закончиться пищевым отравлением или, как минимум, голодной смертью. Они функционировали как два независимых, враждебных государства на одной территории. Майки, считавший себя королём яичницы, пытался командовать:       Поставь воду кипятить!       Изана игнорировал его, методично нарезая овощи для супа с таким видом, будто проводил хирургическую операцию — или, того хуже, «проверял» домашнее задание по Английскому у Майки, где из разборчивых слов была только дата. Возникла ситуация с двумя кастрюлями на одной конфорке. Молчаливая толкотня. Шиничиро, наблюдавший из-за двери, уже приготовился к взрыву.       Но взрыва не последовало. Раздался лишь хриплый, сдавленный голос Изаны:       — Ты... мешаешь.       — Сам ты мешаешь! — огрызнулся Майки, но кастрюлю подвинул.       Изана, не глядя на него, протянул ему пачку лапши.       — Вари. Я приготовлю бульон.       Это был не мирный договор. Это было боевое перемирие ради выполнения миссии. Грубое, нелепое, но хоть какое-то.       Они не разговаривали. Они обменивались односложными репликами и предметами, как шпионы на нейтральной полосе: «Соль»; «Дай лук»; «Помешай».       Суп получился странным на вкус — Майки переборщил с перцем — но съедобным. И что важнее — приготовленным вместе. Мансаку, пробуя, поморщился, но кивнул:       — С голоду не умрём. На следующей неделе сделаете лучше.       Самым неожиданным открытием стал навык у Изаны — чинить сломанное.       Просто руки у него растут не из... — было начал высказывать своё мнение Майки, но прикусил язык под строгий взгляд дедушки.       В общем, однажды заел замок в двери додзё. Мансаку поковырялся в нём отвёрткой, пробурчал что-то про «новые замки — говно» и ушёл за инструментом. Пока он ходил, Изана, наблюдавший за процессом, молча подошёл, взял со стола скрепку, согнул её особым образом и через три секунды щёлкнул замком. Дверь открылась. Все замерли.       — Где научился? — спросил Шиничиро, поражённый.       Изана пожал плечами, глядя в сторону.       — В приюте. Иногда двери захлопывались.       Майки фыркнул:       — Уголовнику пробиваться.       Но в его тоне было больше привычной колкости, чем настоящего презрения.       С тех пор за Изаной закрепилась слава «мастера на все руки, который может починить всё, что сломал Майки».       Сломанный стул, западающая форточка, глючащий пульт от телевизора — всё это ложилось перед ним с немым укором. Изана чинил. Молча, сосредоточенно, иногда ворча себе под нос на плохое качество сборки. Майки сначала крутился рядом, язвил, потом просто наблюдал, зачарованный точностью движений этих тонких пальцев. Однажды он, ломая четвёртую за неделю деревянную тренировочную лапу, вдруг отнёс её не Шиничиро, а прямо в комнату Изане.       — Вот. Сломал. Можешь?       Изана взглянул на него, потом на сломанную лапу. Взял. Осмотрел. Кивнул.       — Завтра.       И на следующий день вернул её Майки — починенную, да ещё и с дополнительной обмоткой на рукоятке, чтобы не скользила. Майки покрутил её в руках, что-то пробормотал неразборчивое — похожее на «спасибо», но слишком тихо, чтобы быть уверенным — и ушёл тренироваться.       С тех пор поломки в доме стали уменьшаться. Не потому что Майки стал аккуратнее. А потому что ему теперь было кого озадачивать своей разрушительной силой, и в этом был странный, извращённый смысл.       Эмма в этой новой «экосистеме» расцвела. Она стала негласным дипломатом и снабженцем. Она знала, что Изана любит яблочный сок, а Майки — апельсиновый, и всегда ставила на стол оба пакета. Она замечала, когда у Изаны кончались чистые носки, и незаметно подкладывала новые. Она же первой начала использовать в речи странное, гибридное обращение к ним обоим:              Май-ни, Изу-ни, идите ужинать!       И что поразительно — оба откликались. Пока ещё не одновременно и не с радостью, но откликались. Для неё они уже были просто братьями — один шумный и колючий, другой тихий и колючий. Разница была лишь в громкости. А Мансаку, видя, как его внучка с лёгкостью маленькой девочки перешагивает через барьеры, которые взрослые мужчины возводят годами, лишь хмыкал себе в усы и поправлял газету. Дети, оказывается, иногда умнее стариков.

***

      Главным полем битвы, как ни странно, оказалось не додзё и не кухня, а ванная комната и туалет. Мансаку, человек старой закалки, ввёл железное правило: чистота в этих помещениях — святое. И следил за этим с фанатизмом священной инквизиции. Дежурство по санузлу было самым нелюбимым и самым унизительным, по мнению Майки, занятием.       И вот, в одну из его дежурных недель, Мансаку устроил внеплановую проверку. Протёр белым носовым платком край раковины — платок посерел. Посмотрел на плитку в душе — разводы. Его лицо стало подобно гранитной глыбе.       — Манджиро, — произнёс он ледяным тоном. — Это что?       — Это... Чисто! — заявил Майки, но уже без обычной бравады.       — Это не чисто. Это — позор для самурая. Тот, кто не может содержать в чистоте место своего очищения, не может содержать в чистоте свои мысли. Завтра уборка за тобой. С Изаной. Он тебе покажет, как это делается.       Майки взвыл.       — С ним?! Да я лучше сам десять раз перемою!       Мансаку покачал головой.       — Именно с ним, — неумолимо парировал Мансаку. — Потому что ты, очевидно, не умеешь. А он — умеет. В приютах санобработку проводят жёстко. Он знает стандарты. Учись.       На следующий день после школы Майки и Изана стояли в ванной, вооружённые тряпками, щётками и едкой химией. Воздух висел густой, наполненный ненавистью и запахом хлора. Изана, не говоря ни слова, продемонстрировал систему. Не просто «помой». Он показал последовательность: сначала унитаз, потом раковина, потом ванна, потом пол. Показал, как оттирать налёт у основания крана специальной маленькой щёткой. Как мыть плитку сверху вниз, чтобы разводов не было. Как после всего насухо вытирать все поверхности.       — Это что, армия? — язвил Майки, но руки его уже повторяли движения.       Изана пожал плечами.       — Хочешь, чтобы дед снова платком проверял?       Майки не хотел.       Они работали в гробовом молчании, прерываемом только шумом воды и скрежетом щёток. И тут Майки, оттирая особенно стойкое пятно на кафеле, неловко дернулся и опрокинул ведро с мыльной водой себе на ноги. Он стоял, облитый с головы до ног, в луже, с лицом, выражавшим такую чистую, неподдельную ярость на несправедливость бытия, что это было почти комично.       Изана посмотрел на него. И... фыркнул.       Не смех. Короткий, сдавленный звук, больше похожий на выдох кошки, но неоспоримо — звук презрительного веселья. Майки застыл, обводя его убийственным взглядом.       — Ты... ты чё ржёшь?!       — Сам виноват, — буркнул Изана, отворачиваясь, но уголки его губ всё ещё дёргались. — Тупица.       — Ах ты, дикарь паршивый! — взревел Майки и, недолго думая, швырнул в него мокрой тряпкой.       Тряпка шлёпнулась Изане прямо в грудь, оставив мокрое пятно.       Воцарилась секундная тишина. Потом Изана медленно поднял свою тряпку, окунул её в ведро и метким, хлёстким движением запустил обратно. Мокрая ткань звучно шлёпнулась Майки по лицу.       И... Началась. Началась водно-тряпочная война. Они, забыв про возраст, про вражду, про всё на свете, носились по тесной ванной, швыряясь мокрыми тряпками, брызгаясь из пульверизаторов, пока оба не промокли до нитки и не стояли, тяжело дыша, посреди залитого пола, больше похожие на утопленников, чем на грозных хулиганов.       Майки первым не выдержал — он фыркнул, потом хихикнул, а потом и вовсе расхохотался, глядя на Изану, с которого капала вода, а на голове болтался кусок туалетной бумаги, зацепившийся за волосы. Изана не смеялся громко. Он стоял, трясясь от беззвучных конвульсий, с редкой, настоящей улыбкой, искажающей его обычно хмурое лицо.       Их застал на этом месте Шиничиро, пришедший узнать, не убили ли они друг друга. Он застыл в дверях, наблюдая за двумя мокрыми, хохотающими идиотами.       — Вы... всё в порядке?       — Отстань! — почти одновременно гаркнули на него Майки и Изана, и, встретившись взглядами, снова прыснули.       Вечером Мансаку, делая вид, что не замечает их мокрые волосы и странно оживлённые лица, провёл повторную проверку. Протёр платком — платок остался белым. Кивнул.       — Принято. Можете быть свободны, — и, уже выходя, бросил через плечо: — И наденьте сухую одежду, простудитесь. Оба.       Они переоделись. И за ужином в тот день что-то изменилось. Они не стали друзьями. Они даже почти не разговаривали. Но когда Майки потянулся за солонкой, а Изана в тот же момент подвинул её ему, их взгляды встретились не со злостью, а с коротким, почти невидимым кивком понимания. Они прошли через унизительную, дурацкую, мокрую битву и вышли по другую сторону — не победителями, но и не врагами. А сообщниками по несчастью, которых объединил общий враг в лице белого носового платка деда.

***

      Кризис, который устроил не кто иной, как Майки, случился в четверг после школы. Эмма прибежала домой запыхавшаяся, с порванным бантом, и прямо с порога объявила, что её «немножко задержали» старшеклассники, но всё хорошо. «Немножко» обернулось отобранными карманными деньгами и испуганными слезами, которые она пыталась скрыть. Майки, узнав подробности, вскипел моментально. Он не стал дожидаться планов или советов.       На следующий день он, как тень, последовал за сестрой, и когда та же компания снова перекрыла ей дорогу у парка, он вышел из-за угла.       — Эй, твари! — прогремел его голос, ещё ломающийся, но уже полный ярости. — Отвалите от моей сестры! А то мои пацаны вас в асфальт вкатают!       В воздухе повисла ошеломлённая тишина. Хулиганы, пара малолетних переростков, переглянулись.       — Какие ещё пацаны? — усмехнулся один из них.       — Да мы... мы банда! — выпалил Майки, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но отступать уже было поздно. — «Багровые... Грифоны»! Слыхали? Мы по всему району!       Из-за ближайшего дерева раздался короткий, хриплый звук, похожий на то, как давится кот. Это был Изана, которого Мансаку отправил как незаметное прикрытие. Он не выдержал.       Майки обернулся, покраснев от ярости и неловкости.       — Ты?!       Изана, отходя от дерева и с трудом сдерживая новые приступы, выдавил сквозь смех:       — Дурак... «Багровые Грифоны»... Ты хоть в гараже у Шиничиро название-то получше подсмотрел бы. И язык за зубами держать научись.       В этот момент из-за поворота, как воплощение тихой грозы, вышел Мансаку. Он просто шёл по своим делам — точнее говоря, следуя по обычному маршруту стариков — но, услышав громкие голоса, свернул.       Лицо было... Без эмоций. Но точно не доброе.       Он одним взглядом оценил сцену: перепуганную Эмму, зарвавшихся, но уже смущённых хулиганов, Майки с вызовом в позе и Изану, давящегося смехом. Он ничего не сказал. Просто поднял руку, и все, включая хулиганов, инстинктивно замолчали.       — Домой. Все. Сейчас, — произнёс он ровным, не терпящим возражений тоном. Хулиганы, почуяв не детскую угрозу, тут же растворились.       Дома, в главном зале додзё, грянул гром. Мансаку не кричал. Он говорил тихо, и от этого было в сто раз страшнее.       — Манджиро. «Багровые Грифоны». Объясни.       Майки, ёрзая под его взглядом, начал нести околесицу про «просто крутое название», «мы просто тусуемся», «для защиты слабых» и, в попытке оправдаться, брякнул:       — Я вдохновлялся Шиничиро! У него же были «Чёрные Драконы», это круто! Он в гараже собирался, у него всё серьёзно было!       Воздух в зале стал ледяным. Шиничиро, стоявший у стены, побледнел. Мансаку медленно перевёл взгляд на него. В том взгляде не было укора, но была тяжёлая, разочарованная усталость. Он думал, что та страница закрыта. Оказалось, наследие жило и давало ядовитые всходы. Старый гараж, «Чёрные Драконы» — всё это было не прошлым, а миной замедленного действия под их новым укладом.       — Так, — сказал Мансаку после паузы, ударяя ладонью о стол. Звонко, — Значит, так. Шиничиро, я думал, ты всё закончил. Оказывается, ты лишь ушёл в тень, оставив после себя легенды для младшего. Майки, ты не только набрался глупостей и выдумал клоунское название, но и выложил его перед врагами, поставив под удар не только себя, но и сестру. И главное — ты назвал имя брата. Ты его подставил. Изана... — он посмотрел на того, кто уже перестал смеяться. — Ты прав. Он — дурак. Но ты, вместо того чтобы остановить его раньше или просто увести Эмму, просто наблюдал и ржал. Значит, соучастник.       Он развернулся и ушёл в подсобку, вернувшись с двумя небольшими мешочками, набитыми... сушёным горохом.       — Оба. Сюда. На татами. Садитесь в сэйдза, — он указал на пол перед всем семейным алтарём. — И вот вам подушка. На полчаса. Думайте. Майки — о том, что настоящее дело делается тихо, а не криками на перекрёстке. И о том, что не выдают своих. Изана — о том, что умный не просто констатирует глупость, а предотвращает её. Шиничиро... стоишь рядом. Смотришь. Вспоминаешь, к чему ведут твои «подвиги», даже если ты в них больше не участвуешь.       Майки, багровый от стыда и возмущения, плюхнулся на мешочек с горохом и тут же подпрыгнул, скривившись. Изана сел с каменным лицом, но по его щеке дёрнулась жилка. Он сидел, уставившись в пол, и думал не о боли в коленях, а о том, что если он когда-нибудь задумает что-то своё, то это должно быть настолько тихим и незаметным, чтобы даже этот всевидящий старик не учуял.       Хотя... есть ли что-то, что можно скрыть от деда? — мелькнула у него почти паническая мысль.       Эмма же, забыв про испуг, смотрела на эту сцену широко раскрытыми глазами. Драма с хулиганами поблёкла перед спектаклем наказания братьев. А потом она решила, что надо будет тайком принести им после ужина по мандаринке. Чтобы не так обидно было.

***

      Полчаса на горохе растянулись в вечность. Майки извивался, лицо его искажала гримаса то боли, то ярости, то глубочайшего унижения. Изана сидел недвижимо, как каменная статуя, но мелкая дрожь в сжатых на коленях кулаках выдавала внутреннюю бурю. Шиничиро стоял по стойке «смирно», чувствуя, как стыд жжёт его изнутри сильнее любого физического наказания. Он был причиной. Его прошлое, его легенда, которую он считал похороненной, ожила и ударила по самым близким.       Когда Мансаку наконец разрешил им встать, в додзё воцарилась не просто тишина, а гулкая пустота. Майки не смотрел ни на кого, отряхивая штаны с преувеличенным вниманием. Изана молча потер колени, лицо стало вновь застывшей маской.       — Теперь садитесь, — приказал Мансаку, указывая на татами перед собой. — Все. Включая Эмму.       Когда они уселись полукругом, он начал говорить.       — Ситуация, — начал он, — развивается по худшему из возможных сценариев. Враги, даже те же хулиганы, получили информацию: у Майки есть «банда». Название глупое, но это неважно... Важно, что теперь они будут ждать подкрепления. Или, что хуже, пойдут жаловаться своим старшим, у которых банды не глупые. Нас могут воспринять как новую силу, претендующую на территорию. Начнётся война, в которой мы не заинтересованы. Вопрос: как устранить угрозу, которую ты же, Майки, и создал?       Майки бубнил что-то про «да мы их всех...», но голос его потерял всякую уверенность.       — Молчи. Ты уже наговорил. Теперь слушай. Изана, твой вариант?       Изана, не ожидавший вопроса, вздрогнул. Подумав, выдавил:       — Отрицать. Сказать, что это была ложь для запугивания. Но... им уже не поверят.       — Верно, — кивнул Мансаку. — Шиничиро?       — Я... могу поговорить с ними. Объяснить, что это детские фантазии, — неуверенно предложил Шиничиро.       — И подтвердить, что у Майки есть старший брат из «Чёрных Драконов»? Блестяще. Ты хочешь добавить масла в огонь?       Мансаку вздохнул, снял очки и протёр их.       — Значит, будем действовать по-другому. Прямо и жёстко. Завтра после школы, Майки, ты идёшь туда же, где была стычка. Один. Без Изаны, без Шиничиро. Ты находишь тех же ребят и говоришь им следующее, слово в слово: «Вчера я нагнал жопу. Никаких «Грифонов» нет. Это я один. И если у вас есть проблемы — они у вас со мной. А если троните мою сестру ещё раз — у вас будут проблемы с моим дедом. Он не банда. Он — Сано Мансаку, владелец додзё. У него длинная память и короткая речь с теми, кто лезет к его семье». Всё. Больше ни слова.       Все замерли. Майки нервно сглотнул.       — А... а если они не испугаются?       — Тогда, — Мансаку медленно надел очки, и его взгляд стал ледяным, — я пойду с тобой в следующий раз. И мы поговорим с ними по-другому. Но это будет означать, что ты провалил свою первую настоящую миссию по урегулированию конфликта. И последствия будут серьёзнее гороха. Понял?       Майки кивнул, впечатав каждое слово в память.       — Теперь второе. «Багровые Грифоны» и любые другие «банды» в этом доме — запрещены. Категорически. Если хочешь силы для защиты — ищи её здесь, в зале. Если хочешь авторитета — заработай его делами, а не пустыми названиями. Шиничиро, — он перевёл взгляд на старшего внука, — твой гараж отныне — только для мотоциклов и работы. Не для собраний. Не для воспоминаний... Ты понял? Ты — пример. И пример должен быть кристально чист. Если я услышу ещё одно слово о «Чёрных Драконах» в контексте этого дома, мы с тобой серьёзно поговорим.       Шиничиро кивнул, сжав челюсти. Это было тяжело, но справедливо.       — Изана, — Мансаку посмотрел на него пристально. — Ты сегодня проявил смекалку, но не ответственность. С завтрашнего дня ты отвечаешь за то, чтобы Майки не нёс чушь на улицах. Не ябедничать мне. Предотвращать. Если не сможешь — будете нести ответственность вместе. Вы — теперь связка. Как в том дурацком дежурстве по ванной. Один накосячил — плохо обоим.       Изана снова крякнул своё «хорошо», но в его глазах мелькнуло нечто вроде мрачного удовлетворения. Ему дали власть и ответственность над самым неуправляемым элементом системы. Это было... интересно.       Вечером того дня, после ужина, Майки подошёл к Изане, когда тот мыл раковину.       — Эй.       Изана обернулся, ожидая новых издёвок.       — Завтра... не смотри, ладно? — пробурчал Майки, глядя в сторону. — Когда я буду это... говорить им.       Изана с минуту молча смотрел на него. Потом кивнул.       — Не буду. Но если провалишь, дед узнает. От меня.       Майки фыркнул, но кивнул.       — Ладно.       На следующий день Майки выполнил приказ. Сцена была короткой и негероической. Он нашёл тех двоих, выдал заученный текст своим самым угрюмым тоном. Они слушали, переглядывались. Услышав имя «Сано Мансаку», один из них побледнел — видимо, его старший брат когда-то получал в этом додзё по первое число. Они что-то буркнули в ответ и ушли. Быстро. Больше Эмму они не трогали.       Вечером за ужином Мансаку, выслушав скупой доклад Майки, лишь хмыкнул.       — Принято. Теперь можешь есть.       И всё. Никаких похвал. Никаких разборов. Инцидент был исчерпан. Проблема решена не кулаками и не романтикой уличных банд, а холодной стратегией, авторитетом и чётким распределением ролей.       Майки впервые понял, что сила — это не только мышцы и громкое имя. Иногда это — правильные слова, сказанные в нужное время от имени того, кого боятся по-настоящему. А Изана, наблюдая за этим, сделал для себя главный вывод: единственная банда, которая имеет смысл в этом доме — это они сами. И главой в ней был не он и не Майки, а старик, который даже не вставал со своего кресла, чтобы выиграть бой. Это было куда круче любых «Грифонов». И куда страшнее.