Приворожи его

Ты — Габриэль Бортолето. Ты — паутина в углу провинциального бразильского мира, сплетенная из слухов, суеверного трепета и бабушкиных карт таро, которые пахнут ладаном и старческой немочью. Бабушка гадала. Ворожила. Шептала что-то над кастрюлями с похлебкой. А потом умерла, оставив тебе в наследство не шкатулку с деньгами, а сочную, теплую, жирную легенду. Дара нет. Ни-ка-ко-го. Есть только холодный, как кафель в неотапливаемой прихожей, расчет. Люди верят, что у тебя дар. Их вера — твоя валюта. Их надежда — твой двигатель внутреннего сгорания. Ты им продаешь билет в светлое будущее, которое они сами же и выстроят, получив пинок под зад от твоего многозначительного взгляда. И вот к тебе пришел Ландо Норрис. Не местный. Шибучной. Пахнет деньгами, не той липкой мелочью, что оставляют рыбачки, а чем-то другим. Дорогим одеколоном, которым пытаются придушить запах бензина и амбиций. Он вваливается в твою полутемную конуру, где пахнет пылью и прошлым, как слон в посудной лавке собственного бессилия. Он хочет Оскара. Не просто хочет. Он этим "хочет" дышит, это "хочет" стучит кровью в его висках. Мальчик с обложки, который смеется слишком звонко и отходит слишком далеко. Ландо формулирует это как «наладить связь», «укрепить взаимопонимание». Но ты-то слышишь истинный текст, напечатанный у него прямо на сетчатке: «ПРИВОРОЖИТЬ». Он верит в эту хуйню. Верит свято, как ты и рассчитывал. И ты решаешь поднять ставки. Потому что это уже не рыбачка, мечтающая, чтобы муж меньше пил. Это — дичь покрупнее. И плата должна быть соответствующей. Ты не говоришь «секс». Ты говоришь это иносказательно, оборачиваешь в шелковую бумажку мистического ёбаного словоблудия. «Слияние энергий». «Сакральный обмен телесными жидкостями для закрепления эффекта». «Снятие внутренних блоков через физическое единство». Несешь такую пургу, что самому тошно. Но он слушает. Его глаза — два голодных уголька. Он видит в этом часть ритуала. Часть магии. Самый честный наеб в твоей карьере. Конечно, он соглашается. Для него это не похоть. Это — инвестиция. Техническая деталь. Просчитанный ход. Ты почти уважаешь его прагматизм. И вот начинается ритуал. Ты заставляешь его принести что-то личное от Оскара. Он притаскивает фирменный браслет, пахнущий кожаным салоном и чужой успешностью. Ты кладешь его в дешевую жестяную шкатулку, купленную в пятиячейке. Зажигаешь свечи. Ароматические, из секс-шопа. «Морской бриз». Ты ворчишь на ломаном английском, перемешанном с выдуманной латынью, водишь руками над его головой, чувствуя, как он напряжен, как пружина. А потом наступает часть «оплаты». Он раздевается без стеснения, как спортсмен перед забегом. Его тело — это проект. Результат часов в спортзале, диет, дисциплины. Совершенная машина, которая сейчас соглашается на твои прикосновения из-за веры в какую-то ебаную сказку. Ирония висит в воздухе гуще запаха «Морского бриза». Ты ведешь его на застеленный дешевым красным сатином диван — твой алтарь, твой станок. Твои пальцы, на которых нет ни капли магии, только отпечатки от игровой консоли, скользят по его спине. Ты что-то бормочешь, продолжая спектакль. Он пассивен. Он позволяет делать. Он думает об Оскаре. Каждый его вздох, каждый нервный трепет кожи — молитва, обращенная не к тебе, а к тому австралийскому призраку, которого он хочет привязать к себе на энергетический поводок. Ты его трахаешь. Не с нежностью, а с циничной методичностью рабочего на конвейере, собирающего детали в готовое изделие — в этот миф о твоей силе. Он закусывает губу, его глаза остекленевшие, устремлены в потолок, где плесень расползается причудливыми узорами. Ты кончаешь с чувством, что не испытываешь ни оргазма, ни даже простого удовлетворения, а только кисловатый привкус абсолютной, тотальной власти. Власти над телом, над разумом, над надеждой. Он верит, что сейчас внутри него запускается твоя программа любви. На самом деле внутри него запускается только твоя сперма и смутное, неуловимое чувство стыда, которое он тут же давит, как назойливую муху, силой своего желания. Все кончено. Он встает, отряхивается, как пес после купания в грязной луже. — И это сработает? — спрашивает он, голос хриплый, лишенный всякой игривости, чистый бизнес. — Энергии связаны, — бормочешь ты. — Процесс пошел. Можешь идти. Он кивает, одевается. На прощанье оставляет на твоем комоде пачку денег — сверх «оплаты». Чаевые магу. Он уходит, и его шаги по скрипучей лестнице звучат как барабанная дробь, отбивающая такт его фанатичной веры. Ты остаешься один. Смотришь на потолок. Оскар Пиастри, где бы он ни был, даже не подозревает, что стал разменной монетой в этом абсурдном, грязном ритуале. А Ландо уходит во тьму, полный надежды, с твоей ложью, пульсирующей у него в голове, как доброкачественная, но живучая опухоль. И ты — Габриэль Бортолето. Не гадалка. Не маг. Ты — режиссер дешевого, одноактного театра абсурда, где зритель сам платит за билет, сам играет главную роль и сам пишет себе хэппи-энд в своей изможденной, верящей в чудеса голове. И занавес никогда не опустится. Пока есть такие, как Ландо. Пока есть желание верить в то, что твоим желаниям кто-то, кроме тебя самого, может дать скипетр и власть. Ты – Габриэль Бортолето. Ты – дешевый диджей на похоронах чужих надежд, а твоя берлога пахнет теперь не только пылью и прошлым, но и призраком дорогого одеколона, смешанным с запахом его пота и твоего цинизма. Прошло две недели. Четырнадцать дней, за которые он, Ландо, должен был стать центром вселенной Оскара Пиастри. Четырнадцать дней, за которые ты успел потратить его деньги на новую игровую приставку и забыть его лицо, стирая его в памяти, как ненужный карандашный набросок. Дверь выбивает не стук, а удар. Дребезжащий, яростный, как пульс у загнанного зверя. И вот он врывается. Не тот шибучной парень с глазами-угольками надежды. Это другое животное. Это пантера в клетке из собственных несбывшихся ожиданий. Он пахнет не бензином амбиций, а перегаром злости и невысыпа. — Габи, — его голос — это лезвие, проведенное по стеклу. — Ты, блядь, ахуел? Ты пытаешься встать в позу. Принять вид оскорбленного оракула. Раскрываешь рот, чтобы выпустить порцию той самой шелковистой, мистической пурги про «циклы луны», «сопротивление аур» и «необходимость внутренней чистоты объекта воздействия». Твои слова — это бумажные самолетики, которые он сбивает на взлете свирепым, обезумевшим взглядом. — Заткнись, — говорит он тихо, и это страшнее крика. — Заткнись и не рассказывай о своей хуйне. Он. Даже. Не. Посмотрел. В. Мою. Сторону. Не посмотрел, гад! Он швыряет на пол какую-то брендовую кепку, которая отскакивает, как раненая птица. Ты понимаешь, что спектакль «Великий и Ужасный Габриэль» закрыт. Зритель потребовал свои деньги назад, угрожая разнести весь театр к чертовой матери. И в его глазах ты видишь не разочарование, а нечто худшее — сомнение в эффективности продукта. И это опасно. Это может разрушить весь твой бизнес, если он начнет трепаться. Но потом происходит алхимия. Ярость в его глазах не остывает, нет. Она переплавляется. Проходит через стадию белого каления и вытекает с другой стороны расплавленной, липкой, отчаянной решимостью. Он проводит рукой по лицу, и когда убирает ее, там уже не бешенство. Там — холодный, голодный расчет технаря, который не сдаст проект из-за одной неудачной итерации. — Ладно, — выдыхает он. — Ладно, гад. Допустим, я что-то сделал не так. Не так настроился. Не так… повернул задницу. — Он говорит это, словно признавая свою вину в сломанном ритуале. Его вера не умерла. Она просто треснула и теперь требует срочного, более качественного ремонта. — Надо повторить. С самого начала. И сделать все… идеально. На этот раз идеально, понял? Ты стоишь, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он не обвиняет тебя в шарлатанстве. Он обвиняет себя в плохой подготовке к шарлатанству. Это новый уровень абсурда. И ты, ебаный гений адаптации, тут же перестраиваешься. — Энергетический канал, возможно, был загрязнен твоими сомнениями пост-фактум, — вещаешь ты, делая скорбное лицо. — Нужно… больше материала. И полное, абсолютное погружение. Он кивает, сжимая и разжимая кулаки. Он готов. Он готов на все. Его желание — это черная дыра, засасывающая в себя последние крохи здравого смысла. Ты не ведешь его к дивану. Ты указываешь на пол, на потертый персидский ковер, унаследованный от бабули, где узоры стерлись в тех местах, где поколения клиентов стенали о своем жалком существовании. — На землю. Ближе к токам. Разденься. Он повинуется. Его движения резкие, лишенные какой-либо эротики. Это ритуал разоружения. Ты зажигаешь не свечи «Морской бриз», а одну толстую, желтую, вонючую свечу из церковной лавки. Дым стелется тяжелой, удушающей фатой. Ты начинаешь. Твои руки не ласкают. Они исследуют, как скульптор мерзкую глину. Ты говоришь. Ты несешь такую хуйню, что самому хочется захохотать в лицо этой сюрреалистичной пьесе. Ты говоришь о «выравнивании чакр через физический диалог плоти», о «синхронизации сердечных ритмов для создания резонанса в поле объекта». Ты цедишь это сквозь зубы, проводя языком по его ключице, чувствуя, как под кожей бьется его яростный пульс. Он лежит с открытыми глазами, уставленными в потолок. Он дышит ровно, как на стартовой решетке. Он работает. Он выполняет техническое задание. Твои губы опускаются ниже. Ты берешь его в рот не для удовольствия, а как акт символического подчинения, которого он даже не замечает. Он издает короткий, сдавленный звук не наслаждения, а подтверждения работоспособности процесса. Потом ты переворачиваешь его. Он упирается ладонями в ворс ковра, спина — дуга напряженных мышц, холст для твоего лицемерия. Ты плюешь себе на пальцы — твоя «священная влага» — и входишь в него без прелюдий, с одним резким, жестоким толчком. Он вскрикивает, но не от боли. Это звук прорыва, пробития некой воображаемой энергетической блокады. Его ногти впиваются в старый ковер, рвут его нити. И начинается механический, методичный отсчет. Каждый толчок — это не фрикция, а удар молота по раскаленному железу его воли. Ты нашептываешь ему на ухо уже не латынь, а инструкцию: «Представляй его лицо. Чувствуй его кожу. Впускай его в каждую пору». И он, этот ебаный фанатик, зажмуривается, и ты видишь, как под веками бегают его зрачки. Он представляет. Он концентрируется. Он занимается визуализацией, пока его трахает шарлатан на грязном полу. Твое дыхание сбивается. Ты видишь только затылок, сцепленные мускулы плеч. Это уже не секс. Это — инженерное сооружение. Это — попытка построить мост из плоти и лжи к человеку, который даже не подозревает, что стал целью этого безумного, судорожного архитектурного проекта. Ты чувствуешь, как нарастает твое собственное, грязное, отдельное от всего этого удовольствие. Оно приходит от абсолютной власти, от осознания, что ты ебешь не тело, ты ебешь мозг. Ты ебешь саму идею, сам миф, в который он вложился по самую маковку. Ты кончаешь с тихим стоном, который тонет в его прерывистом дыхании. Ты выходишь из него. Он не падает. Он медленно опускается на локти, потом на бок. Лежит, уставясь в стену. На его спине выступает испарина, узоры которой напоминают карту неизвестных, безнадежных земель. Минуту тишины нарушает только треск свечи. Потом он поднимается. Молча. Одевается. Каждое движение точное, выверенное. Он поправил проект. Внес коррективы. Провел повторные испытания. На пороге он оборачивается. Его глаза теперь пустые, выгоревшие. — На этот раз, — говорит он без интонации, — должно сработать. Я все сделал правильно. И он уходит. Ты остаешься на коленях на полу, с затекшими ногами и липкой кожей. Ты — Габриэль Бортолето. Ты только что обслужил клиента высшей категории сложности. Ты не удовлетворил его желание. Ты удовлетворил его потребность верить в то, что он может это желание удовлетворить. Ты — зеркало, которое отражает не лицо, а навязчивую идею. И ты только что отразил ее с утроенной силой. На полу лежит его забытый браслет. Не Оскара. Его собственный. Он выпал в спешке. Ты поднимаешь его. Он тяжелый, холодный, инертный. Самый честный артефакт в твоей коллекции дерьма. Свидетель того, как далеко готов зайти человек, чтобы не признать простую истину: единственное, что ты можешь приворожить нахуй — это себя самого к иллюзии, что все это имеет какой-то, блять, смысл.